милостивая

Соня встречает Сашу возле входа в парк. Красиво и до одури волшебно, когда осенний лист, кружа и виляя, приземляется под ноги. Эта та цикличность, в которую влюбляешься: листья на дереве красиво рождаются и так же красиво умирают, отнюдь не человеческое естество. Парк может оказаться невероятным местом для свидания, прогулки или убийства. Но в этот раз они не преследуют ни одну из этих целей. Как снег на голову, эта фраза может полностью описать воспоминания о домашней работе в младших классах. Белоснежные снежинки упали на голову Кульгавой, когда её младший брат Миша, вспомнил, что по окружающему миру ему задали собрать листья для гербария. Соня материла всех: маму, что решила, что этим будет неплохо заняться ей, память брата, которая работает так же плохо, как и эта гребаная система образования. Копаться в листьях, морозить нос, получать косые взгляды прохожих – занятие, которое хочется разделить с кем-то. И в целом безопаснее, потому что девушка, что копается поздним вечером в земле, наводит остальных совсем не на радужные мысли. Саша, конечно, выглядит ничуть не порядочно, не создает впечатление добропорядочного гражданина, но если что отличным сокамерником точно будет. —Привет, — машет рукой она, заметив идущую к ней навстречу. —Привет, юный натуралист, — шутит Саша, слегка приобнимая девушку. Соня в ответ приветственно обнимает Крючкову, а после они удаляются вглубь парка, шорхая листвой под ногами. Фонари горят ярко, может быть, красиво, но искусственно. Звезды в этом вопросе намного привлекательнее, пусть не так ярко, пусть не так тепло, но ведь фонари погаснут, а звезды будут светить. Ноги впутываются в кучу листьев, слышится небольшой характерный хруст, что-то ломается и трескается. Саша пинает ногой, в поисках самого-самого красивого и яркого. Идея гербария не кажется такой дурацкой, а в каком-то плане даже романтичной. —Вот, это клён, — уверенно заявляет Крючкова, поднимая с земли приглянувшийся листочек. Соня шустро прыгает к подруге, разглядывая найденную добычу в чужих руках. —Красивый. Весь такой узорчатый и разноцветный, природа и правда самый лучший художник. —Красивый, но мертвый, — отвечает Саша, выдыхая плывучую струйку воздуха изо рта. —Солнца стало меньше, тепла и света не хватает, вот и хлорофиллы разрушились, лист пожелтел, опал, умер, — перечисляет весь цикл. Кульгавая пару секунд стоит молча, задумалась. Это отличный урок для человека: нельзя привязываться к чему-то, ведь исчезнет, пропадет, а в конце и правда оставит погибать. —Поэтому нельзя зависеть от чего-либо, — озвучивает свои размышления, засовывая замерзие пальцы под рукав собственной толстовки. — Или от кого-либо, — завершает. —Ты же не лист, — смеется Саша. —Я тоже была когда-то зелёной. Зелёной – так же грелась от чужого тепла, колыхалась от дуновения ветра, крепко держалась за ветку, стойко переживая ветра и дожди, но в какой-то из дней лучи перестали греть, ветры вновь стали дуть, она упала и больше никогда не сможет вновь оказаться на той самой ветке. Саша ничего не отвечает, но ей кажется, что если бы Соня и правда была листом, она стала бы самым красивым листком в её собственном гербарии. Рука заползает в кармашек бордовой куртки, слышится шелест, и Соня вытаскивает оттуда смятый файл, что специально заранее подготовила. —У тебя талант,— шутит и открывает файл. —Бросай сюда нашу добычу. Крючкова кивает головой и послушно опускает багровый кленовый лист внутрь. И ей снова шесть, она радостно валяется в листве, слушая крики мамы рядом, мир кажется намного ярче: небо более синим, деревья большими. Она боится собак и все те, кого она считала врагами, просто делают мед. Тогда она еще не разучилась верить, нет, не в Бога, в людей. Глаза сверкают ярче, чем когда-либо, и она улыбается так по-настоящему и по-детски. Соня замечает это, и уже совсем не хочется злиться ни на маму, ни на безответственного Мишу, что как обычно вспомнил обо всём в последний момент. Глаза напротив превращают все вокруг, словно Саша фея с волшебной палочкой. Парк стал тыквой, а Кульгавая самой настоящей принцессой. —Нам нужны ещё береза, дуб и рябина, — уже двенадцать и она может опять говорить. Соня светит фонариком вокруг окрестностей и уходит куда-то в глушь. Саша хвостиком идёт за той, переплетая ногами. После сорока минут поиска, нужное было успешно найдено. Вот только домой совсем не хочется, Соня противится, потому что её домом уже давно каким-то образом стала квартира Крючковой. Ведь дом не там, где есть мама, не там, где на кухне ждет суп. Дом – где всегда ждут, дом – где чувствуешь себя как за каменной стеной. И ,увы, назвать свою квартиру таковой у неё не повернется язык. — Можно к тебе? — спрашивает Кульгавая, переставляя ногу на ногу, потому что навязываться не хочется. — Я думала, это было изначальной целью, — шутит Крючкова, понимая, что Соню она ждет всегда, потому что в момент, когда дверь широко раскрывается и та выходит за порог, она становится уязвимой, страшно, что не вернется. Но будет ждать, день, неделю, месяц, сколько угодно. Соня краснеет и отворачивает голову в сторону, пытаясь скрыть явное смущение от глаз Саши, но это всё равно останется заметным. Наверное, это единственный человек в её жизни, что видит настоящее за каменной маской безразличия. — Не беси, — тянет она, идя в сторону выхода.

***

— Вот как так? — бурчит Соня, снимая с себя промокшую до нитки куртку. Саша вертит головой из стороны в сторону словно пёс, пытаясь отряхнуть голову от влаги. — Не брызгайся блин, — смеётся Кульгавая, отворачиваясь от капель. Саша быстро пробегает вдоль коридора на кухню, дабы оставить файл с листьями на тяжелом дубовом столе. В квартире раздается гудок, напевная мелодия, телефон. Соня шустро глядит по сторонам в поисках своего, рука лезет в карман мокрой до ужаса куртки и достает оттуда желаемое. На экране ярко высвечивается «Рома». Руки непроизвольно начинают трястись, слюна скапливается на нёбе, она прижимает язык, плечи осунулись. Хочется как можно скорее нажать ярко-красную кнопку «Отклонить». Она вздыхает, носом набирает побольше воздуха в легкие и неуверенно жмет на противоположную кнопку. — Привет, нет не прийду, — голос неуверенный и осиплый до ужаса, словно она разучилась разговаривать. — У меня дела. Нет, Ром! Отвали. Кульгавая со злобой швыряет телефон в угол, тот с треском ударяется о косяк и отлетает куда-то в сторону. Колени дрожат, а по всему телу проходит нервный ток. Она вновь скручивается, закрывая лицо руками в попытке спрятаться как ребенок, только бы не ощутить все это заново. Дыхание становится все реже, она жмурит глаза и замирает, в голове пытается сосчитать до десяти. Раз, два, три, четыре… Но что-то с каждым разом всё сильнее ударяет под дых, волны страха и бессознательной боли усиливаются. Голова кружится в похоронном реквии, все окружающее кажется каким-то ненастоящим, связь с реальностью начинается теряться. Ей страшно, животный страх липко пропитывает каждую мышцу, заставляя оцепенеть. Она загнанная овечка, что стоит вблизи с кровожадной, до ужаса смердящей смертью пасти хищника. Саша слышит чужой разговор, все складывается в до боли понятный пазл и она бросается в зал. Замирает на секунду, потому что Соня кажется маленькой, слишком миниатюрной. Она в попытке показаться незаметной для этой вселенной. Крючкову зашивает злость, мозг бурлит от ненависти: она готова сама лично растерзать причину этого кошмара. Но чуть позже, не сейчас, не когда Кульгавая тщетно пытается отключиться от этого мира. — Сонь, — звучит ласково, она кладёт свою ладонь на чужую руку, старается не напугать еще сильнее, ведь чужое прикосновение должно вернуть немного в реальность, но Саше страшно, очень, что её руки напомнят о чужих: грязных, пропитанных похотью и алчностью. Кульгавая вздрагивает на секунду, но осознает – это не он. А голубоглазая яростно кусает губы: видимо то, чего она остерегалась, свершилось. Хочется сломать собственные пальцы, но больше никогда не позволять себе такие крайне глупые и опрометчивые поступки. Крючкова в смятении, она не знает, как подступиться. — Ты знала, что около половины населения земли никогда не видели снега? — попытка переключить внимание на что-либо, ведь успокаивающие слова и милые комплименты явно станут очередным триггером, она не позволяет себе вновь ошибиться. — У нас тоже вон пошёл, смотри-смотри, — она тычет пальцем в окошко. Никакого снега и нет, но Саше плевать, главное дать другой зацепиться за что-то кроме собственных коленок. Соня делает глубокий вдох, она каждый раз вновь учится дышать, хриплый кашель срывается с горла, но все-таки выходит. Голова медленно отрывается от собственных коленей, глаза бегают из стороны в сторону. Хочется убедиться, что никакого волка нет, исчез. Взгляд все же устремляется к окну: небо темное, видно фонарь, но снега нет и подавно, правда она этого не замечает, она готова поверить Саше, а не собственным глазам. — Мне вот снег нравится очень, — продолжает Саша. — Всякой ерундой можно заняться, там снеговика слепить, на коньках покататься, — перечисляет, сказать пытается хоть что-нибудь, только бы не дать погрузиться Соне вновь в то же состояние. — Правда, я не умею кататься-то. — Умею, — сипло произносит Соня, собрав в себе силы, ведь, кажется, становиться лучше. —Я умею кататься, — всё же собирает предложение и продолжает разглядывать падающие снежинки за окном. — Научишь? — Крючкова улыбается, хотя в который раз хочет самолично придушить виновника всего этого. — Попробую, — шепчет. — Как думаешь, скоро он растает? Крючкова удивленно сама начинает глядеть в окно, но снега и правда нет, даже чуть-чуть. — Думаю да, — и замечает еле заметную снежинку, что так быстро летит по ветру. Они до сумасшествия верят друг дружке. Минуты бежали за минутами, но они всё так же продолжали сидеть на полу. Голова Сони была прижата к груди Саши, это молчание успокаивало как никогда иначе. Как оказалось, слышать чужое дыхание и вдыхать парфюм до ужаса приятно. Это то, что поняла Кульгавая в эти моменты, и ей кажется, что «Это самое» может в самом деле стать зависимостью, излечиться от которой не поможет ни один нарколог. — Давай, вставай, — Саша прерывает это уединение. — Попа квадратной станет, а ещё нужно листики вклеить, а то завянут все, — смеется она, поднимая за собой девушку. — Ладно, — отвечает Соня, хотя ей совсем не хочется, она бы так же продолжила сидеть в чужих объятьях на холодном полу, может час, может два, а может и вечность. Саша задорно виляет на кухню, стараясь разрядить атмосферу после недавнего, и, кажется, слишком старается, от чего чуть не врезается в стол, но вовремя останавливается. Соня плетется за ней, пытаясь не засмеяться от только что увиденного. Чайник ставится на плиту, кружки на стол. — Тебе зеленый или черный? — Черный и три кубика сахара. — Попа не только может стать квадратной, а ещё и слипнуться, — шутит Крючкова, закидывая пакетики чая в кружки. — Следи за своей, — недовольно качает головой, вытаскивая из файла недавно собранные кленовые листочки. Крючкова шустро наливает кипяток, и двигает кружку в сторону кареглазой. Соня размешивает сахар и кладет большой палец на чайную ложку, тем самым придерживая её, делает глоток. — Не пей чай с ложкой в чашке, замуж не выйдешь! — вопит Крючкова. Ей столько раз делала это замечание бабушка, что уколоть кого-то другого невозможно. — Не больно то и хочется, — мотает головой. — Какую ещё ерунду скажешь? — раздраженно спрашивает Соня. — Единственные животные, занимающиеся сексом ради удовольствия это люди и дельфины, — произносит Саша, размешивая сахар в кружке с горячим чаем. — Значит среди дельфинов есть такие же мрази? — Соня неуверенно разводит руками, сложно представить, что на свете есть подобие такому уродству как человеческая похоть и ненасытность. — Не знаю, но думаю, они всё-таки разумнее нас в этом вопросе, — она делает глоток обжигающего напитка, переводя взгляд на стену. — С каких пор мы разговариваем о спаривании дельфинов? — неожиданно восклицает Кульгавая, замечая, что разговор явно ушёл не в ту степь. — Об этом говорить приятнее, чем о том уроде. Они обе понимают о ком идёт речь. — Ты права, — смеется Соня, утаскивая со стола печенье. И, кажется, это сдвиг, что-то внутри Саши ликует и готово отложить белый флаг капитуляции в угол. Соня согласилась, что Рома и правда настоящий урод. Вдвоем они до самого утра смеялись, Саша недовольно ругалась, когда очередной лист так неподатливо рвался в её руках, Соня изредка ворчала, уверяя, что так и никакого гербария не выйдет. Позже они и вовсе поняли, что гербарий нужно было изначально высушить в пыльных книжках, но им плевать, ведь главное сделать хоть что-то. Листы зеленой двенадцатилистовой тетради в клетку все ярче наполнялись. «Листья у клена крупные простые, имеют длинный черешок у основания, при помощи которого крепятся к веткам (черешкового типа). Жилкование пальчатое, главные жилки расходятся к краям от основания…» — Соня замечает, насколько у Крючковой аккуратные пальцы рук, нежные до безумия, и утонченные, словно она сошла с книг благородных девиц. «Обладающий длинной (до 17 сантиметров) пластинкой, рябиновый лист простой, широкояйцевидный. Пластинка в основании округло-сердцевидная, а кончик ее заострен. Она с мелкозубчатыми краешками, снабжена 3-5 острыми лопастями…» — Соня замечает, длинные ресницы, что прикрывают голубо-яркую, будто небо, радужку. «Длина листа колеблется - 7-15 см. Поверхность кожистая, с блестящим отливом. Листья берёзы очерёдные, цельные, по краю зубчатые, яйцевидно-ромбические или треугольно-яйцевидные…» — веснушки на чужих щеках кажутся неимоверно яркими и пестрящими, хочется прикоснуться к каждой пальцем, и начертить собственную карту сокровищ. Кульгавая не запомнила ничего про идиотские листья, но кажется навечно будет помнить эти руки, глаза и веснушки.