счастливая сладкая жизнь

В отличие от мужчин, женщин в жизни Ханбина было не так уж и много, если не сказать, всего-ничего. И если с собственной матерью у него никогда не было слишком-то ладно, то с матерью Юджина он всегда находил общий язык. Хёчжин была умна, талантлива и не в пример куда более активная и пробивная, нежели скромный тихоня Ханбин. Тем не менее, при всех неоспоримых достоинствах образцовым родителем назвать ее было трудно: семейному очагу она предпочла творчество и снискала на сим поприще заметный успех. Начиная с выставок в местечковых корейских арт-пространствах, ныне она состоялась как самобытный художник, чьи работы высоко оценивались западными доками от мира искусства, и проживала в далеком Амстердаме, столице травки, тюльпанов и свободной любви. Ханбин, оставшийся в Сеуле, подобным похвастать не мог, потому что за вычетом алиментов, которые Хёчжин исправно отправляла каждый месяц, и помощи родителей все тяготы воспитания Юджина лежали на его плечах. Впрочем, он не жаловался: все происходило ровно так, как должно было, и если бы однажды время обернулось вспять, он повторил бы каждый свой шаг.   Сам он был единственным ребенком в семье, и потому с детства хотел, чтобы родители гордились им. Он усердно учился, помогал по дому и в целом был примерным сыном, не доставлявшим особых хлопот. Проблемы пришли, когда Ханбину едва исполнилось двенадцать, и он вдруг начал понимать, что с ним, кажется, было что-то не так. Половое созревание накрыло его резким осознанием того, что куда более повышенный интерес он питал к другим мальчикам, чем к противоположному полу. Более того – проснувшись одним утром, он с ужасом отметил, что его нижнее белье было мокрым, а причиной, вероятно, стал сон, в котором он с упоением целовался с одним из своих одноклассников.   Ханбин вмиг ощутил себя грязным, неправильным, испорченным и тотчас же расплакался, испытывая крайний стыд. Однако несмотря на весь дискомфорт, вызванный всплеском бурных эмоций и непристойных мыслей, мальчик не мог отринуть то, что его тело отзывалось на них весьма недвусмысленно. Он отчего-то не мог даже представить, каково это – целоваться с девочкой, а вот когда фантазия услужливо подбросила ему мальчишеский образ, он почувствовал нечто особенное. Горячее, сладкое, то самое, хотя и неправильное.   Поначалу он не мог не переживать из-за некоего чувства вины, но со годами оно притупилось, сменяясь, наоборот, желанием претворить свои потаенные грезы в реальность. Разумеется, поведать кому-либо о своих «особенностях» он не мог, потому как понимал, что его окружение воспримет это не слишком-то положительно – даже немногочисленные школьные приятели. Все чаще он уходил в Сеть, где за маской анонимности мог быть собой и не таиться, каким бы каламбуром это ни выглядело, и где на всякого рода тематических форумах он открывал для себя целый мир, частью которого являлся, несомненно, с самого своего рождения. Быть геем – не стыдно и не страшно, это столь же естественно, как и все, что было сотворено природой. И пусть Ханбин не спешил с тем, чтобы открыто заявлять о себе, как делало множество смельчаков, мысль о том, что он не один, что с ним все в полном порядке немало грела ему бередимую переживаниями душу.   В пятнадцать Ханбин отыскал еще одно занимательное занятие, а именно – танцы. Вогинг, если точнее. Он с большим удовольствием наблюдал за тем, как легко и при этом по-театральному манерно двигались танцоры на каблуках, размашисто выбрасывая руки вперед и вверх, как уверенно они себя чувствовали, вышагивая по танцполу, словно по модельному подиуму. Так танцевали и дрэг-дивы, также вызывавшие у него восторг и восхищение своей яркой самобытностью, хотя сам Ханбин никогда особенно не стремился вооружиться маминой помадой. И вот, записавшись в студию и заранее заучив некоторые азы, дабы не оплошать в первый же день, он с приятным волнением шагнул через порог танцкласса. И его приняли, немало воодушевляя стеснительного новичка своей поддержкой.   Танцы стали для Ханбина не только способом самовыражения, но и настоящей отдушиной: чем старше он становился, тем сильнее переживал за сохранность своей тайны. К тому же, учебная программа становилась все сложнее, и для того, чтобы осваивать ее, приходилось тратить куда больше времени, чем когда на учебу хватало обыкновенной эрудиции. Чтобы его увлечение не попало под родительский (материнский, если точнее) запрет, Ханбин продолжал поддерживать свой имидж правильного и со всех сторон положительного юноши, старательно учился, а в общении со сверстниками – в особенности с теми, кто был не из его «тусовки» преимущественно выстраивал сдержанный нейтралитет, потому что боялся пускать к себе в душу, боялся насмешек и осуждения. С тем, как его вкусы не претерпели никаких изменений с ходом времени, он боялся, что о них рано или поздно станет известно общественности, и тогда его попросту затравят. Посему он держался вынужденного лицемерия, который, увы, является частью жизнью многих из тех, кто так же, как и он, был «в теме».   И все же влюбленность приходила нежданно-негаданно, рушила все установки и попирала привычный уклад. Конечно, ему хотелось трепета первых чувств, поцелуев, свиданий, но переходить к каким-либо конкретным действиям он никак не решался, пока не появился Он. Он был на год младше Ханбина и занимался в той же танцевальной студии хип-хопом. Случай свел их, когда из-за наслоившегося расписания они оказались в одном зале. Инцидент был быстро исчерпан, тем более что бо́льшая часть обоих коллективов были знакомы друг с другом. Так, Ханбина представили Ему, с гордостью отрекомендовав как одного из самых подающих надежды танцоров.   – Так, значит, я знаком с будущей знаменитостью? – рассмеялся Тот, показывая дружелюбие. Ханбин улыбнулся в ответ, и они стукнулись кулачками. – Потреним как-нибудь вместе, хён?   Ханбин согласно кивнул, отчего-то крайне раскрасневшийся.   Что и говорить, втюхался он с треском. За невзначай брошенным предложением спустя несколько дней последовало весьма конкретное его исполнение, когда Тот Самый парень решил заглянуть в их зал на одном из перерывов. Махнув рукой паре знакомых девушек, он поприветствовал Ханбина. Слово за слово, одна беззлобная шутливая подколка за другой, и вот они уже в эпицентре небольшого дэнс-баттла. И хотя они были в разных категориях, специализируясь каждый на своем, небольшой поединок показался им забавным. В конце Он сказал Ханбину, что тот и впрямь танцует просто невероятно, отчего старший даже не знал, куда ему деть себя от приятного смущения.   Дальше – больше; они обменялись номерами и переписывались о том и о сем. Как оказалось, общих интересов у них было не слишком-то много, поэтому в чем-то Ханбину пришлось приврать. Ему не нравились боевики, не нравились шутеры, но с энтузиазмом его нового знакомого он неуверенно согласился с тем, что Counter-Strike – это «прикольно», а «Терминатор» – «настоящая классика». Сам он предпочитал совершенно другое кино, но готов был поступиться своими вкусами во имя дальнейшего общения с объектом его нежных чувств. Когда они пересекались в студии, Он всегда улыбался Ханбину так тепло, что у последнего трепетало сердце, и он мечтал о том, что однажды они... Может, они станут парой?   Но в один день его чаяния потерпели крах совершенно кинематографичный – если бы его жизнь получила мелодраматическую экранизацию, то именно так и развернулись бы последующие события. Он стал свидетелем чужого разговора; быть может, в другое время он не придал бы тому слишком большого значения, однако заслышав, что речь шла о нем, невольно напрягся и вслушался. Участниками были две незнакомые Ханбину девушки весьма юного возраста и, собственно, сам его возлюбленный.   – Оппа, и чего ты вечно тусуешься с ним? – вытянув напомаженные блеском губы, спросила одна из участниц мизансцены. – Вы что, типа, парочка?   Они захихикали, а Он пренебрежительно фыркнул:   – Тоже мне. С кем? С этим нелепым педиком? Пусть схуднет для начала.   Примерно так Ханбин и получил от Вселенной оглушительный удар под дых.   Разбившееся сердце поначалу даже не поняло, что его грубо швырнули оземь – сработал, вероятно, защитный механизм, оберегавший от эмоционального сиюминутного всплеска. Он поспешно ретировался в уборную, где немедленно принялся рассматривать себя в зеркало. Не то, чтобы то сказало ему нечто радикально новое: в конце концов, Ханбин и без сторонних замечаний считал, что его фигура не самая модельная. Однако сомневаться в своей внешности собственнолично это одно, и совершенно другое – слышать об этом в издевательском ключе со стороны. И от кого? От того, кто Ханбину так нравился!   Еще позже пришло осознание того, что их «отношения» вообще все это время были чистой фикцией – наверняка Он считал старшего «толстым» и «нелепым» с самого первого дня. Пожалуй, это уязвило Ханбина еще больнее: и без того комплексующий, он страшился участи стать для кого-то посмешищем. Но так уже был неправ избранник, «обличая»? Глядя на свое отражение, растерянное, жалкое, Ханбин ощущал себя так дерьмово, что все, чего ему хотелось – это немедленно спрятаться в своей комнате и просидеть в ней отшельником до скончания веков. Пожалуй, так было бы лучше для всех – в частности, для Него, кому, по всей видимости, было нестерпимо поддерживать контакт со столь отталкивающей персоной. Для Ханбина это было непонятно: зачем надо было списываться по Сети, зачем надо было общаться, изредка вне занятий вместе гулять, зачем надо было поддерживать иллюзию дружбы, злословя при этом за спиной? Ханбин не рос в вакууме и знал, что люди могут быть жестоки, причем жестоки подчас бездумно и беспричинно, однако став жертвой подобного обращения, оказался к тому факту совершенно не готов, как не был бы готов кто угодно.   Тренировка прошла как в тумане: Ханбин танцевал на автомате, без обычного запала, поглощенный своими хаотичными, разрозненными самокопаниями. На вопросы о том, случилось ли что-то, он лишь улыбался и отрицательно качал головой, мол, ничего существенного. Он не хотел открываться и предпочел держать все в себе – это вообще все больше и больше становилось его кредо. Как правило, чаще всего люди интересуются чужим состоянием или для дежурной вежливости, или для того, чтобы затем излить на собеседника ушат собственных проблем. Слышать «А вот у меня...» в тот момент Ханбин был не в состоянии. К тому же, к нему уже были весьма внимательны – и, как по итогу оказалось, на деле считали полным ничтожеством.   Ханбин не стал выяснять у лже-товарища, почему тот был так лицемерен, решив попросту молча вычеркнуть его из своей жизни. Их общение, за отсутствием инициативы одной из сторон, вскоре сошло на нет, а приветствия при случайных столкновениях в коридорах студии свелись к переглядываниям вскользь. Поначалу Он пробовал было вновь разговорить старшего, очевидно, не понимая, отчего меж ними вдруг залегла пропасть, но вскоре перестал предпринимать какие-либо попытки наладить контакт и при ставших редкими встречах спешно отводил взгляд. Непродолжительная их (дис)гармония сменилась хладным равнодушием.   И если отпустить человека Ханбину удалось, то ситуацию в целом – едва ли. На фоне стресса, который он заедал, и взросления, что зачастую даже самых миловидных птенчиков делало гадкими утятами, его вес постепенно пополз вверх. Набранные килограммы ощущались неприятной ношей, заставлявшей Ханбина чувствовать себя некрасивым и грузным, и если прежде он не желал смотреть правде в глаза, то взвесившись в один день, ужаснулся увиденной цифре. Не нашедший способа быстрее и, как ему казалось, действеннее, он решил прибегнуть к старому как мир голоданию – что, разумеется, повлекло за собой срывы, а за тем и последующие скачки веса из-за эффекта йо-йо. Какие-либо изменения в лучшую сторону казались ему недостаточными, а в худшую, даже на самую малость – катастрофическими. Он сидел на воде, считал калории, пытался отказаться от мучного и сладкого, но злосчастные килограммы как будто нарочно не стремились уходить. Мизерная результативность всех усердно прикладываемых усилий вгоняла Ханбина в отчаяние.   Собственно, какой-то вес сбросить ему все-таки удалось, но путем не быстрым: изнурявшими тренировками, отказом в любимой, но вредной пище, пускай и позволявшейся в отдельные дни читмила, полуночными слезами от периодически накрывавшего отчаяния. Полностью вернуться в форму и даже подскинуть сверх намеченной нормы он смог немногим позже, когда по окончании школы заступил на военную срочную службу. Ему, как и большей части мужского населения страны, все равно пришлось бы отправиться в армию, и как рассудила семья, лучше раньше, чем позже, тем более что в дальнейшем ему предстояло вплотную заняться учебой в университете.   Силовые структуры – оплот настоящей концентрированной токсичной маскулинности. Ханбин не слишком-то разделял воззрения многих своих сослуживцев, не проводя раньше так много времени бок о бок с людьми иных ценностей. Тем не менее, даже здесь он смог обзавестись небольшой компанией, не выходя, впрочем, из шкафа.   Случился у него и внезапный тайный роман. Они заприметили друг друга почти сразу: гей-радар сработал без промаха. Это был приятный внешне и по манере общения парень, немного неловкий из-за того, что носил очки в тонкой прямоугольной оправе. На обсуждении бытности в армии с плохим зрением они и сошлись: прежде использовавший очки только дома, ныне Ханбин был вынужден носить их постоянно, оставив линзы на «гражданке». Симпатия была взаимной, пускай и не пепеляще-страстной: друг в друге они нашли поддержку на ближайшие несколько месяцев, и приятельство быстро приобрело характер более интимный. Уединяться им удавалось не слишком часто, но с тем моменты близости ощущались особенно чувственно и доверительно.   По демобилизации их ожидало неизбежное расставание: Ханбин не стал обманываться возможным продолжением отношений и поспешил окунуться в новую жизнь, будучи новым человеком. За время службы он заметно повзрослел, хотя в основном его личность и не претерпела особых критических перемен. Однако он приобрел чуть больше уверенности в себе и чуть меньше стал искать чужого одобрения.   В период учебы в университете он, поздно зацветший цветок, с головой окунулся в любовные приключения. То, чего ему недоставало в зеленые подростковые годы, он восполнил с лихвой: партнер мог быть на месяц или два, а мог остаться ярким воспоминанием на одну-единственную ночь. Именно в тот период Ханбин начал посещать гей-клубы, клубы для «своих», где, наконец, по-настоящему ощутил себя «дома». Здесь он мог не бояться быть собой и открыто говорить о своих предпочтениях, ему нравились танцы и дрэг-шоу, запах пудры, сигарет и алкоголя. В повседневной жизни он был примерным рядовым студентом, вежливым и немного стеснительным, а на выходных мог с облегчением снять маску напускной пристойности, не без удовольствия отдаваясь вогингу – старому хобби.   Помимо мероприятий подобного толка, услаждавших тело, иногда он ходил на различные выставки в поисках пищи для ума, будь то фотографии, живопись или же причудливые арт-объекты, сокрывавшие, без всякого сомнения, глубочайший смысл. Специальность, избранная им в университете, не оставляла простора для творчества, и, быть может, потому он хотел восполнить сей своеобразный пробел. На одной из таких выставок, где были представлены работы современных художников, он и познакомился с Хёчжин.   Ханбин не испытывал иррациональной неприязни к женщинам, коей страдали некоторые его «те́мные» знакомые. Многие его сокурсницы, например, очень забавно пытались флиртовать с ним, даже не подозревая, что ему, как и им, нравятся члены. С тем знакомство с Хёчжин предстало в необычной и, признаться, очень располагающем свете. Она не пыталась казаться милее, чем была, да и держалась уверенно и слегка небрежно. Не как девушка – как мужчина. В том представлении, какое диктовало общество.   Сильная, волевая женщина и податливый, обходительный мужчина. Заинтересовавшись друг другом, они совсем скоро сошлись и подружились. Хотя Ханбин и не питал к Хёчжин сексуального влечения, ему нравилось общаться с ней и проводить вместе время. Она была старше его на несколько лет, но сразу же отмела вежливое «нуна»: не потому, что то напоминало о возрасте, а из-за того, что в целом считала традиционную систему обращений безнадежно устаревшей. «В Штатах никому нет дела нет, старше ты или младше, достаточно ли вежлива твоя речь или нет», сказала она, пожав плечами, когда собеседник поинтересовался, почему она придерживалась подобной несогласной позиции. Впрочем, в том не было ничего из ряда вон: напротив, Ханбину даже импонировала такое свободомыслие, не скованное рамками формальности.   Они много смеялись, гуляли, обсуждали кинематограф, последние новости и общих знакомых за чашками кофе (она выбирала эспрессо, Ханбин отдавал предпочтение сладкому молочному латте). Меж ними почти не возникало двусмысленных моментов, и все было сугубо дружески... до одного дня.   Они выпивали дома у Хёчжин – обмывали особо внушительную сумму, вырученную за продажу одной из картин ее кисти. Алкоголь всегда охватывал Ханбина стремительно: буквально после стопки-другой его щеки заливались пунцовым цветом, а сам он становился смешливым и разговорчивым. Его спутница же держалась так стоически, что, казалось, ее градус не трогал совсем, однако об опьянении говорили как координация в пространстве, ставшая несколько неуклюжей, так и внезапно повысившаяся тактильность. Она весьма по-собственнически приобняла Ханбина, так, что даже сквозь пелену соджу с пивом тот несколько растерялся. Конечно, он не был против объятий, но с тем, как женщина прижалась к нему, дабы оставить затем влажный поцелуй в шею, едва ли все эти действия можно было трактовать в ключе исключительно приятельском. С друзьями-парнями Ханбин мог целоваться свободно и без всяких следующих за тем обязательств, но с девушкой делал это впервые, и потому даже немного растерялся. Хёчжин же переняла инициативу, перейдя с шеи на приоткрытые губы и уверенно обхватила лицо партнера обеими руками.   Ханбин не знал, что ему делать. Во всяких романтических фильмах мужчина должен был в подобный момент подхватить даму сердца под бедра и, крепко держа, отнести в спальню, дабы предаться страсти. Вот только обозначенный мужчина (или, по меньшей мере, его персонаж) был типовых, стандартных постельных предпочтений, а Ханбин – ни капли. Он просто не смог бы заняться этим с женщиной, и даже будучи пьяным он это осознавал.   – Хёчжин-а... – встревоженно прошелестел он, когда та принялась бы постепенно расстегивать пуговицы на его рубашке. – Я не... я не могу. Я гей.   Признание, доселе тщательно оберегаемое, вышло сконфуженным, смущенным и скомканным. Хёчжин замерла, поначалу будто не поняв, правильно ли расслышала, а после, отстранившись, пристально посмотрела уставилась на партнера. Но в малодушном вранье Ханбина было уличить нельзя, и она усмехнулась:   – И ты молчал? Мог бы и раньше сказать, дурачок.   Отреагировала она на удивление спокойно, отчего Ханбин испытал смешанные чувства: она не оттолкнула его, исполнившись отвращением, что, конечно, не могло не радовать, но с тем ее эмоции были не до конца ясны. Возможно, Хёчжин ощущала некоторую неловкость за свой пыл, и потому, сохраняя молчание, пыталась подобрать наиболее правильные слова.   – Да... Для натурала ты слишком хорош, – изрекла она, наконец, а затем улыбнулась. С нее, как и с ее неслучившегося любовника, будто бы вмиг сошел хмель. – Извини тогда. Сделаем вид, будто ничего не было?   Она по-свойски похлопала его по плечу, возвращая себе былой настрой, и Ханбин только улыбнулся, кивнув. Хёчжин была ему дорогим другом, и потерять ее представлялось ему болезненным.   С той поры они сблизились еще больше. Ханбину больше не было нужды укрывать немаловажную часть своей личности, и потому к темам разговоров прибавились обсуждения мужчин, секса, а также удачных и не очень свиданий. Хёчжин называла его «своей деткой», закладывая в те слова теплое отношение к младшему, а тот был счастлив от того, что в его жизни появился человек, которому он мог безоговорочно верить.   Юджин появился некоторым временем позже и был запланированным ребенком – насколько, конечно, может быть запланирован ребенок у гетеросексуальной женщины и гомосексуального мужчины. Это было решение, к которому они пришли совместно, будучи взрослыми, состоявшимися людьми. Вообще-то не то, чтобы они оба рвались в срочном порядке обзавестись потомством, однако для каждого это было вопросом немаловажным и вполне своевременным.   Инициатором выступила Хёчжин. Имея определенные проблемы по женской части, она сменила немало врачей, а когда нашла, наконец, наиболее комфортного для себя специалиста, после ряда обследований получила вполне конкретный вердикт, звучавший и прежде – чем старше она будет становиться, тем стремительнее будут сокращаться ее и без того малые шансы на беременность и вынашивание. Ей было прилично за тридцать, и хотя многие современные женщины, особенно европейские, становились матерями и после сорока, ее ситуация была отлична по той простой причине, что дело было даже не в осложнениях – беременности могло не случиться вообще.   Что до Ханбина, то поначалу он был несколько ошарашен таким предложением. Хёчжин не стала ходить вокруг да около, прямо и ясно дав понять, что нуждалась именно в его помощи. С какой стороны ни посмотри, только он был кандидатом на роль отца ее ребенка: помимо всевозможных его достоинств, он, по существу, был наиболее безопасным для нее мужчиной – ведь он не рассматривал ее как сексуальный объект и не стал бы в дальнейшем использовать ребенка как рычаг давления.   – Разумеется, я дам тебе время все обдумать, – добавила она; ее тон был спокоен, но в нем едва уловимо сквозила тревога, и Ханбин, знавший ее достаточно, понимал это лучше остальных. – Как я и сказала, ответственность за ребенка я возьму на себя, потому что не хочу тебя обременять. Но ты – самый близкий мой друг, и я люблю тебя, поэтому... Поэтому очень прошу помочь мне.   И Ханбин согласился. Не сразу – ему понадобилось несколько дней, чтобы взвесить все «за» и «против», но, в конечном итоге, он пришел к мысли, что, быть может, для него подобный расклад был не так уж и плох. Не потому, что ему необходима была «борода» в виде подобия гетеронормативной семьи: он был достаточно сепарирован от родителей, жил отдельно и не зависел от них финансово, вследствие чего мог не оправдываться за то, что «в его годы» у него не было девушки. Становясь старше, он часто задумывался о том, что, возможно, хотел бы стать отцом – неважно, мальчика или девочки. Однако в текущих реалиях гомофобной Кореи едва ли у него бы это вышло так, как ему бы того хотелось. Исходившая от Хёчжин идея, таким образом, казалась ему выходом для обоих: и она поступила бы так, как хотела, и он смог бы заботиться о ком-то. Он совершенно искренне считал, что дети – цветы жизни, и в нем действительно теплилось желание состояться еще и как родитель.   Он высказал ответное пожелание растить малыша вместе, хотя бы будучи воскресным папой – дабы не вмешиваться в ритм жизни Хёчжин. Та с немалым облегчением выдохнула, в очередной раз подумав, что не ошиблась в своем выборе: кто бы еще осознанно решил взять на себя долю ответственности?   С тем начался период длительной прегравидарной подготовки, включающей в себя уйму анализов, обследований и медицинских заключений. Обоим будущим родителям пришлось на время отказаться от курения и спиртного, и особенно сложно это далось Хёчжин, во время работы почти не вынимавшей сигарет изо рта. Ханбин увещевал ее тем, что в период беременности ей бы так и так пришлось бросить, дабы не рисковать здоровьем ребенка. Сам же он глушил собственную никотиновую тягу пластырями, пусть и не слишком-то действенными. Хёчжин нехотя соглашалась со всеми его доводами, хотя и заранее сообщила, что как только воспроизведет ребенка на свет, то закурит прямо в родильном отделении.   После месяцев обстоятельной подготовки они приступили к процессу, не подразумевавшему, впрочем, близость тел: в качестве наиболее комфортного способа они избрали инсеминацию искусственным путем. Тем не менее, чаяния их увенчались успехом лишь спустя несколько попыток. Демонстрируя Ханбину положительный тест, Хёчжин была одновременно и рада, и вымотана морально. Ее немало нервировал тот факт, что время стремительно мчалось вперед, оставляя все меньше шансов, и поэтому беременность ощутилась как благословением, так и очередным поводом для переживаний. Впрочем, Ханбин по-прежнему был рядом, готовый оказать посильную поддержку и помощь.   Юджин родился раньше положенного срока, чем также заставил немало понервничать. Благо, беспокойства оказались пустыми – исключая, быть может, только то, что мальчик был совсем маленький и весил едва-едва близко к норме. Ханбин сразу почувствовал, что любит кроху всем своим сердцем, стоило ему только взять его на руки. Хёчжин, и прежде не особенно эмоциональная, была сдержанно рада: она более всех испытала бесконечное облегчение от того, что все это, наконец, закончилось, и ныне она могла снова могла курить – что и сделала прямо в палате, претворяя в жизнь давнее обещание самой себе.   Впрочем, главные хлопоты им только предстояли – ведь ребенка нужно было растить и воспитывать. Они условились, что Юджин останется у матери, а Ханбин будет проводить с ним выходные: в отличие от графика Хёчжин, который и прежде был весьма свободным, его работа подразумевала весьма плотную загрузку, и в будние дни его сил едва ли хватило бы еще и на грудничка. Да и основной подмогой новоиспеченным родителям была няня, которую они наняли спустя какое-то время. Хёчжин могла со спокойной душой вернуться к творчеству, не обремененная бытом, и вновь наладить прежние контакты в арт-среде, а Ханбин – вовсю трудиться в компании, стремясь подняться по служебной лестнице.   Так, за одним годом шел другой, а за тем и последующий. Самым радикальным образом их жизни сменились в один из дней, когда Хёчжин предложили работу за границей, и не абы где, а в горячо любимой ею Европе – в Нидерландах. Краткосрочный контракт предполагал всего три месяца, однако она сомневалась и поспешила поделиться своими мыслями с Ханбином.   – Ты чего, Хёчжин-а? – искренне удивился тот, когда женщина поведала ему о своих опасениях. – Это же твоя мечта! Ты обязательно должна поехать. К тому же, это всего лишь три месяца. Оглянуться не успеешь, как надо будет возвращаться. Разве можно упустить такую возможность?   – Но ты же понимаешь, что... – она осеклась и многозначительно помолчала. В случае ее отъезда кто-то должен был остаться с Юджином, и это, естественно, должен был быть отец.   – Понимаю, – согласно кивнул Ханбин. – Но Юджин-и и мой сын тоже, так что...   Он взял ее за руку, улыбнулся и уверенно сказал:   – Все будет хорошо.   Не верить ему у Хёчжин поводов не было, и потому она, заручившись поддержкой, отправилась творить собственную историю.   На попечении же Ханбина остался малыш, которому не исполнилось и трех лет. Прежде мальчик не раз оставался у отца, однако теперь это ощущалось несколько иначе – словно бы выходные растянулись с двух дней до трех месяцев. Теперь он должен был строить вообще все свое существование вокруг этого маленького человека, а не только пару-тройку дней в неделю. Все несколько усложняло то, что Юджин был совсем крохой, отчего следить за ним было необходимо почти все время. Вдруг потянет в рот маленькую деталь игрушки? Вдруг ударится об угол стола? Вдруг упадет и расшибет себе лоб? Тысяча и одно «вдруг» стало для Ханбина неотъемлемой частью повседневных забот, однако, справедливости ради, Юджин не отличался гиперактивностью, и в отличие от множества своих сверстников мог чинно проводить время в компании себя самого, то возводя нехитрые сооружения из кубиков, то катая по полу машинки. Это немало успокаивало не в меру беспокойного родителя, но лишь отчасти. Теперь же он должен был каждое буднее утро собирать мальчика, одевать его, готовить ему завтрак, упрашивая съесть хотя бы полпорции хлопьев с молоком, отвозить в ясли, а вечером – забирать, стряпать ужин, пытаясь скормить что-то полезное для подрастающего организма, опускать руки, давать сэндвич, купать и укладывать спать, нередко еще читая что-то на ночь. При подобном расписании у Ханбина не было свободного времени не то, что на личную жизнь – он еле высыпался.   Посему к воспитательному процессу пришлось привлекать старшее поколение. Мать Ханбина знала о том, что у сына «кто-то был» («кто-то» – потому что Хёчжин за «достойную невестку» она, не посвященная в правду относительно их «лавандового» союза, не считала), как знала и о существовании внука, но никогда особенно не рвалась помогать сыну. Однако Ханбин вынужден был просить мать хоть иногда сидеть с мальчиком, особенно когда тот болел; в силу не самого крепкого здоровья Юджин легко простывал, а брать бесконечные отгулы для Ханбина было непозволительной в его положении роскошью. На удивление, строгая госпожа Сон несколько оттаяла, когда в один из дней тот привез ей внука – маленького, хрупкого мальчика с не по годам смышленым взглядом. В дальнейшем она и сама начала спрашивать, как дела у Юджинни, и Ханбин даже немного – совсем немного, он ведь взрослый человек – расстраивался, потому что в свое время по отношению к нему женщина едва ли была столь же участлива.   Не сказать, что Ханбин отсчитывал дни до возвращения Хёчжин, однако вопрос воспитания ребенка все же касался обоих родителей, и временная передышка, которую один партнер мог бы дать другому, значительно облегчила бы последнему существование. Чего он не ожидал, так это того, что в один из созвонов ему сообщили новость – и весьма ошарашивающую.   По истечении контракта Хёчжин предложили новый – и посулили за него весьма крупную сумму. Ее творчество пришлось по душе местным арт-дилерам, а их признание дорогого стоило. Не только из-за количества нулей в чеке: главным образом, это значило шаг в мир искусства в куда более глобальном смысле, что, конечно, влекло за собой и определенные обязательства. У нее попросту не будет возможности следить за ребенком, да и о возвращении на родину (по крайней мере, в ближайшие год-два) не могло идти и речи. Сейчас или никогда ей давался шанс обзавестись именем, личным брендом, если угодно, и потому необходимо было выбрать или одно, или другое: оставить семью и вплотную заняться профессией, думая о личном росте или пожертвовать всем во имя маленького сына, еще совсем несмышленыша, бросив зачинавшуюся карьеру и творческое будущее. Выбор поистине вечный, поистине животрепещущий и жестокий. Это также ставило под удар их отношения с Ханбином, потому что они были все же друзья, а не любовники, и хотя у них был общий ребенок, по существу, выходило так, словно она делегировала всю родительскую ответственность только ему.   Они много говорили об этом, стремились отыскать компромисс, обсуждали перспективы, раздумывали и переживали. Оба были загнаны в рамки своих жизненных обстоятельств, каждый по-своему, но дело касалось уже не только их двоих – в эпицентре взрослых дел оказался маленький мальчик, оставить на произвол судьбы которого было бы бесчестным и попросту низким. Любому ребенку нужна семья, и Юджин, закрытый, неуверенный, зажатый, нуждался в поддержке близких более всего.   Так Юджин остался жить с отцом и дальше. Поначалу он нет-нет да и спрашивал, почему мама не приходит за ним, скучал и тихонько плакал, обнимаясь с мягкими игрушками в своей кроватке, однако постепенно упоминания о ней становились все реже – или, быть может, он научился не озвучивать свои переживания столь явственно. Свою роль наверняка сыграло и воззрение бабушки, не любившей Хёчжин и периодически остававшейся с внуком. Как бы то ни было, к Ханбину Юджин прикипел еще больше и любил его беззаветно и искренне, потому как за годы совместной жизни тот заручился его трогательным хрупким доверием. Юджин знал, что папа всегда будет тем человеком, который обнимет, утешит и поможет – и его поддержка ощущалась куда весомее маминой, которая была далеко и лишь высылала подарки и деньги.   Меж ними было огромное расстояние и целых семь часов разницы, поэтому созванивались они раз в неделю, и то при лучшем раскладе, ведь дела были как у Ханбина, по сути, отца-одиночки с ворохом забот, так и у Хёчжин, проводившей, впрочем, время не только в мастерской, но и на всяческих сейшенах за знакомством с местной публикой. Их стиль жизни в целом был весьма разнившимся: в отличие от спокойно-размеренного расписания Ханбина, распорядок дня Хёчжин был весьма хаотичен. Чаще общение происходило путем переписки, обмена фотографиями и голосовыми, и весьма насыщенное поначалу после оно выровнялось до стабильно-размеренного. В конце концов, может, есть в том зерно истины – с глаз долой, из сердца вон.   В сердце Юджина, например, материнский образ был смутен и порядком низведен. Если раньше малыш тосковал, то с ходом лет начал испытывать острую обиду. Мамы были у всех его знакомых в детском саду: те забирали ребятню вечерами, присутствовали на праздниках, помогали с очаровательно нелепыми смешными поделками. Мамы просто были, а у него – нет. Его мама уехала, упорхнула вольной пташкой куда-то далеко-далеко за несколько тысяч километров и давала о себе знать столь нечасто, что порой возникало чувство, будто ей решительно плевать на судьбу собственного сына. Юджин был слишком мал, чтобы разбираться в тончайших хитросплетениях взрослой жизни, сложной и неоднозначной, и в его голове сошлась простейшая цепочка умозаключений: меня бросили, а значит, меня не любят, значит – я не нужен.   С тем он все неохотнее отзывался на звонки матери, все реже заговаривал о ней, все более отдалялся. И это не могло не ранить Хёчжин, которая, пусть никогда особенно не растрачивалась на эмоции, все же любила Юджина.   – ... Он любит тебя, Хёчжин-а, – утверждал Ханбин во время одного из созвонов, от участия в котором Юджин отказался наотрез, сморщив носик и убежав в детскую. – У него просто... рано начался трудный возраст. Он у нас всегда был впереди сверстников, вот и...   Как и обычно, он пытался сгладить конфликт, выступая в роли извечного посредника. Чисто по-человечески он мог понять Юджина, потому как и у него были не самые простые отношения со своей матерью, однако также он поддерживал и подругу, дерзнувшую мечтать по-крупному.   На том конце провода только вздохнули:   – Он поймет меня, как станет старше. Я ведь... сделала это не только для себя, но и для него. Хочу, чтобы у него было хорошее будущее. Он окончит школу, поступит в университет... Одна из моих клиенток недавно отправила старшую дочь в колледж. Знаешь, во сколько ей это обошлось? Внушительная циферка.   – Эквивалентно целой одной твоей картине за семестр? – захихикал Ханбин, поддевая самым что ни на есть безобидным образом.   – Ой язва, – не осталась в долгу Хёчжин, рассмеявшись. – Ты у меня тоже умничка – вон, целый отдел возглавляешь. Остается хоть время на личную жизнь?   – Ну... – таинственно протянул Ханбин с улыбкой в голосе. Будь у него не смартфон, а вариант старомоднее, он принялся бы накручивать провод на палец, словно бы они секретничали, как подружки в американских фильмах нулевых. – Есть кое-кто на примете. Загадывать ничего не хочу, но он... Невероятный.   – Ах, детка. Надеюсь, он не разобьет тебе сердце.   – Всенепременно разобьет.   – Только не говори, что он настолько сильно тебе нравится.   – ...   – О нет.   За обменом еще несколькими репликами они провели еще с десять-пятнадцать минут, после чего разъединились. Ханбин не мог, да и не хотел винить партнершу в том, как по итогу сложились их судьбы: Юджин был и его ребенком тоже, а значит, ответственность они делили на двоих. Однако он не жалел и дня о решении, которое привело к тому, что он стал отцом. Никто и не говорил, что растить ребенка будет легко, и Ханбин вполне осознавал это и до его появления. Поначалу было тяжело, но с той радостью, что дарил ему сын, все трудности отступали на задний план. Он был вполне доволен их небольшим мирком, хотя, конечно, для полной душевной гармонии ему не хватало второй половинки. Но мог ли он позволить себе личное счастье? Поймет ли его Юджин? Возможно, когда настанет нужный час, все сложится своим чередом. Так имело ли смысл загадывать?  

***

  – Слушай, хён, – сказал как-то Кюбин в некоторой задумчивости. Его изучающий ясный взгляд не сходил с Ханбина, который, надо сказать, всегда несколько терялся от подобного пристального внимания к своей персоне. – Мы так давно знакомы, но еще ни разу вместе не обедали. Избегаешь меня?   Такие его неожиданные вопросы своей прямолинейностью порой могли поставить старшего в тупик. Не то чтобы те были хоть сколько-нибудь провокационны, однако он не всегда был уверен в том, какие слова следовало бы подобрать, отвечая.   – Нет, конечно! – попытался он было оправдаться, смущенный. – С чего ты так решил?   – Ну, мало ли. Хубэ хочет с тобой пообедать, а тебя не поймать – то ты с айтишниками общаешься, то ты в отделе кадров, то у начальства зависаешь.   Работы у Ханбина почти всегда было и вправду много: на перерыв он вырывался либо позже того, как отобедала основная масса сотрудников, либо делал это вдвоем с Тэрэ.   – Но и ты тоже занят, – мягко заметил мужчина. – К тому же, у тебя и самого всегда есть, кхм... сопровождающие...   Отдел маркетинга в их компании, в отличие от, например, нерасторопных и флегматичных специалистов IT, был в большинстве своем шумным, говорливым. Кюбин отлично вписался в их коллектив, будучи столь же активным и легким на подъем, и потому частенько уходил на обед совместно с ними. Это было вполне объяснимо: у того же Тэрэ с его «креативщиками» также был небольшой круг общения, пускай и не ограниченный сугубо «своими».   Глаза Кюбина блеснули лукавым огоньком:   – Все-то хён про меня знает. Компания компанией, но я хочу сходить именно с тобой.   Стоило ли говорить, как зарделись щеки счастливого избранника.   – Ладно тебе, Кюбин-а, – пряча улыбку, тот принялся вдруг бесцельно перебирать какие-то документы на своем столе – не слишком-то искусная имитация деятельности. – Но вообще я совсем не против, так что...   – Отлично! Тогда я приглашаю тебя в кафе вот прямо сейчас. Бросай свои бумажки и пойдем!   Энтузиазма Кюбину было не занимать. И кто, скажите на милость, смог бы устоять перед его обаянием?   Ханбин, собственно, никогда и не мог. Он попросился дать ему пару минут, а сам же пулей устремился прямиком к Тэрэ – поведать последние новости. Все внутри него воспламенилось трепетом чувств, и ему просто необходимо было дружеское напутствие.   – Я иду с Кюбин-и на обед! – сообщил он приятелю в строжайшей секретности.   Тэрэ оглядел его в некотором недоумении, чуть приподняв бровь:   – И вместо того, чтобы попудрить носик, ты помчался ко мне? Боже, подруга, пиздуй к нему. Твой мальчишка и так нарасхват, а ты оставляешь его одного.   – Я знаю, знаю! Но я так переживаю! Вдруг ляпну что-то не то... – Ханбин цокнул языком, обеспокоенный своей возможной незадачливостью. – Это ведь первый раз, когда мы будем один на один.   Тэрэ же его треволнения ничуть не разделял и лишь позабавился, прыснув со смеху:   – А когда он расстегнет ширинку перед твоим лицом ты напишешь мне в Какао и спросишь, что делать?   – Когда он расстегнет ширинку перед моим лицом я справлюсь сам, спасибо, – с натянутой улыбкой отозвался Ханбин, мол, не на того напал. – Нет бы пожелать мне удачи!   – Удачи. И не паникуй ты так! Плечи расправь – и вперед!   Собственно, засим разговор окончился; Ханбин, не забыв подхватить со стула свой пиджак, вернулся к младшему, смиренно его ожидавшему, и они направились в уютный ресторанчик, что располагался в квартале от здания фирмы. Для Ханбина то был первый визит в это место – все как-то не приходилось ко времени.   – Уже решил, что будешь? – поинтересовался Кюбин; очевидно, сам он посещал это кафе в который раз, потому что лишь взглянув на меню, быстро определился с выбором.   Ханбин же изучал ассортимент более вдумчиво, одновременно с тем вдруг подумав мысль крайне странную, но вполне естественную при его тонкой влюбленности. Меньше всего ему хотелось как-либо оплошать перед объектом своей нежной симпатии. Как бы в итоге ни сложились их отношения, ему хотелось нравиться Кюбину, казаться ему привлекательным хотя бы в общем понимании, а с тем, как порой он мог быть неловок вообще во всем, обед мог завершиться некрасивым пятном на рубашке или брюках. Не обойтись было и без отголосков РПП: порой Ханбину думалось, будто он ест больше других. Он повзрослел, похудел, отрефлексировал многое из того, что тяготило его в юношеские годы, однако не так-то просто было выкорчевать сии сомнения целиком. Он отказывал себе в добавке, боясь, что сторонние взгляды его осудят, что, как то было прежде, окинут молчаливым презрением или усмехнутся себе под нос. Кюбин бы так не сделал – но что, если бы он о том подумал? Ханбин не мог знать наверняка, но, должно быть, о том бы подумал любой. Ты не наелся? Хочешь есть? Ну разумеется, ведь ты же толстый.   – Я буду... салат, – сказал он, наконец, определившись; в иной раз он выбрал бы что поплотнее, но сейчас не мог позволить себе подобную вольность. – Вот этот, с креветками.   – Так, и? – поддержал диалог Кюбин, предполагая, что за сим последует что-то еще. – И холодный американо. – И?   – И все, – чуть покраснев, отозвался Ханбин, закрывая книжицу меню.   Кюбин удивленно моргнул, а затем помотал головой:   – Хён, ну это несерьезно. Этим ведь не наешься! Одна трава какая-то.   – Вот и неправда! А как же креветки? – пытался было отшутиться Ханбин, но Кюбин совершенно точно был с ним несогласен.   Впрочем, подискутировать по этому поводу у них бы уже не вышло: к столику подошла миловидная официантка, одарив гостей приветливой улыбкой:   –  Добрый день! Я – Рючжин, ваш официант, – представилась она. В ответ мужчины также учтиво чуть склонили головы. – Что будете заказывать?   Кюбин вопрошающе посмотрел на Ханбина, мол, не передумал ли тот, однако, дабы не ставить своего спутника в неловкое положение, решил не разводить ненужной дискуссии и озвучил заказ:   – Нам, пожалуйста, вот этот салат, два холодных американо и... – бегло перелистав пару страниц, он ткнул в одну из позиций. – И вот эту пасту. С креветками, – добавил он, подняв на Ханбина лукавый взгляд. Тот лишь захлопал ресницами. – И еще. Может, посоветуете какой-нибудь интересный десерт?   Рючжин задумалась на пару мгновений, а затем бойко отрапортовала:   – Баскский чизкейк! Многие от него в восторге.   – Отлично, тогда и его тоже.   После того, как с заказом все было решено окончательно, девушка уточнила пару моментов, связанных с подачей блюд, а затем упорхнула дальше.   – Передумал насчет стейка? – поинтересовался Ханбин невзначай.   Кюбин хмыкнул и улыбнулся:   – Я и так его регулярно беру – хоть разнообразие будет. К тому же, так мы смэтчились! Десерт, кстати, тебе. Если уж отказался от нормальной еды, то без десерта не отпущу.   И хотя он не стремился навязать свое пожелание, в его словах была явная забота. Ханбин спорить не стал, но в очередной раз подумал, что мироздание, должно быть, попросту испытывает его, подбрасывая иллюзию того, что совершенно потрясающий парень может быть в нем заинтересован больше, чем в коллеге или приятеле.   Ему нравится находиться рядом с Кюбином даже с чисто человеческой точки зрения. Он легок на подъем, весел, активен в общении, но умеет и слушать, поддерживая своего собеседника. Ханбин старается отвечать тем же дружелюбием, быть может, разве что менее экспрессивным в силу характера, но совершенно искренним. В разговоре с Кюбином не повисает неловкого молчания, потому что тот будто интуитивно знает, как эту самую неловкость избежать или хотя бы не доводить ее до крайности, быстро подавляя. Ценнейшее качество, особенно в диалоге с интровертом.   И хотя последний куда больше слушает своего экстравертного спутника, нежели говорит сам, в разговорах о том о сем он не без удовольствия все же принимает непосредственное участие. В ожидании обеда, который, впрочем, приносят довольно скоро, они обсуждают самые разные вещи – от презабавнейших историй, произошедших в годы студенчества, до того, на что они потратили свою самую первую зарплату. Заходит речь и о нынешней работе, и тогда Ханбин проявляет инициативу, потому что кое-что его действительно интересовало:   – И все же... – начинает он мягко. Он очень не хотел показаться нетактичным, и потому постарался облечь свой вопрос в форму наиболее нейтральную. – Почему ты решил заняться именно маркетингом?   – Такое обычно спрашивают плохие HR-ы, – посмеялся Кюбин. – Ты ведь хочешь узнать, почему я не работаю под началом своего отца, хотя мог бы?   Ханбин ужасно оробел и тотчас же замахал руками, мол, его поняли несколько превратно:   – Я не... Я не имел в виду ничего такого! Мне просто кажется, что твой размах куда больше, чем может позволить эта компания. Ты такой талантливый и, не знаю... хваткий? что снискал бы успеха где угодно. Я вовсе не хотел тебя задеть и... ни на что не намекал.   – Ты нисколько меня не задел, хён, – Кюбин и впрямь не казался уязвленным или недовольным. Он усмехнулся, помешивая свой кофе металлической трубочкой. – Но... ты правда так думаешь? Про меня.   – Про то, что у тебя большой потенциал? Конечно!   Кюбин явно хотел ввернуть что-то крайне сомнительное в связи со сказанным, но решил придержать всякие двусмысленности при себе.   – Твои слова да нашему финдиру в уши, – ответил он, улыбаясь. – Что до работы, то... конечно, я мог бы пойти по отцовским стопам, тем более что он активно настаивал на том в свое время, но, честно говоря, мне было важно состояться самому. В маркетинге хотя бы есть простор для творчества, чего не скажешь о бизнесе моей семьи. Поди, разгуляйся со своим креативом в нефтепромышленности.   Его непродолжительный рассказ в какой-то момент прервался: к столику подошла Рючжин, забирая пустую посуду, и сказала, что скоро принесет десерт. Кюбин кивнул ей, и когда та ушла, вернулся к теме:   – Кто знает, конечно, может, в будущем в один из дней я и проникнусь всем этим и продолжу, так сказать, династию, но пока что меня устраивает то, где я есть. Без меня не пропадут: мой младший брат на нефтебирже уже почти как рыба в воде, а сестру с ее лайфстайл блогом в Инстаграме и вовсе не трогают. Так что, можно считать, отделался я малой кровью.   Ханбин был наслышан о его семье, владельцах нефтевышки и нескольких заводах. Это были люди иного класса – куда богаче, респектабельнее и элитарнее него. Ханбин не жаловался на свое благосостояние, однако в подобные моменты осознание столь зияющей разницы приходилось острее обычного. Кюбин мог позволить себе работу как хобби, потому что тыл в виде семейного дела у него будет всегда. Ханбин работал, чтобы растить сына, платить за съем квартиры и продукты, помогать родителям, и лишь после всех своих обязательств тратился на себя. Он был вполне обеспечен, но не зажиточен в смысле сериальных чеболей, и потому сие обстоятельство разрасталось меж ними еще большей пропастью. Не приземленная иррациональная зависть, но печальное понимание того, что материально им друг друга не уразуметь.   – Но знаешь, хён, – продолжил он, глядя на собеседника по-дружески тепло. – Признание такого профи, как ты дорогого стоит. И я благодарен тебе за всю ту поддержку, что ты мне оказывал. Я ведь прекрасно знаю, что некоторые в нашей компании до сих пор считают, что я проплатил себе место. Нет, даже не я – мой отец.   Очевидно, Кюбин не строил иллюзий относительно того, как иные могли относиться к нему даже после того, как он себя проявлял. Взрослая эта разумность делала ему честь, однако Ханбину стало за него обидно. Пусть по сравнению со стартовыми показателями других тот был привилегирован больше, это нисколько не делало его хуже по человеческим и профессиональным меркам. В конце концов, никто в здравом уме не отказался бы от лучшего уровня жизни, и это нормально. Но люди не могут уравняться во всем, и с этим следовало только мириться. Ханбина вполне устраивал свой личный расклад привычного существования, хотя, конечно, он был бы совсем не против собственной квартиры или хотя бы возможности спонтанной поездки куда-нибудь за рубеж. Да Бог с этим: он, может, еще не закрыл и подростковые «хотелки» в виде брендовых кроссовок, что говорить про мероприятия и задумки куда более крупные.   – Я не сделал ничего особенного, – ответил он на комплимент, отводя взгляд в приятном смущении. – Всегда рад тебе помочь. Дорогу молодым, так сказать.   – Ну уж себя-то ты, я надеюсь, еще не списал со счетов? – слегка поддразнил его Кюбин. – Мой взрослый-взрослый хён.   – Получишь у меня как-нибудь, – с совершенно влюбленной улыбкой в голосе пообещал Ханбин, зардевшись до ушей.   На его слова Кюбин выпрямил расслабленную спину и чуть подался вперед к старшему, демонстрируя, что уж в росте он превосходил его весьма значительно. Тот даже невольно вжал голову в плечи, отчего-то чуть взволновавшись в приятном смысле.   – Правда, что ли? – уточнил он каким-то особенным голосом (или Ханбину только так показалось?), затем возвращая себе привычную легкую игривость. – Но допустим. Дам тебе фору из уважения к возрасту. А ты взамен... расскажешь мне что-нибудь про себя тоже.   – Разве я мало рассказывал?   – Мало, конечно же! Ты такой скрытный, хён, в самом деле!   Что ж, цена была вполне соизмерима. Не то чтобы Ханбин держался флера загадочности намеренно, однако и излишне открытым он себя назвать на мог. Ему всегда нужно было что-то утаивать – свои мысли, свои чувства, свою ориентацию, главным образом. Он попросту привык переживать многое собственными силами, потому как полагал, что для взрослого человека то было вполне естественно и правильно. Чем тяготить кого-либо своими проблемами, их следовало встречать лицом к лицу.   Ханбин только было собирался ответить, как официантка вновь вернулась к их столику с плоским белым блюдцем-плато, на котором был заказанный ранее чизкейк. Поверх него была темная корочка из жженого сахара, а внутри он был мягким, сочным и кремовым; он таял на языке, оставляя приятное сливочное послевкусие. Ханбину очень понравилось, и небольшой изящной ложечкой он подцепил следующий кусочек.   – Честно говоря, скрывать мне особо и нечего, – признался он, частично слукавив. – Почти все свободное время я провожу дома, со своим сыном. Иногда мы выбираемся на прогулки, но вообще он такой же домосед, как и я, поэтому чаще всего мы заказываем еду и играем в приставку. Ему всего семь, а он обставляет меня только так.   Кюбин, казалось, был немало удивлен:   – Хм... Так ты... женат? – Нет. Я не женат. И никогда не был. Но это... долгая история, – Ханбин замялся, подумав вдруг, что чем больше будет распространяться о подобном, тем неоднозначнее будет выглядеть его одиночное отцовство. Кроме того, для человека, не знавшего многих деталей, ситуация могла казаться не слишком красивой, потому что по совокупности факторов выходило, будто его сын случился «по залету», в то время как в действительности мальчик был желанным и любимым ребенком.   Впрочем, Кюбин, что бы ни подумал, был достаточно воспитан, чтобы не озвучить это вслух.   – С одной стороны, совсем еще мелюзга, а с другой – целых семь лет! – сказал он, покачав головой. – Бьюсь об заклад, ты – хороший полицейский, и балуешь его, да?   – Ну, не совсем так, – Ханбин издал сконфуженный смешок; доев десерт, он не удержался от того, чтобы не облизнуть ложечку. Это выглядело весьма мило, и Кюбин поспешил спрятать свою улыбку, дабы его и без этого стеснительный сонбэ не посчитал это насмешкой. – Иногда мне приходится быть строгим, потому что он все же ребенок… Но чаще всего проблем у нас не возникает. Он молчаливый... и довольно замкнутый. Наверное, в этом плане он даже интровертнее меня.   – Еще интровертнее? Бурные, должно быть, у вас происходят дебаты, какую заказывать пиццу.   – Ты будешь смеяться, но так и есть! Юджинни терпеть не может грибы, а мне кажется, что они очень вкусные. Поэтому обычно я смиряюсь с его выбором, и мы берем пепперони.   И хотя Ханбину думалось, что, наверное, не стоило бы распространяться насчет ребенка перед объектом своих чувств (тем более, что редкий мужчина вообще испытывает по тому поводу какой-либо энтузиазм), не говорить о Юджине вовсе он бы не смог, ведь тот – неотъемлемая часть его жизни. Своим любовникам он не рассказывал, что у него есть сын, но в случае с Кюбином его общение складывалось в абсолютно другом направлении, нежели переписка – встреча – постель – расставание через пару повторенных циклов. Они приятельствовали, и с тем вполне можно было шагнуть дальше болтовни о кино и об играх. Да и какой уж то был секрет, справедливости ради, тем более что сам Кюбин, кажется, отреагировал на новость вполне положительно:   – Я люблю детей. И животных! Круто заботиться о ком-то и получать любовь в ответ. Я живу один, поэтому... Здорово, когда тебя кто-то ждет дома. Недавно подумывал, может, завести собаку? Есть такие смешные породы! Левретки, например... Они выглядят так глупо, но при этом ужасно милые.   «Так он живет один», тотчас же отметил про себя Ханбин. Не то чтобы его какие-либо мизерные шансы резко возросли, однако помечтать всегда было приятно.   – Наверное, нам пора, – с некоторым сожалением в голосе сказал Кюбин, взглянув на наручные часы, спортивные и довольно объемные (и, разумеется, жутко дорогие). – Давай выбираться на обеды чаще?   Он подмигнул Ханбину, а затем, чуть обернувшись, подозвал Рючжин приподнятой рукой. Когда та подошла, он попросил рассчитать их, и на вопрос о делении счета ответил, что в том не нет надобности.   – Я заплачу, – пояснил он старшему, который поспешил воспротестовать:   – Давай лучше я.   – Но я же тебя пригласил.   – Н-ну и что... Хён я или нет?   Ханбин действительно хотел выступить с ответным дружеским жестом. Кюбин и без того угощал его самыми разными сладостями по поводу и без, и потому он счел правильным проявить себя с той же стороны, тем более что ему было совершенно не жалко.   Однако Вселенная отчего-то решила выставить его в виде совершенно глупейшем. Эпизод из ситкома, не иначе: терминал оглушительно пропищал, а Рючжин сообщила, что карта не читается. Ханбин, смутившись, предпринял новую попытку оплатить, однако и на сей раз аппарат ответил отказом.   – Давайте я, – предложил Кюбин, и пока старший отчаянно краснел от стыда, закрыл счет, достав из кармана пиджака черную (безлимитную) карточку. На сей раз терминал издал звук куда более благоприятный, и официантка, сорвав и оставив чек, удалилась.   – Какой-то кошмар, – трагическим голосом произнес Ханбин. – Наверное, размагнитилась. Хорошо, хоть вторая есть...   – Это горе – не беда, – оптимизма Кюбину было не занимать. Он, казалось, только посмеялся над случившимся, и Ханбину хотелось верить, что не над ним самим. – Не переживай, хён!   Но не переживать Ханбин просто не мог. Конечно, произошедшее и впрямь не было чем-то критически позорным и могло случиться буквально с каждым, но почему-то решило случиться именно с ним и именно в их первое «почти свидание». Талант вляпываться в неловкие ситуации был у него с пеленок, по всей вероятности, и он мог лишь надеяться, что Кюбин не станет считать его еще более беспомощным и забавным (чем то уже было) по итогу их встречи.   Когда они оказываются на улице, Кюбин, заметив некоторую подавленность своего спутника, тотчас же разрешает все его сомнения: со смехом он сминает щеки старшего ладонями, замечая, что те ощущаются мягкими, будто моти. Он совершенно точно нисколько не придает значения сему инциденту в кафе, потому как для него то и впрямь было неважно. Ханбин чувствует себя значительно лучше, мысленно делая пометку, что завтра же обязательно угостит младшего кофе. С другой, работающей карточки.