милостивая

      Колёса поезда прибавляют шаг, отстукивая за собой барабанную дробь и противный скрип. Вокруг толпа людей, которые в бешенном темпе несутся куда-то, словно рой беспокойных мошек.        Соня стоит на платформе, изредка поглядывает на часы. Ей радостно от того, что, в отличие от остальных, она никуда не спешит.       Миролюбивое ожидание поезда прерывает чья-то рука, что схватила её за плечо. Мысли путаются, а в голове рисуются тысячи картинок возможного исхода. И она резко поворачивается на пятках в сторону выдуманной угрозы, но плечи расслабляются, а дыхание становится ровным, когда она видит перед собой непоседливую Сашу.       — Напугала, — выдохнула Соня, разжав приготовленный кулак для, возможно, ответного удара, к которому она уже успела подготовиться. — Не делай так больше, — произносит спокойно и протяжно, но в этих словах ярко прослеживается недовольство и предупреждение.  — Извини, просто побоялась, что снова убежишь, — голова опускается вниз, брови вслед за ней. Это выглядит карикатурно и до смеху нелепо. — Когда это я убегала? — возмущенно фырчит, но в то же время понимая, к чему клонит Саша. — Наверное, когда игнорировала мои сообщения? — рисуется характерная улыбка, рука прячется в карман плаща.       Саша издалека понимает причину этих кошек-мышек между ними, а Кульгавая видимо уверена, что заняла позицию неуловимого Джерри в  салках. Однако в этой истории Том намного умнее и изворотливее. — Сразу говорю, я не верю в три слова: не видела, забыла, занята, — Крючкова ловко хватает тканевый ремешок с чужого плеча, закидывая рюкзак на свою спину. —Принимаю извинения письмом по почте мелким почерком либо приятным вечером, проведённым за баночкой светлого нефильтрованного, — не дожидаясь ответа, делает шаги в сторону выхода.       Соня вздыхает, отвертеться невозможно, да и не сильно хочется.        Мышка в клетке.        Пройдя несколько шагов, их неловкое молчание прерывает сотрудник закона. Он пару раз осматривает Крючкову с ног до головы, особенно обращая внимание на рюкзак, который пару минут назад она с неким варварством забрала у Сони.  — Добрый вечер. Прошу, пройдёмте, — произносит мужчина, направляясь в сторону входа в небольшое помещение, перед которым огромным шрифтом написано «Полиция».       Саша недовольно топает ногой, угрюмо вздыхает, и, махнув рукой, всё же направляется вслед за мужчиной. Ей, честно говоря, надоело это недоверие со стороны сотрудников правопорядка, которые уже несколько раз принимали её за весьма интересную, по их мнению, личность.        Соня хлопает глазами, а после хихикает, и легонько ударяет локтём в бок Крючковой. Но также решает пойти за ней.  — Это всего лишь меры безопастности, — разводит руками дядя в форме. — Прошу, откройте свою сумку, — голос звучит сухо и в нём явно прослеживается совсем не просьба, а скорее прямое указание. — Но это не моё.       Мужчина начинает смеяться, а после резко затихает, делая пару шагов в сторону девушек. — Так, я это представление уже несколько раз видел. Но вы, кажется, ошиблись сценарием, это нужно говорить немного позже, — качает головой. — Открывайте сумку!— в этот раз это прозвучало грубее. — Да у нас всё в порядке, ничего нет,— продолжает спор, но её прерывает Соня, слегка коснувшись чужой руки.       Кульгавая кивает головой, давая понять Крючковой, что бы та послушалась указания. И она выходит чуть вперёд, сбрасывая ремешок с плеча, ставит портфель на стол.  Полицейский проходит чуть ближе, наклоняя голову. Саша быстро хватает язычок и расстегивает молнию, а после шире раскрывает его, чтобы дать тому разглядеть содержимое.       Тот пару раз моргает, щурит взгляд, в попытках найти что-либо интересное, но кроме каких-то тетрадей, запутавшегося клубка проводов от зарядных устройств и смятой пачки сигарет ничего не находит.  — Порядок! — Ну я же говорила, что всё чисто! никаких взрывчаток, оружия или наркотиков, — недовольно бурчит Саша, застёгивая язычок рюкзака. —Жить будем долго.  — И вместе взорвемся в метро, — не подумав произносит Соня.       Мужчина в форме вместе с Крючковой ошарашенно переводят взгляд на Соню, которая видимо не поняла, насколько двусмысленно и странно это сейчас прозвучало.        Саша соображает, что лучше уходить, и чем раньше, тем лучше, а иначе их вечер скрасит не баночка нефильтрованного, а ночь в приёмнике с долгой и муторной объяснительной.       И это слишком невыносимо.       Объяснять, что они вовсе не террористы, не убийцы, да и совсем-совсем о таком не думали.  — Фанатка, — хлопает по плечу Кульгавой, одновременно разворачивая её корпус тела в сторону толстой деревянной двери. — Строчка такая из песни, вы не подумайте! Она вот не подумала, — тараторит, продолжая медленно толкать Соню на волю. — Всего доброго!       Сашина рука плотно соприкасается с шершавой ладонью Кульгавой, сводя их в прочный замок. И они быстром шагом, почти бегом, выходят на улицу. — Не думала, что ты настолько не хочешь идти ко мне домой, что была даже готова уехать в отдел, — смеётся Саша.       Их руки всё ещё вместе, плотно связаны меж собой, и никто из них этого  не замечает, а может просто не хочет. — Саш, отвали. — Я не драматизирую, я держу тебя за руку, — продолжает свою иронию, пытаясь неумело скрыть искорененную улыбку на лице, но её выдают слишком блестящие глаза, в которых того и гляди взорвется фейерверк. — И кто из нас ещё фанатка? — краснеет, но рука всё крепче сжимает чужую, будто действительно, чтобы вдруг не похитили.

***

      Они вместе шагают по бетонным плитам, поднимаясь все выше и выше. Соня уже было подошла к знакомой двери, но ее прервал чужой голос из-за спины. — Стоять, идем выше, — командует Крючкова, игнорируя дверь собственной квартиры, и, обойдя Кульгавую, продолжает свой путь наверх. — Куда? — Я так не люблю лишних вопросов, — Саша тяжело выдыхает, ведь перебирать ногами становиться все труднее. — А я не люблю неизвестность, — парирует Соня, уже обгоняя подругу на лестничном проеме. — Куда? — Двенадцатый, — отвечает Крючкова, хватаясь за перила с потрескавшейся краской. — Кто последний, тот лох! — воинственно заявляет Кульгавая, и, сделав большой вдох, пускается в бег.       Саша кивает головой и сама решает принять участие в этой забаве, изначально зная, кто выйдет победителем.       Вдвоем они несутся по лестницам, в подъезде слышен громкий искренний смех, их легкие в унисон делают крупные вздохи, лица розовеют. Соня не помнит, когда была настолько счастлива, как сейчас, когда она спотыкаясь неслась вверх, совершенно забыв обо всем. Перед ней была только Саша, и несколько идиотских ступенек. Каждый шаг дарил особую легкость: она скоро будет там, выше, на двенадцатом. — Если тебе так хотелось назвать меня лохом, могла бы просто об этом сказать, — еле-еле произносит Крючкова, чуть ли не доползая на четвереньках на нужный им этаж. — Ты лох, — смеется. — Ну а еще отличный пример для начинающих куряг, — Соня снимает бордовую шапку с головы и ее волосы несуразно торчат в стороны.       Саша улыбается, как всегда, по-доброму. И осторожно, с некой боязнью, кладет свою руку на чужую макушку, приглаживая непослушные наэлектризованные волосы. Ей страшно, что это всё ненастоящее, что Соня просто игра ее яркой фантазии и она сейчас рассыпется. Но взгляд, смотрящий снизу, и ласковое прикосновение твердит об обратном. Кульгавая дарит улыбку в ответ, не останавливая Крючкову, просто молчит. Есть миллион вопросов, ответы на которые сейчас совсем не нужны, когда есть пыльный сырой подъезд и рядом стоящая Саша. — Гляди, — Саша открывает дверь, ведущую на общий балкон.       Кульгавая делает неуверенный шаг и заходит на небольшую бетонную площадку. Вот уже заходит солнце, облака неимоверно розовые, а холодный осенний воздух бьет в разогретые легкие. Смотрит в сторону, желая поймать во взгляде Крючкову, но видит перед собой стену, что разукрашена красной краской.

"Она 10 из 10, но в ней так много любви и беспокойства."

      Соня молча пялится на этот романтичный вандализм, и не может вымолвить ни слова, ступор. Эти строчки настолько правдивые и настоящие, что хочется опять дать слабину и разреветься, но в этот раз от какого-то иного чувства. Оно другое, теплое, греющее руки, шею и сердце. — Недавно вот заметила, — слишком неуверенно произносит Саша, словно провинившись. — И как это тебя занесло с третьего на двенадцатый? — хохочет Соня, явно раскусив эту сладкую ложь. — Твоих же рук дело? — спрашивает, замечая на кончиках пальцев следы от той самой красной краски. — Моих. — Спасибо.

***

      Они вдвоём всё-таки попадают домой. Уши замерзли от лютого осеннего ветра, а руки, кажется, готовы прямо сейчас потрескаться. Саша как обычно бросает ботинки в разные стороны, на что Соня недовольно фыркает, а после снимает свою обувь и аккуратно ставит, не забывая при этом поправить и Сашину.        Эта квартира пахнет уютом и пускай дело в аромапалочках, которые они вдвоём купили в соседнем магазинчике. Соне почему-то всегда хочется назвать это домом, потому- что это единственное место в мире, где ей было настолько спокойно.        В гостиной на полу валяются какие-то листки, что-то перечеркнуто, а какой-то и вовсе смят.  — Это что такое? — спрашивает Соня, кидая портфель на диван, а после садясь. — Неудачные попытки поставить смены оболтусам и тунеядцам, — смеется Крючкова, пиная листы в сторону. — Эдик кобель, ничего нормально сделать не может, — фырчит недовольно и, возможно, готова уже кусаться. — Я его уволила вот, а теперь никак состыковать ничего не могу.       Соня вынимает из рюкзака купленные по дороге банки пива, ставя одну на пол, при этом оставив одну у себя. Раздается характерный щелчок, она делает глоток. — Ну так может стоило дать ему шанс? Все ошибаются. Может он вовсе и не хотел обижать Алину, — хмурится задумчиво. — Ты же сказала, что она и правда кофе неудачный сделала тогда.       Саша удивленно глядит и следом за Кульгавой открывает банку пива.  — Да, кофе был ужасный, — щёлчкает пальцами в воздухе, подмечая правоту той. — Но это никак не давало ему права называть её безмозглой курицей. Да и к тому же, оценивать их интеллектуальные способности имею право только я. — Твой эгоизм – это твой враг, — тянет Соня, вытряхивая из рюкзака всё содержимое, а после садится на пол, в попытке отыскать бесследно пропавший наушник. — Это не враг, это мой главный союзник, — забавно разместившись на корточках, произнесла Крючкова. — Ерунда. — Ерунда – это вера в каждого. Не все этого достойны, — твердит Крючкова, пока спор перерастает во что-то большее. В надежде донести до Сони, что это явная истина, которую Кульгавая не хочет принимать, и от этого верит даже в самых ужасных, и пример тому не кто, иной как Рома. — Ты слишком много на себя берёшь,— шипит, продолжая поиски. — Ты не Бог, чтобы решать такие вещи, — Соня злится, потому что где-то на подкорке мозга осела та самая строчка из давно прочитанной и, кажется, заученной библии: «Един законодатель и судья, могущий спасти и погубить. А ты кто, чтобы судить ближнего твоего? ».  — Вновь про свои сказки? — замечая наушник под какой-то тетрадью, отвечает Крючкова, — Я скорее поверю в существование дьявола, если судить по всему происходящему на этой планете, — рука тянется за наушником.       Соня щурит взгляд и ударяет ладонью по чужой руке. Наушник уже оказывается в её ладони и она театрально и как-то надменно отворачивается в сторону от Саши. — Я же вроде просила при мне не говорить про это, — на лбу выступают узорчатые вены, мочки ушей горят, она чувствует как что-то подступает к горлу. Вовремя смыкает челюсть, словно закрывая рот на собственноручно выкованный замок, чтобы не наговорить чего-то лишнего. — Я не хочу больше об этом разговаривать, — ставит точку.       Саша признает, что правда перешла черту. Соне это важно. Для неё вера это опора, которая не даёт окончательно сломаться. И прямо сейчас она ставит ей подножку: Кульгавая упадёт, сломает лично выстроенную стену,исама разобьет коленки, а того хуже и собственное я.  — Ладно, ледники растаят, восполнится Иордан,— сказать простое «Извини» слишком нелепо и скучно. — Всё помирятся, шалом алейхем, алейкум салам, — продолжает строчку Соня, уже издавно полюбившейся ей песни, которую, на удивление, она услышала впервые у Саши дома.       Правда этот разговор для Крючковой, подразумевал под собой совсем не обсуждение Эдика и Алины, рабочих моментов и веры в Бога. Она в иной раз попыталась пересобрать неверно сложенный в голове Кульгавой кубик-рубика, но видимо ещё не время.