В четырех белых стенах

— Поцелуй меня. — Стоп, что? — глаза Достоевского округлились от удивления. — Поцеловать? — Ага, в губы! — Что… — Федор вскинул брови. — Ты с ума сошел? Хочешь, чтобы нас санитарки увидели и наказали? — А мы уйдем в палату. — Там на нас соседи смотреть будут, еще санитаркам расскажут. — То есть, это единственное, что тебя волнует и ты действительно готов со мной поцеловаться? — рассмеялся Осаму. — Да, точно, тебе ведь девушки нравятся, разве нет? — внезапно вспомнил Достоевский. — Я такого не говорил, — и Дазай не врал. — Ладно, пошли в комнату. — Ого, а я думал, ты не согласишься, — удивился Осаму. — Мне интересно. — Интересно что? Между ними повисла тишина. — Каково это — целоваться. Через мгновенье после этих слов, Дазай залился звонким смехом до боли в животе. — Ха-ха-ха, ты ни разу ни с кем не целовался? Вот умора, — продолжал хохотать над ним Осаму. — И? Что в этом смешного? — нахмурился Достоевский. Прежде чем говорить, Дазай вытер с глаз набежавшие слезинки. — Да так. Просто я тебя всего на год старше, а ты даже не целовался ни с кем. Хранил себя для того единственного, а? Девственный цветочек, — снова засмеялся Осаму, пока Федор смотрел на него злыми глазами. — Ну ничего, я тебя всему научу, принцесса. Ты по мальчикам вообще или по девочкам? — Не по кому, — угрюмо ответил Достоевский, всем видом показывая обиду. — Ну все, не обижайся, — погладил его по голове Дазай. — А если честно? — Честно, — серьезно сказал Федор. — Асексуал, что ли? Ну ладно, исправим. — Теперь понятно, почему ты оказался тут, — невозмутимо высказал Достоевский. — Э-эй, обидно вообще-то! — Мне тоже обидно. Они пришли в палату Осаму, и последний, прижав Достоевского к стене, сказал: — Ну все, прости. Благо, все пациенты, лежащие в этой палате, гуляли в коридоре, поэтому никто не видел, чем они занимались. — Можешь расслабиться и ничего не делать, если не уверен. После того, как Федор кивнул, теплые губы Дазая накрыли его собственные, мягко целуя. У Достоевского возникло рефлекторное желание ответить, и он подался навстречу, целуя чужие, такие же обкусанные губы. Язык неожиданно проник внутрь, заставив Федора напрячься от неожиданности, однако он все равно сумел ответить, проходясь по языку оппонента своим. Сердце от волнения билось так быстро, что, казалось, его было слышно обоим. Это было очень странное чувство, такого Достоевский раньше не испытывал. Федор зажмурил глаза от смущения, а щеки приобрели пунцовый оттенок. Дазай мягко отстранился, кусая собственную губу от чувства победы. — А ты ничего так целуешься для первого раза, — отметил шатен, пошло улыбаясь. Голова Достоевского кружилась от волнения, а живот своими тонкими крыльями щекотали бабочки. Он даже испугался этого ощущения, никогда прежде не испытывав ничего подобного. Но, прийдя в себя, он оттолкнул от себя Осаму, закрыв лицо из-за смущения. — Ну чего ты? — убрав руки Федора и подойдя к нему вновь близко, как при поцелуе, надув губы, спросил Дазай. — Не понравилось? — Это было ужасно, — нахмурившись, сцедил Достоевский. — Врешь же, — Осаму провел пальцем по его губе, спускаясь к подбородку, шее и остановившись на груди. — Сердцечко-то колотится, Феденька, — он лукаво улыбнулся, не скрывая своего желания. Щеки Федора вспыхнули и он резко оттолкнул от себя парня, выбежав из палаты. Осаму, несколько удивленный, пошел за ним. Достоевский сидел за столом, его лицо снова стало невозмутимым, как и прежде, но, увидев Дазая, брюнет нахмурился. — Ну чего ты, — Осаму сел рядом с ним. — Не понравилось целоваться? Федор задумчиво отвел глаза. — Ну… — ему было сложно подобрать слова от волнения. — Не то чтобы совсем не понравилось. Просто… ты был слишком настойчив, — Федор снова надулся, скрестив руки на груди. — Ой, подумаешь, я же не насиловал тебя, — усмехнулся Дазай. — Уверен? Это вообще-то тоже можно считать насилием. — Не-а, ты согласился. Достоевский фыркнул в ответ. — Ой, ну все, не обижайся, — Осаму приобнял Федора за плечо, прижимая к себе. — Но ты такой сладенький, — он снова развернул парня к себе, смотря ему в глаза, желая опять склонить его к поцелую, но Достоевский тут же толкнул его, вырвавшись из хватки. — Не трогай меня, извращенец. — Какие мы нежные, — про себя возмутился Дазай. Остаток дня прошел вполне обычно. Они снова весь день мятежно беседовали обо всем и ни о чем. Но эта ситуация не выходила у Федора из головы. Что за странные жесты со стороны Осаму? К чему такие интимные желания? Где-то внутри него закралась небольшая злоба. Почему они все до него домогаются? Или, может, ему показалось, что в действиях врача был какой-то сексуальный подтекст и он все напутал, зря обвинив невиновного человека? Эти мысли въелись к нему в подкорку, фоном проходя сквозь разговоры с его знакомым-извращенцем. Благо, Дазай больше не проявлял никакого нежелательного внимания по отношению к Федору. Но надолго ли? Впереди были выходные, а это значит, что обхода в ближайшие два дня не будет. Достоевский проснулся разбитым после вчерашнего. Он всю ночь не мог уснуть от мыслей про поцелуй с Дазаем. Может, у последнего какие-то чувства к нему? Федор покачал головой, пытаясь стряхнуть это предположение. Такого не может быть, они знакомы всего ничего. На завтраке он, как всегда, сидел с Осаму. Казалось, о вчерашнем никто не вспоминал, но у Федора был неприятный осадок. Он не мог спокойно смотреть Дазаю в глаза, и шатен это заметил. — Что-то случилось? — спросил Осаму, доедая котлету, которая по вкусу была будто из потрохов. — Да нет, ничего, — ответил Достоевский, разминая эту самую отвратительную котлету вилкой. — А мне кажется, совсем не ничего. Давай, говори. Федор выдержал паузу, лишь затем сказав: — Поговорим после завтрака. Дазай вопросительно посмотрел на оппонента, но согласился. После завтрака все пошли в палаты — ждать, когда пройдет уборка. Достоевский уже и забыл, что хотел помогать, но помыв полы лишь раз, его возмутило, что пациенты бесплатно выполняют работу санитарок, а последние вообще не убираются, все сваливая на больных, которые сами соглашаются на это. В этой «больнице» — если ее вообще можно так назвать — не так абсолютно все. Особенно этот мерзкий врач. Разумеется, он был там не единственным: помимо него была женщина, которая, судя по тому, как она орала на пациентов и обещала оставить их на 4 месяца в отделении, была еще хуже. Федор невольно подумал, что, возможно, Николай — еще не так уж и плох. Или нет? Уборка прошла и, словно по часам, они аккурат вместе с Дазаем вышли в коридор, сев на свое любимое место: возле форточки, потому что отделение почти не проветривалось. — Вот бы мне тоже передачки носили, — Вздохнул Осаму, увидев, как один мужчина пошел забирать передачку раньше положенного. — А к тебе почему никто не приходит? Федор несколько удивленно посмотрел на друга. — Думаешь, мне есть кому? — с грустью в голосе спросил Достоевский. — Ну, откуда я знаю. А что, совсем некому? — Некому, — Федор отвернулся, потупившись, и с тоской вздохнув. — А у тебя что, тоже никого нет? — Конечно, я давно от родных съехал, бомжую иногда, в долги влез из-за выпивки. — Мозги себе, наверное, и пропил. — Как грубо, Федя! — А что, разве не так? — Ну-у, может и не совсем, — протянул Дазай. — Я умереть хочу уже давно, еще лет с 12. А пить начал гораздо позже. — Боюсь представить, что у тебя за детство было. — Да нормальное, родителей рано не стало, я жил с дедушкой. Мать на глазах умерла, вот я и задумался, каково это — умереть, — Осаму пытался улыбнуться, но боль в его глазах выдавала истинные чувства. — И это ты называешь нормальным детством? — возмутился Достоевский. Дазай усмехнулся, после чего продолжил: — Дед сейчас старый уже. Я как переехал, так и захожу раз в год на праздники. А у тебя что? — Да так, — тяжело вздохнул Федор, — ничего особенного. Я никогда родителям не нравился. Съехал, как только появилась возможность, и не общаюсь с ними. — Это правильно, лучше от таких родителей съехать и забыть, раз они так к тебе относятся. — Возможно, — подперев подбородок рукой, ответил Достоевский. — Ну, давай не будем о грустном, ты сейчас заплачешь. — С чего бы, — нахмурился Федор. — На себя посмотри, глаза уже на мокром месте. — Не ври, принцесса, я же вижу, как ты вздыхаешь, будто сейчас рыдать начнешь, — засмеялся Осаму. Достоевский недовольно выгнул бровь. — Не называй меня так, — его тон сменился на более холодный. — Ну чего ты, принцесса, что тебе не нравится? Прозвище подстать такому сладенькому мальчику, как ты. — Я сказал не называй. — Ой, ну чего сразу злиться, я и с первого разу понял, — обиделся Осаму, скрестив руки на груди. Что-то внутри закололо от этих слов. Все награмоздилось после вчерашнего случая, разъедало мозг, отравляя мысли, садя росток ненависти в сердце. Он пока мог скрывать свои сомнения, но надолго ли? — А, точно, — внезапно вспомнил Дазай, — ты же обещал после завтрака рассказать, почему такой грустный. Тебя что-то тревожит? Достоевский свел брови к переносице, вздохнув. — Неважно, — стиснув зубы, тихо ответил Федор, после чего встал и пошел к себе в палату, едва сдерживая слезы. Никто никогда не понимал его и не поймет. Осаму не стал того останавливать, оставаясь в недоумении. Всех разогнали на сон час. Как и всегда, Достоевский не мог уснуть, но на этот раз его гораздо сильнее охватила тревожность. Он уже хотел было залить подушку слезами, как вдруг услышал крики: такие же, как когда санитарки издевались над ним в его первый день. — Отпустите, изверги! — истошно кричал незнакомец, его голос едва не срывался. — Я подам на вас в суд! — Ха, подаст он, — послышался мерзкий смех санитарок. — Тащите вязки. По голосу это явно был еще юнец. Но за что его так мучают? Теперь желание уснуть, как все, окончательно пропало. Федор решил выйти в туалет, чтобы хоть немного заглянуть в «наблюдельную» палату, в которой он лежал три недели за непослушание; отличие наблюдательной от других палат в том, что оттуда не выпускают без разрешения и в определенные часы, а санитарки сидят на входе круглые сутки, следя за всеми, кто находится в палате; туда также кладут в качестве наказания. Он шел по коридору как можно тише, чтобы дамы, занятые новеньким, его не услышали. Он заглянул в палату одним глазком, который заслезился от вони, ударившей в нос, и среди спящих дедов он увидел юношу с длинными волосами необычного цвета. «Оригинально» — подумал Федор. Он попытался рассмотреть новенького. Светло-серые глаза были красными из-за слез. Чем-то юноша напоминал Федору плачущего младенца. Но он бы солгал, если бы сказал, что не увидел себя в нем словно со стороны, когда его тоже привязали. Плачь новенького перешел в шепот. — Пожалуйста, отпустите… — жалобно взмолился парень. Его голос был почти подростковым, но хриплым из-за слез. Однако казалось, что он… задыхается? — Отпустим после сон-часа, если успокоишься, — издевательски насмехнулась одна из женщин. Но вдруг новенький и вправду начал задыхаться, заходясь кашлем. — Блять, свалился на нашу голову астматик, — возмутилась пожилая санитарка. Глаза Федора невольно расширились. Эти мучители даже не знали, что он астматик, но довели его до приступа. Почему такие садисты работают в больнице и калечат людей еще больше? Ему и самому стало тяжело дышать, от того, как сотрудницы просто смотрят на новенького и бездействуют — А ты еще что тут делаешь? — появившись из ниоткуда, рявкнула самая матерая из санитарок, напугав Федора так, что он вздрогнул от неожиданности. — Марш в палату! — Я в туалет шел, — отмазался Достоевский. — Так шуруй, что ты в чужих палатах ищешь? Промолчав, Федор зашел в туалет, демонстативно включил воду, моя руки. Он слышал, как женщины позвали медсестру, и как они еще несколько минут искали ингалятор — и благо, что он у них вообще имеется, потому что Достоевский на горьком опыте узнал об отсутствии каких-либо медикаментов, когда у него поднялась температура и заболело горло. Он нехотя вернулся в палату, но то, как матерились санитарки, было слышно на весь коридор, и по их облегченный вздохам Федор понял, что новенькому стало лучше. Достоевский не мог дождаться когда сон-час кончится, поэтому от волнения он обглодал все пальцы, которые и так были покрыты ранами. Теперь они превратились в кровавое месиво. «Лишь бы санитарки не увидели» — подумал Федор. За этим занятием время все-таки пошло быстрее, и «час мук» наконец-то закончился. За одним из столов уже по обыкновению сидел Дазай, маша рукой, приглашая Достоевского к себе, а на соседнем столике, рядом с окном, сидел тот самый новенький, печально гладя в окно. Его взгляд был еще более разбитым, чем у Осаму, когда они впервые встретились. Его светлые локоны слегка развивались от ветра из форточки, но волосы были словно сдуты и безжизненны, вторя глазам своего хозяина. — Видишь его? — подойдя к Дазаю, прошептал Достоевский. — Новенький. — И что? — В смысле «и что»? Может, познакомимся? — Давай, меня Осаму зовут, — довольно громко пошутил Дазай. Федор заткнул его рот рукой, шикнув. — Придурок, лучше бы молчал, — нахмурился Достоевский. Дазай взял чужую руку, убрав ее со рта, и принялся целовать. — Ну не злись, — улыбнулся Осаму, продолжая зацеловывать руку. Федор со злостью ее отнял, вытирая мокрую дорожку об подол халата. — Тогда я сам. — А я? — Как хочешь. Дазай надул губы. Надев свою маску крайней доброжелательности, Достоевский подошел к незнакомцу. — Здравствуйте, Вы ведь новенький, верно? Не желаете познакомиться? Голова парня медленно повернулась к источнику звука, и бледная кожа, мокрая от слез, засияла в слабых лучах солнца из окна. Пухлые губы дрогнули, а в мертвых глазах на мгновение появился блеск.