счастливая сладкая жизнь

Взгляд Ханбина, внимательный и задумчивый, скользил по бесконечной, перетекавшей друг в друга вязи текстов документов на экране компьютера. Отчеты, графики, таблицы – как глава аналитического отдела компании, в которой он работал, он должен был систематизировать и обрабатывать огромное количество информации о продаваемом продукте. Как то с ним частенько происходило, в процессе изучения он, обдумывая те или иные данные, не сразу реагировал на сторонние звуки и голоса, даже если то был оклик его самого. Не отозвался он и ныне, очнувшись лишь тогда, когда к его столу подошли и весьма активно помахали рукой в знак приветствия.   – Ох, Кюбин-а? – невольно вздрогнув, Ханбин неловко рассмеялся. – Извини, я тебя не заметил.   Хотя, конечно, не заметить привлекательного статного юношу, да еще и с ростом под метр девяносто ему обычно было сложно: сексуальные предпочтения выдавали с головой.   – Опять заработался, хён, – с ответной, полной дружелюбия улыбкой заметил Кюбин, небрежно оперевшись локтем о стандартную перегородку опенспейса. – Между прочим, твой организм тебе за это «спасибо» не скажет.   – Можно подумать, тебя твой поблагодарит за энергетики, – шутливо поддел мужчина в ответ. – Это и на сердце сказывается, между прочим, не только на желудке.   – Хён заботится обо мне? – не преминул отметить Кюбин, глядя на своего собеседника столь сладко, что у того самого екнуло сердце. – Милашка.   – Ну тебя, – неловко усмехнулся Ханбин, усиленно подавляя взявшееся будто из ниоткуда волнение. Он попытался отвлечься, потянувшись в своем офисном кресле и немного разминаясь, а затем обратил внимание на положение стрелок настенных часов. – Ох, уже столько времени. Ну, значит, сегодня без обеда. Ты-то сам уже ел?   – Ага. Забочусь о своем желудке по заветам любимого хёна. Который сам, между прочим, их не соблюдает.   С этими словами Кюбин, все это время державший в руке небольшой прозрачный зип-пакет, положил его Ханбину на стол. В пакете были несколько штук медовых якгва, и старший в небольшом недоумении заморгал, глядя то на печенье, то на их дарителя.   – Что это?   – Тебе. Выпей хотя бы кофе, хён.   – Кюбин-а, ну ты чего, – Ханбин отчаянно надеялся, что на его щеках не выступил предательский румянец, являя, как его тронула подобная забота. Он смущенно улыбнулся, немедленно благодаря: – Спасибо... Но ты и так меня часто балуешь! Такими темпами я скоро задолжаю тебе шведский стол.   Кюбин лишь отмахнулся, мол, пустое:   – Уж как-нибудь сочтемся. Кстати! Ты уже месяц торчишь мне катку в Лиге, все потом да потом.   – На этих выходных обязательно! – Ханбин изобразил подобие воинского приветствия, отточенного им за годы армейской службы. – Правда-правда! Но не ожидай от меня чего-то особенного, я не играл так давно, что хорошо, если вспомню пароль от аккаунта.   – Не переживай, будет тебе фора, – милостиво пообещал Кюбин. – Но ты обещал! Помни, я знаю, где ты сидишь, так что в понедельник, если что, не отвертишься!   – Иди уже, – со смешком Ханбин совсем легонько замахнулся на младшего чуть сжатым кулаком – жест вышел больше очаровательный, чем устрашающий, хотя изначально на игру и был расчет.   Кюбина то лишь позабавило, и вскоре он оставил мужчину, направившись на свое рабочее место.   Впрочем, долго один тот не пробыл: к нему быстрым пружинящим шагом направился уже другой человек, ставший случайным свидетелем развернувшейся милейшей сцены.   – Ну? Что он тебе такого сказал, что ты сияешь как начищенный медяк? – сходу осведомился он, не сдерживая собственной лукавой улыбки.   Ханбин непроизвольно заозирался, однако вокруг коллег почти не наблюдалось: часть отлучилась, надо было полагать, на перекур, а прочие занимались делами с наушниками в ушах. Тем не менее, голос он все равно таинственно понизил, хотя скрывать ему было особенно нечего.   – Ничего такого. Просто угостил меня печеньем и все.   – А ничем другим он тебя там, случайно, угостить не хочет?   – Господи Боже, Ким Тэрэ-шши! – Ханбин деланно-изумленно округлил глаза, но затем, не удержавшись, прыснул со смеху. – Ты просто невероятный пошляк.   – Ну да, ну да, – с абсолютно скабрезной ухмылкой заметил Тэрэ. – Сделаю вид, что поверил, будто ты у нас ни капли в рот, ни сантиметра в...   – Ну вы посмотрите на него, он опять хабалит на рабочем месте! – пустил ответную «шпильку» Ханбин, для которого подобные перепалки не были чем-то из ряда вон – уж своего лучшего друга он знал отлично. С ним же он мог быть собой, потому что Тэрэ точно так же, как и он сам, был голубее голубики. – Уж сам-то поди не отказываешься от «угощений»!   Тэрэ картинно приложил руку к сердцу:   – Могу ли я отказаться от подобного? А уж если это Кюбин-и...   Взгляд его на пару мгновений вдруг стал каким-то масляным, и Ханбин тотчас щелкнул пальцами перед его лицом, будто стремясь вернуть с небес на землю:   – Так, руки прочь, сучка! Он мой.   – О, и что ты сделаешь? В волосы мне вцепишься, подруга? – мгновенно парировал Тэрэ и тотчас занял надменную позу, небрежно подбоченившись, что также отметил Ханбин:   – Фишку мою слямзил, так теперь еще и на парня будешь посягать?   – Ну, как только ты соберешься и признаешься ему, тогда и поговорим.   Ханбин тотчас насупился, а затем, возвращая себе былой, куда менее игривый настрой, вздохнул:   – Когда-нибудь в следующей жизни. Ты же знаешь, как я переживаю из-за этого.   – Но почему? – вслед за ним посерьезнел и Тэрэ, готовый оказать посильную поддержку. – Он ведь так мило с тобой общается, почему ты заранее уверен в том, что дело не выгорит?   – В том-то и суть, что мил он не только со мной, – печально заметил Ханбин. – Вон, взгляни.   Он легонько качнул головой в направлении стоящего поодаль кулера, близ которого стояли Кюбин и какая-то девушка, ростом едва достигавшая его плеч. Расслышать, о чем шел их разговор не представлялось возможным, но даже с расстояния на лице парня виднелась улыбка, с которой тот поддерживал диалог – и едва ли деловой. То и дело он кивал, а глаза его смотрели на коллегу с пытливым интересом. Что до девушки, то она, в свою очередь, не теряла возможности проявить собственное кокетство, ненавязчиво заправляя за ухо ни капли не мешавшую прядь длинных темных волос.   – Ну и что? – небрежно повел плечами Тэрэ; уж он-то с его поистине поразительной способностью западать преимущественно на натуралов нисколько не смущался присутствия близ объекта воздыхания потенциальных соперниц. – Может, он просто вежливая сладкая лапушка, а ты себе уже напридумывал. Ну, строит она ему глазки, а ты чего? Врубай свое обаяние на полную катушку и вперед! На раз-два отобьешь у этой пигалицы всякое желание ошиваться вокруг него.   – Можно подумать, у меня шансов больше, чем у нее, – Ханбин, казалось, не слишком-то разделял энтузиазм приятеля. Он насилу оторвал себя от созерцания чужой беседы и затеребил в руках лежавшую на столе ручку. – Да и где гарантия, что он хотя бы би? Вдруг он и правда «просто вежливая сладкая лапушка», как ты выразился, и я для него не более, чем... старший коллега.   – Слушай, ну все, годы точно берут свое – бубнишь как старый дед! Хей, где твоя вера в лучшее? Не попробуешь – не узнаешь!   – Не попробуешь что – сбить натурала с пути истинного? Я думал, у нас этим ты занимаешься, – съязвил Ханбин, хотя настрой его и впрямь несколько улучшился. Оптимизм и уверенность Тэрэ были крайне заразительны.   Тот довольно заулыбался, поиграв бровями:   – Ну, если сбился – значит, сам был на пути в Гейвилль. Короче, you go, gurl! Тебе же тридцать четыре, а не пятьдесят, нечего охать! Еще столько членов не перепробовано! Кюбина, как минимум...   Ханбину казалось, будто их слышала половина офиса, хотя на деле громкость разговора была вполне приемлемой для такого рода обсуждений. Кончики его ушей тотчас покраснели, а сам он спрятал лицо в ладонях – разве что не застонал от смущения. Впрочем, не то чтобы его обычно смущали подобные темы – он взрослый мужчина, а не малолетняя девочка, однако коль скоро это касалось Кюбина, градус его и без того высокой природной стеснительности стремительно возрастал. В него Ханбин умудрился влюбиться так стремительно, так безотчетно и искренне, что то и дело терялся и робел, особенно в самом начале знакомства. Длилось это уже на протяжении нескольких месяцев, с того самого дня, как Кюбин пришел в компанию на должность ведущего маркетолога. Получивший хорошее образование, имевший опыт работы в сфере маркетинга и в целом активный и отзывчивый, он быстро влился в коллектив и стал неотъемлемой частью команды за неполный год. Он смело презентовал свои идеи, и с его свежим взглядом компания заметно улучшила свои показатели продаж. Однако поначалу все было непросто: далеко не всегда его концепции находили отклик в умах вышестоящего руководства, возрастного и потому несколько... закостенелого. Рисковать и терять деньги не хотел никто, и потому любые новшества воспринимались с опаской и большим скепсисом. Но Кюбин не терялся: раз за разом предлагал на ежемесячных собраниях самые яркие и разнообразные варианты, нисколько не разуверяясь в собственных творческих силах.   На одном из таких собраний он выступал с проектом, нацеленным на увеличение продаж новой линейки игрушек, которая, к вопиющему недовольству боссов, пока не приносила ожидаемого дохода. В дорогом, превосходно сидящем на нем костюме, с приветливой улыбкой на лице, он вещал о разработанной им стратегии продвижения, ничуть не тушуясь под пристальным взглядом десятка надменных глаз. Ханбин, тоже находившийся в конференц-зале, в очередной раз невольно впечатлился его умением держать себя на публике. Сам он, будучи весьма стеснительным, мог о таком только мечтать, и потому работе непосредственно с людьми предпочитал умиротворяющее спокойствие графиков и таблиц.   – Ваша затея не кажется мне рентабельной, – холодно высказался финансовый директор, поправляя съехавшие на нос узкие прямоугольные очки. – Вы хоть представляете, сколько средств придется выделить из бюджета компании для контрактов с этими малолетними певичками? Да и где гарантии, что это окупится?   – Но я не сомневаюсь в успехе. Об ILLIT говорят, у них чистый и невинный образ, подходящий облику компании, да и количество проданных ими альбомов – почти четыреста тысяч копий за одну только первую неделю с релиза! – говорит само за себя. Это буквально рекорд среди их дебютной категории. Подумайте: если мы предложим им кастомизировать наши игрушки, а затем стать лицами рекламной кампании, линейка разлетится как горячие пуноппаны! – не терял делового запала Кюбин, оживленно указывая на слайды своей презентации, где наглядно отображались перспективы такого сотрудничества. – Детишки обожают своих кумиров и скупят все, к чему они приложили руку. А уж если вдобавок к игрушкам пойдут фотокарточки... Не воспользоваться такой возможностью будет просто экономическим преступлением.   – Айдолы – это как-то несерьезно, – пробасил генеральный директор, задумчиво постукивая ручкой по столу. – Да и жутко дорого. Я за более классические методы продвижения.   По залу пронеслись недоверчивые шепотки, и Ханбин печально поджал губы. Объяснять управленцам, относящимся к поколению, выросшему до появления цветного телевидения то, какое влияние айдолы в настоящее время имеют на юные умы было делом почти безнадежным. Хотя сама идея, по сути, казалась довольно перспективной, и в правильном исполнении могла действительно принести барыши. Он не мог сказать наверняка, что сподвигло его вклиниться в обсуждение – потенциал концепции или же искреннее сочувствие к не нашедшему поддержки Кюбину, но промолчать, сливаясь с большинством, счел неправильным.   – На самом деле, я думаю, что задумка очень даже хороша, – он старался звучать как можно убедительнее, дабы придать словам вес. Взгляды присутствующих вмиг сосредоточились на нем, и это заставило его испытать смущение, которое он, впрочем, поспешил побороть. – У нее высокие шансы оказаться успешной.   – На чем основано Ваше мнение? – поинтересовался у него генеральный, удивившийся инициативе обычно молчаливого аналитика.   Ханбин нервно поправил галстук и, негромко прочистив горло, продолжил:   – Коллаборации брендов и айдолов происходили и раньше и, согласно исследованиям, в 90% случаев увеличивали прибыль компании на 40-50%. Например, «Line Friends» заключили контракт с BTS, создав собственных персонажей, и их доход возрос втрое. Так что если мы подойдем к проекту со всей ответственностью, то очень выгадаем.   – «Line Friends», значит... – директор нахмурился при упоминании прямых конкурентов. – Мы не можем позволить им диктовать тренды. Что ж, была не была! Я дам добро на проект, но при условии, что мне будут докладывать о каждом шаге. Оставляю это под Вашу полную ответственность, Ханбин-шши.   На лице Кюбина засияла широкая улыбка, и он радостно закивал, а вот ненамеренно взваливший на себя лишний груз ответственности Ханбин только и сумел что пискнуть в ответ нечто вроде «Конечно, директор-ним», заерзав на стуле. Тем не менее, о своем порыве он не сожалел, а когда встретившийся с ним теплым взглядом младший одними губами произнес «Спасибо», то ощутил нечто крайне приятное, разлившееся на душе. Отчего-то эта благодарность за поддержку отозвалась в нем чуть иначе, чем если бы свою признательность ему выказал кто иной.   Дальше собрание протекало в привычном скучном ключе за составлением финансовых планов, отчетах о реализованных средствах и прочим, прочим, прочим. По окончании, когда все направились на выход – наступило священное время обеденного перерыва, – Ханбин едва успел последовать за коллегами, как на его пути появилась длинная фигура Кюбина, при общении с которым ему всегда приходилось смотреть чуть снизу вверх. Тоже весьма... будоражащее чувство.   – Спасибо, что поддержал меня, хён, – сказал младший, ужасно довольный тем, что его идеи, наконец, не были отложены в долгий ящик. – Если бы не ты, ничего бы не выгорело. Ты такой классный!   – Но идея и правда замечательная, – Ханбин улыбнулся, польщенный донельзя. – Некоторым людям просто... сложно мириться с тем, что будущее – за молодыми и креативными – такими, как ты. Я, собственно, ничего толком не сделал, так что...   – Нет-нет, – воспротестовал Кюбин, помотав головой. – Ты поручился за меня. Я не подведу твое доверие!   С этими словами он обхватил руки старшего двумя своими, большими и теплыми, но вместо ожидаемого пожатия предпочел ласково огладить их – вероятно, таким образом проявляя свое отношение. Тогда Ханбин еще не знал, что существуют настолько тактильные люди, и потому покраснел словно маков цвет. Рук он не отнял, будто завороженный, и лишь после того, как сам Кюбин мягко прервал их контакт, взволнованно отвел взгляд. Обеспокоенный тем, что его могли неправильно понять, он выдавил из себя неловкий смешок, однако в дальнейшем ему все сложнее становилось переводить взаимодействия в шутку. Кюбин, не встретивший явного сопротивления, повадился всячески касаться его с завидной регулярностью, и всегда, когда он это делал, Ханбин терялся, смущался, пытался отсмеиваться, но никогда не отталкивал от себя, потому что подобное внимание ему нравилось, и, конечно, совсем скоро он обнаружил, что позорно влюбился – как мальчишка, которым он не являлся, признаться, уже очень давно. В отличие от Кюбина, к слову, которому едва минуло двадцать семь, и к годам школьной скамьи он был ближе, чем к кризису среднего возраста. Впрочем, разделявшая их семилетняя разница в годах едва ли могла тянуть на серьезную поколенческую пропасть, тем более что в общении Кюбин, олицетворение игривого и веселого щеночка золотистого ретривера, был разумным и вдумчивым, когда того требовала ситуация. Ну и, конечно, не последнюю роль сыграли все прочие его качества, как внутренние, так и внешние: Ханбин слишком часто ловил себя на том, что совершенно бесстыже рассматривал Кюбина, его лицо, его сокрытое под одеждой подтянутое тело. Младший отвечал его вкусам, и потому влюбленность была вполне закономерна.   Что до казавшейся рисковой кампании, то она не только окупилась, но и сумела привлечь новых инвесторов, впечатленных тем, как грамотно все было проработано. В итоге все остались в выигрыше: гендир был доволен прытким новичком и возросшими в цене акциями, Ханбин, без вины виноватый, мог выдохнуть со спокойной душой, а сам Кюбин, зарекомендовавший себя как самый настоящий молодой специалист, в дальнейшем получал куда меньше скептицизма в ответ на предлагаемые им концепции. Можно было даже сказать, что именно он своей несгибаемой уверенностью несколько сместил направление вектора компании: время не стояло на месте, и шагать с ним в ногу было просто необходимо, дабы не упускать уйму самых разных возможностей.   Этой же непоколебимой уверенностью он покорял Ханбина. Он трогал его, сгребал в крепкие объятия, щипал, словно маленького, за мягкие щеки, умиляясь, и частенько, когда то происходило, называл каким-либо милейшим прозвищем: «хомячком» – как раз из-за небольшой припухлости щек, – или еще прелестнее – «хэмняни», комбинация из неуклюжей милоты хомячков и игривой привлекательности кошки. Весь типично азиатский пиетет перед возрастом и положением был Кюбину чертовски чужд, и хотя он всегда помнил про формальную вежливость, в случае с Ханбином был напрочь лишен церемоний. А тот нисколько не противился – может, самую малость и только для вида – и таял, стоило младшему проявить к нему подобное внимание.   Вместе с тем от испытываемого волнения он стал невероятно неуклюжим. И без того отличавшийся способностью частенько ронять что-либо или спотыкаться на ровном месте, ныне в уровне неловкости он превзошел самого себя. Папки с документами предательски выскальзывали у него из рук, кофе из бумажного стаканчика грозилось оставить пятно на белоснежной рубашке (и таки однажды оставило, из-за чего пришлось ходить остаток дня с накинутым поверх пиджаком), ну а про столкновения с объектом пылких чувств в духе стереотипных ромкомов и говорить не приходилось. Под его руками принималась порой барахлить даже техника, что, несомненно, не могло не расстраивать. А Кюбин знай себе добродушно смеялся, видя, как растерян его хён. Он помогал ему собирать разлетевшиеся бумаги, аккуратно забирал стаканчик во избежание проливания и мягко подхватывал старшего, когда тот оступался. Ханбин, смущенно улыбаясь, тотчас же благодарил за подмогу и мысленно костерил себя за то, как, должно быть, нелепо выглядел в такие моменты.   Однако в наибольшее замешательство его привел инцидент, произошедший с ним в один из дней и заставивший влюбленное сердце зайтись в лихорадочном биении. Всему виной был принтер. Дурацкий старый принтер! Его заело в самый неподходящий момент, и Ханбин даже немного расстроился: вечно у него все через одно место. Старательно пытаясь устранить неполадку, он и не заметил, как сзади к нему подошел Кюбин и, встав почти вплотную, заговорил мягким голосом:   – Давай помогу?   Получив робкий кивок, он занялся заглохшей махиной, пока Ханбин, не шелохнувшись, наблюдал за действиями его рук. Совсем скоро принтер вновь мерно загудел, выплевывая с десяток скопившихся листов, а вот Кюбин отстраняться не спешил. Ханбин чувствовал запах его одеколона (несомненно, дорогого), ощущал преступно тесную близость тел, и вдруг на него накатила липкая тревога. Он не понимал, почему Кюбин был так внимателен к нему. Обнадеживаться каким-либо «особым отношением» он не собирался, потому что за всякой обходительностью могли крыться лишь товарищеские мотивы, и потому ему не хотелось обманываться лишь потому, что его новообретенный «друг» высок, добр и хорош собой. В один прекрасный день как бы невзначай обязательно выяснится, что у Кюбина есть девушка, и Ханбину ничего не останется, кроме как наступить на горло своей гордости, усиленно делая вид, что все в порядке. Собственно, прав на Кюбина у него было, и потому посягать на него (в открытую) он не мог.   Наверное, переживания так явственно читались на его лице, что когда Ханбин, обернувшись и мельком посмотрев на младшего, опустил затем грустный взгляд, Кюбин невольно замешкался.   – Все в порядке? – спросил он, отступив на шаг.   – Да, в полном, – бесцветно отозвался Ханбин, крепко держа стопку распечаток. – Большое спасибо, что помог.   С этими словами он поспешил за свое рабочее место, оставляя собеседника пребывать в недоумении. Некоторым временем позже ему стало стыдно за свое иррациональное поведение, и с тем, что в тот день Кюбин больше так и не подошел к нему, его расстройство лишь возросло. Впрочем, трудовая пятница закономерно сменялась уик-эндом, и ближайшие два выходных дня Ханбин старался отвлечься на что угодно, лишь бы не думать о произошедшем. Собственно, на деле все могло было быть куда менее критично, чем представлялось в его голове, и они с Кюбином еще обязательно вернутся к общению в прежнем приятельском ключе.   В понедельник его ждал неожиданный сюрприз: на столе, близ привычного органайзера со всяческой канцелярией, стоял коробок из кондитерской. К опоясывавшей его нити джутового шпагата была прикреплена небольшая записка, на которой была маркером изображена забавная рожица (дарителя, очевидно), а надпись чуть выше ее гласила: «Если я обидел тебя, хён, то очень-очень извиняюсь! Твой К.». Долго думать о том, кем был загадочный «К» не пришлось, тем более, что буквально в ту же минуту тот, выгадав момент, оказался у стола старшего.   – Долго думал, что бы тебе могло прийтись по вкусу, – начал он с улыбкой. – В итоге решил взять что-то не слишком навязчивое. Посмотри!   Выполняя указание, Ханбин приподнял картонную крышку и увидел парочку фруктовых сэндвичей, наполненных клубникой и кремом.   – Та-дам! Ну, как тебе? Кхм... У тебя ведь нет непереносимости лактозы? – весьма запоздало уточнил Кюбин, тревожно сведя брови. Сливочный крем, клубника, глютеновый бисквит – ну чем не рай для аллергика!   К счастью, им Ханбин не являлся, однако даже при наличии каких-либо аллергических реакций не стал бы обрубать чужой энтузиазм вот так сразу: в конце концов, это банальный этикет. Его пустой желудок, удостоившийся только утренним кофе, заурчал в предвкушении сладкого завтрака.   – Кюбин-а, не стоило... Ты... не сделал ничего такого, из-за чего я мог бы на тебя обидеться. Тогда у меня было просто... не слишком хорошее настроение, – поспешил объясниться Ханбин, пускай и немного слукавив. – И я был неправ, когда–   – Но ты был так расстроен, что я не мог отпустить ситуацию, – пожал плечами Кюбин. – Так что, считай, я просто захотел сделать тебе приятное. Покушай обязательно, хён! А я побежал – столько нужно сделать.   – Но я думал, может, мы... Здесь же два сэндвича!   – Вот оба и съешь. Или домой возьми. И почему ты такой забавный, хён!   С этими словами Кюбин, умилившись растерянным видом старшего, игриво ущипнул его за щеку напоследок, а затем был таков, оставляя Ханбина в компании сладких клубнично-кремовых сэндвичей.   С того дня подобные жесты со стороны Кюбина стали повторяться еще не раз: он приносил Ханбину то пирожные буше, то приторные булочки синнабон с пеканом, то шоколадные эклеры, то кексы с ягодной глазурью. Закармливаемая жертва, конечно, была благодарна за такую щедрость, однако отплатить взаимностью у нее не получалось, по крайней мере, в симметричном ключе.   – Я не особо люблю сладости, если честно, – признался Кюбин, улыбаясь, когда в один из дней Ханбин решил ненавязчиво презентовать ему брауни из жутко дорогой кофейни близ их делового центра. – Я имею в виду, не подумай, что я невежлив, пожалуйста! – поспешил добавить он, едва заметив, как у старшего от неловкого смущения принялись пылать уши. – Это очень трогательно, хён, спасибо! И я обязательно его съем! Я просто... Мне просто больше нравится делать что-то такое для тебя. Угощать тебя чем-то. Это ужасно мило – то, что ты так любишь сладости.   – Да, но... – Ханбин затеребил рукав рубашки, отводя взгляд. – Я же не могу только принимать от тебя что-то. Я хочу и сам... что-то...   – Хён, – Кюбин, располагавшийся перед старшим на офисном кресле, не вставая, подъехал к нему чуть ближе, и легонько разнял руки старшего, беря их в свои (одно из любимых действий по отношению к старшему вообще). – Ты невероятно забавный. Робеешь тут, как будто перед сонбэ. Но мне нравится, продолжай.   – Ну тебя! – фыркнул Ханбин со смешком, ощущая, как от прикосновений Кюбина по его спине ссыпались мурашки. – Вечно я у тебя то «забавный», то «милый», то вообще «хомяк».   – Не «хомяк», а «хомячок»! Это разные вещи, – рассмеялся тот. – И тебе больше подходит второй вариант.  

***

– ... Честно говоря, лучше бы не подходил ни один, – сказал Ханбин некоторым временем позже, когда они с Тэрэ были в уборной.   Тот, по своему обыкновению, невзирая на всевозможные запреты всего табакосодержащего на работе, курил вейп с едва уловимым фруктовым запахом – благо, противопожарная система реагировала на дым, а не на пар. Периодически затягиваясь, он давал другу выговориться. Сетовал Ханбин на все вместе и сразу: на синяки под глазами из-за хронического недосыпа, на боль в спине из-за сидячей работы и малоподвижного образа жизни, на запоротую концовку понравившегося сериала. Но, главным образом, жалобы его были связаны с неким красивым, молодым и очень перспективным специалистом по маркетингу, который не выходил у него из головы вот уже несколько месяцев.   – Подытожим, – сказал Тэрэ, выслушав практически несмолкаемый подкаст. – Ты переживаешь из-за того, что не можешь понять, как он к тебе относится. Правильно?   – Правильно, – кивнул Ханбин, готовый к любому дружескому совету.   Тэрэ затянулся напоследок, а затем убрал вейп в карман пиджака.   – Ну, тогда пройдемся по пунктам. Проблема номер раз: он дает тебе всякие забавные игривые прозвища. Это плохо?   – Не знаю, но... – Ханбин замялся, неуверенно пожав плечами. – Вдруг на самом деле он смеется надо мной?   – И поэтому при любом удобном случае с тебя умиляется. Так и запишем. Что ж, проблема номер два: он постоянно приносит тебе всякие вкусности. Что с этим не так?   – Опять же! Как нарочно. Вдруг он считает, что я... не знаю, слишком много ем? Ну, и потому закармливает меня сладким.   – Вот точно. Кюбин-шши спит и видит, как бы ему так потриггерить твое застаревшее РПП. Едва ли он в курсе того, как ты выглядел в школьные годы.   – И слава Богу.   – Зато знаю я. Ха! При случае обязательно солью ему то, каким ты был румяным сочным пирожком.   – Ну спасибо тебе.   – Кто, как не твой бести! – весьма коварно усмехнулся Тэрэ, хотя, разумеется, чтил дружеский кодекс чести и никогда бы его не попрал. – Ладно, переходим к главному. Он часто трогает тебя, и ты... И что ты, собственно? Тебе не нравится, когда красивые молоденькие мальчики тебя лапают? Ну ты вообще. Ты заканчивай с этим своим одиночеством. Еще немного – и начнешь разбрасываться словами «харрасмент» и «абьюз», стоит кому-нибудь взглянуть в твою сторону.   – В том-то и дело, что мне это нравится! Мне нравится в нем все, и я... просто не знаю, что мне делать со всеми этими чувствами. Мне слишком много лет для того, чтобы нырять в омут с головой, тем более что Кюбин-и вообще может даже не рассматривать меня в... таком плане.   Ханбин страдальчески вздохнул. Его опасения были вполне разумны, и Тэрэ, хотя и извечно призывающий к действиям (ибо всегда должно было случаться что-то необыкновенное), на сей раз не мог с ним не согласиться. В утопическом мире подобные дилеммы не затрагивали никого. Все были вольны в своей любви, свободной, счастливой, лишенной ограничений и предрассудков. Однако окружавший их мир был куда сложнее и враждебнее, и они, как секс-меньшинства, осознавали это получше многих.   – В общем, ты никогда ему не признаешься, – вынес вердикт Тэрэ, на что Ханбин ответил однозначным и печальным согласием:   – Не могу. Ты знаешь, почему.   – Знаю, поэтому не могу тебя винить в бесхребетности. Как друг лишь дам тебе напутствие: наслаждайся его вниманием, а если все однажды закончится, то постарайся не принимать все близко к сердцу. В конце концов, кто откажется от безобязательного флирта с таким красавчиком, как Кюбин-и?   Второй части наставления Ханбин едва ли мог последовать: зачастую в обход холодному рассудку чувства захлестывали его со всесокрушающей силой. Впрочем, это касалось лишь дел сердечных – в работе он проявлял себя человеком куда менее концентрированных эмоций.   – Да ты оптимист, – заметил он. – «Если». Скорее, «когда»…   Тэрэ покачал головой, улыбнувшись:   – Это ты пессимист. Даже по твоей затхлой статистике процент успеха составляет целых пятьдесят процентов, что уже совсем не «ноль».   Сии нехитрые подсчеты были резонны, и Ханбина устроил такой порядок дел. Может, то было даже к лучшему. Ничем хорошим служебные романы зачастую не оканчивались, да и случился бы оный? Проявления симпатии Кюбина могли нести дружеский оттенок и не более. Желая иного, Ханбин бы только поставил себя в неловкое положение, чего совершенно точно не хотел бы. Дружба, так дружба. Но и от волнующих низменную плоть взаимодействий в виде тактильностей он, разумеется, отказываться не собирался.  

***

Парочку якгва Ханбин все-таки оставил про запас, положив их в карман пиджака. Рабочий день подошел к концу, и он, сев за руль своей Хёндэ, направлялся в привычный уже пункт по пути к дому. Вот уже много лет подряд будними вечерами он заезжал в отчий дом, потому что там его кое-кто ожидал. Семь лет назад Ханбин стал отцом, и произошло это по осознанному согласию обеих сторон, несмотря на то что женщинами он не интересовался, в общем-то, никогда. Как и всегда, он позвонил матери – сообщить, что в скором времени заберет сына, – после чего получил очередное односложное согласие. С порога его встречал кроха-мальчик, которого звали Юджин, а затем неспешно выходила мать, госпожа Сон. Юджин обнимал Ханбина, а мать, оглядев своего взрослого отпрыска, будничным тоном справлялась о том, как прошел его день. Она была холодна как лед, хотя к внуку питала наиболее теплые чувства, а иногда даже давала с собой завернутые в бочжаги контейнеры с едой – лапшу, жареное мясо или, что чаще, кимчи.   – Как Юджинни себя вел? – поинтересовался Ханбин, поглаживая ребенка по темным волосам.   – Нормально, – ответила женщина. – А что там мадам художница? Звонит-то хоть иногда?   В ее голосе звучало плохо скрываемое пренебрежение: не такую «невестку» она желала в своей семье, хотя официально эти отношения узаконены не были.   Ханбину не очень нравились подобные высказывания, потому что к матери своего ребенка он относился как к близкому другу и не винил ее в том, что она избрала путь творческого самовыражения, а не семью.   – Хёчжин звонит при первой возможности.   – Звонит. Ребенку нужна мать, – цокнула языком строгая госпожа Сон.   – Она у него есть, – сказал Ханбин мягко, но с нажимом, дабы обозначить свою точку зрения. – Мы пошли, мам. Спасибо, что присмотрела за Юджином.   Ему не нравилось вступать в открытые конфликты в принципе, а уж с членом своей семьи и подавно, однако его отношения с матерью никогда не были особенно гладкими. Точнее, все устремления Ханбина разбивались о ее сухость и отсутствие какой-либо душевности. Может, он слишком старался, а может, в сердцах иных просто не было места, как ни пытайся достучаться.   Как бы то ни было, нерастраченную любовь Ханбин вкладывал в Юджина, что порой делало его гиперопекающим родителем. Ему часто казалось, что он делал для него недостаточно, но ведь ребенку только и нужна, что забота, а ее в их доме было в избытке. Он всегда тщательно следил за тем, как мальчик был одет, наелся ли за ужином, не приболел ли, не тяготило ли его что-то. В последнее время он начал подмечать, что с крохой что-то происходило: тот и прежде отличался интровертностью, однако в его по обыкновению спокойное состояние будто вплелись нотки затаенной грусти, открыть которую отцу он отчего-то не спешил. А Ханбин, хотя и заметил то, боялся лезть ему в душу, но всеми силами пытался дать Юджину понять, что тот любим и важен.   – Как день прошел, зайчик? – спросил он, поглядывая на мальчика через зеркало заднего вида. Мягко тронувшись с места, он вел, держа на руле одну руку.   – Нормально, – ответил Юджин; ныне школьников, видимо, сызмальства готовят к экзаменам, столь необходимым для поступления в вузы, один другого престижнее: судя по усталому виду мальчика, в течение дня тот осваивал программу за полгода, не меньше.   Ханбин вдруг ощутил острое чувство вины за то, что почти не представлял, что творилось в жизни его маленького сына. Погруженный в бытовые заботы и рабочую деятельность, он куда реже, чем то было прежде, читал ему на ночь или проводил время вместе за играми и болтовней. И чем дальше, тем сильнее он рисковал утратить хрупкое доверие, ведь за милым, трогательным детством неизбежно наступает колкое отрочество – тогда строить домики из Лего, сражаться на подушках или играть в Космических Захватчиков покажется Юджину не более, чем глупостью.   Понимая это, Ханбин, тем не менее, не знал, как ему справиться с ворохом дел и быть при том хорошим отцом. Зачастую после дня в офисе сил у него хватало лишь на то, чтобы сходить в душ, съесть разогретый полуфабрикат (если он задерживался, и Юджин ужинал у бабушки) и рухнуть в кровать. Про личную жизнь и говорить не приходилось: полноценно встречаться с кем-либо у него не выходило все по той же банальнейшей причине нехватки времени, поэтому он вынужден был ограничиваться нечастым сексом раз в три-четыре месяца, а то и реже. В былые года, когда Юджин был еще совсем несмышленышем, он мог позволить себе чуть бо́льшую свободу, однако ныне все поменялось. Выходные он куда охотнее хотел проводить с сыном, а не с очередным мужчиной, который навряд ли планировал совместное будущее с кем-то, что называется, «с прицепом». К тому же, даже если бы и нашелся смельчак, вводить его в семью едва ли представлялось Ханбину возможным. Не было никаких гарантий, что после условных пары-тройки лет совместного проживания они бы не расстались, не справившись с навалившимися трудностями разного толка. Но если Ханбин, взрослый мальчик, мужественно бы это снес, то для Юджина, мальчика поменьше, это могло бы стать чем-то травмирующим. Достаточно с него и школьных неурядиц.   Он вдруг вспомнил о содержимом одного из его карманов. Когда машина приостановилась на светофоре, он извлек печенье и протянул его мальчику:   – Держи.   Увидев сладость, Юджин чуть улыбнулся: на самом же деле не так уж и сложно порой обрадовать ребенка. А что было радостью для него, было радостью и для Ханбина.   Ханбин решил, что на днях он обязательно разговорит малыша. Закажет его любимую пиццу (с дополнительным сыром, чтобы тот, подтаявший, тянулся, когда откусываешь), включит любимый мультфильм... Впрочем, даже тут он был в сомнениях, не слишком представляя, что нравится смотреть Юджину. Нынешнее поколение было совсем другим, и вкусы у них были совершенно иные. В его годы Ханбину нравился Дисней, в особенности – «101 далматинец»; отец тогда принес мультфильм на кассете, и мальчик многократно и с упоением пересматривал историю хвостатых путешественников. Юджин же без особого интереса ознакомился с данной исторической вехой, а после вернулся к излюбленной супергеройской тематике. Но то было пару лет назад, а детские увлечения, как известно, бывали весьма недолговечны. Что ж, хотя бы в выборе пиццы он был более, чем уверен.