милостивая

      Саша мудрая и слишком непонятная. Это первое, что пришло в голову Соне, когда они познакомились на курсах по оказанию первой помощи.       Она никак не могла себе представить человека, который на вопрос "Почему вы решили пройти курс по оказанию первой помощи?" ответил бы: "Хочу больше узнать о симптомах, ощущающихся при смерти".       Странно? Глупо?       Соня, честно говоря, всё ещё не знает, как разговоры о ритмичных толчках во время массажа сердца превратились в душевные беседы на Сашиной кухне.       Их отношения слишком странные. Это тяжело назвать дружбой, невозможно назвать и отношениями.       Кульгавая просто приходит в уже родную двадцать третью квартиру. Когда трудно, когда весело, когда запуталась. Соня просто знает, что её там ждут. Ждут так, как нигде больше. Ей и легче жить с этой мыслью, что у неё есть собственный укромный угол и милый собеседник в виде Крючковой.       И Саша правда ждала, только вот Соне это было совсем неясно, потому что слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Но она верит, потому что в это верит Саша, пусть сравнение совсем уж неприятное: Саша пес, что всегда ждет, и всегда уверен, что к нему вернутся. От этого только и закреплялось прочней первое впечатление. Крючкова и правда является вопросом, на который ответ найти практически невозможно. И Соня уже давно бросила попытки разгадать этот ребус. Главное, что этот ребус существует в её жизни, ведь с ним есть хоть какая-то цель на завтрашний день.       Может, всё-таки попробовать сложить несколько комбинаций и попытаться разгадать.

***

      — Завтра обещают похолодание,— произносит Соня, быстро сбрасывая ботинки со своих ног, — Терпеть не могу холод,— трёт красный нос и вешает куртку на вешалку.       Вокруг и правда похолодало, осенняя листва украсила тротуар, превращая дорожки в разноцветный калейдоскоп. Снега всё ещё не было, рано.       — Без этого холода мы бы не смогли искренне радоваться теплу,— отвечает Крючкова, запирая дверь.       — Да да, не было бы радости без печали,— бубнит под нос.       Соню иногда до безумия раздражал оптимизм Саши. Она, кажется, может найти плюсы даже в конце света, ответив что-нибудь наподобие "Зато можно сделать то, на что бы никогда не осмелилась. Представляешь, сколько напоследок эта планета услышит искренних признаний в любви и бла-бла-бла".       Она проходит внутрь квартиры, уже по выученному маршруту направляется в гостиную, где стоял давно любимый ею диван. Всё тот же красный плед, и всё те же раскиданные по полу носки.       Бардак у Крючковой в квартире постоянен, как и плед.       Но Кульгавая уже давно получила свой ответ насчет этого мракобесия. "У вещей нет своего места в этом доме, я дала им полную свободу - каждый делает что хочет, носкам понравился пол, а футболке старый стул, отстань от них". Для Сони это кажется несуразным, но пусть будет так, возразить трудно.       — Давно не заходила,— Саша двигает какой-то листок ногой в сторону и садится вслед за девушкой.       Эти слова были произнесены совсем не в укор, Крючкова сама призналась себе, что соскучилась по этому голосу, по этим глазам.       Хотелось видеться чаще, но сказать об этом возможностей не представлялось: они не друзья и не пара. Они просто два человека, которые почему-то знают о друг друге больше, чем кто-либо другой. Саша – живой личный дневник для Сони.       От услышанного Кульгавая сжалась, что-то безликое и незаметное ударило под грудь, в глазах потемнело. В горле ком, хочется рассказать обо всем и в то же время молчать. Голова падает на собственные колени, а руки закрывают лицо, она спряталась, не от Крючковой, от мира.       — Я ему вмазала,— пальцы начинает крутить, во рту пересохло. На глаза попадается заусенец, который Соня с большим старанием начинает ковырять. Больно, но она начинает дышать заново. Кульгавая говорит отрывками, потому что говорить развёрнуто не хватит собственных сил, от них и так остались последние крупицы.       Саша легким движением накрывает чужую ладонь, головой мотает. Она видит полную разруху и уныние. Ей больно смотреть на чужие фаланги пальцев, что уже давно разодраны в кровь. И нужно быть полным идиотом, чтобы поверить, что это случайность, а не попытка выкарабкаться из собственного омута расколотых мыслей.       — Хватит,— звучит ласково и как-то особенно заботливо.       На коже Кульгавой выступают мурашки, а заусенец с совсем непонятной злостью срывается.       — Я ненавижу это слово,— дрожит, глаза предательски моргают, а попытки сдержать слёзы неудачны. — Оно бесполезное, его не понимают,— томно и обречённо, она уверена в собственной гипотезе, слово «хватит» в её мире и правда бесполезно. Она говорила его десятки раз: умоляюще, крича, плача.       Оно не работает, сломалось, так же как и её детская непосредственность и вера в лучшее.       Крючкова замирает, в голове тысяча вопросов, но сказать будто нечего, слишком запутанно. Цепочка из выше сказанного начинает связываться. Она лишь надеется, что её догадки просто фантазия. Но глаза напротив твердили об обратном, что это ужасно. Ей тяжело в это верить, не хочется. Вот только сидящая Кульгавая, что шла по неустойчивому канату и упала вниз, в яму, чувствует дно собственными ступнями.       Саша хочет протянуть руку, в надежде, что сможет дотянуться.       Соня метается, палец продолжает ковырять рану, но она молчит, потому что говорить сложно, и до одури больно.       — Брат двоюродный,— всё же продолжает, неуверенно и с паузами, выныривая из болота отчаянья и делая небольшие вздохи,— Он не знает этого слова.       Крючкова сама забывает про кислород. Нужно открыть окно. Быстро спрыгивает с дивана и отпирает отмычку окошка, наполняя комнату холодным осенним воздухом, давая каждой небольшую передышку.       Она продолжает молчать, знает, что Соне есть, что сказать, поэтому лишь смотрит на ту, дожидаясь пока Кульгавая найдет в себе силы.       Прервать будет ошибкой, слова останутся внутри и продолжат бессовестно биться, пока окончательно не сведут в могилу.       — Я не говорила никому. Его бы просто убили,— тараторит, язык заплетается в узелок. — Пожалела его, но сегодня я не выдержала. Рома сказал слишком много, я ударила его, сильно,— слеза скатывается по щеке, она отрывает взгляд от своих рук, смотря на стоящую возле окна Сашу. Кульгавая сама не уверена в своих словах, правильного ответа нет, она уже выбрала один из вариантов – забыть и простить. Но что-то внутри отвергает, ночные кошмары возвращают на пару лет назад. Снова чей-то юбилей, снова старый диван, снова чужие руки у её рта и снова липкие прикосновения где-то внизу.       — Знаешь, мне тоже захотелось,— сквозь зубы произнесла Крючкова, нервно постукивая костяшками пальцев по подоконнику, — Ударить. Готова сорваться прямо сейчас. Накинуть куртку на свои плечи, сбежать вниз по лестничному пролету, прибежать в ту квартиру и ,собрав все силы, неумело занести кулак прямо в цель.       Соня впервые увидела такую Сашу, злую. Это совсем для неё не свойственно, эмоциональность не кредо Крючковой: обычно она слушает, не выражая на своем лице ни капли чувств, но сказать, что ей плевать, было бы ошибкой. Иногда она радовала небольшой улыбкой, но хмурые брови и сжатые губы от злости точно показались единожды.       — Перестань, — сталь звучала в её голосе. — Ударила, значит заслужил.       Она сдерживается изо всех сил, чтобы не метнуть что-нибудь в стену. Здесь нет места для жалости. Это последнее, что хотела бы услышать Соня. Однако Саша начинает понимать, что творится в голове у той, и теперь не хочется никого бить. Хочется поверить в кого-либо. Не важно, в человека или в Бога, будто у них есть эта машина времени или же сверхъестественное чудо. Главное, чтобы всего этого ужаса никогда не произошло бы.       — Саш, я ведь не злюсь на него,— сама не верит тому, что говорит, но эту позицию она заняла уже давно. Тогда казалось, что этот путь самый легкий из возможных, но каждый новый день заставлял её сомневаться в правильности своего решения.       — Сегодня он сказал, что мог бы помочь мне. У меня ведь никогда не было парней. Но он же ничего такого не имел ввиду,— она неуверенно развела руками, тот момент, когда язык тела говорил откровеннее. —Просто надумала, взбесилась? Ударила.       — Не обманывай сама себя. Единственный, кто повёл себя как мудак, это он,— Крючковой тяжко слушать этот бред запутавшегося. Переубедить трудно, но не невозможно. Хочется вбить в чужую голову как дважды два, что это невообразимо простить и невыполнимо забыть.       Тело Сони начинает дрожать. Кажется, где-то далеко она знает, что Саша права, но не может себе в этом признаться.       Противоречия в черепной коробке ложатся крест на крест, она не готова изменить собственным убеждениям, потому что знает – это будет слишком больно. Легче верить в то, что это просто случайность, нелепое стечение обстоятельств, просто так вышло, чем поверить в то, что он всего навсего обыкновенная мразь.       — Мне холодно, — переводит тему.       — Чаю?— Саша принимает правила игры и решает продолжить разговор когда-нибудь потом.       Не хочется бить уже и так разбитое. Ничего не меняется просто так: мысли, мнения, действия. Это процесс, в котором она абсолютно точно примет участие, заняв место справедливого прокурора и заставит обвиняемого принять свою участь осужденного.       — Просто обними,— Кульгавая шепчет, хочется просто утонуть в чужом прикосновение, забыться.       Саша закрывает окно и, подбежав к Соне, осторожно отрывает чужую спину от дивана. Прижимает так заботливо, словно по-матерински, прислоняет голову девушки к своей груди, слушая прерывистое дыхание. Слов больше не осталось. И она пальцами перебирает волосы на чужой макушке, просто хочет быть рядом.       Прикосновения безмолвно кричат в ухо, что Соня не одна, с ней Саша. И в эти моменты рой беспощадных мыслей засыпает в улье, давая насладиться недолгой тишиной.       Соня выдыхает. Стало легче, поэтому она просто даёт слезам выйти наружу. Беззвучно, но кажется, будто в комнате ревёт вопль обиды и несправедливости.