счастливая сладкая жизнь

Дом бодрствовал с самого утра: из ванной комнаты шумел фен, на кухне кипел электрический чайник, позвякивал тостер, отстегивая один золотистый поджаренный тост за другим, на плите томился омлет с морепродуктами, а в зале периодически слышалось приглушенное шипение пульверизатора, спрыскивавшего прохладной водой глажимую одежду. Ею занимался Ханбин, на кухне шефство за завтрак было за Кюбином, помимо прочего нарезавшим легкий свежий салат, а в ванной, после утреннего душа, марафет наводил Юджин. Ему было теперь уже не семь, а целых девятнадцать лет, и он оканчивал старшую школу. Дальше – большой мир, университет, почти что настоящая взрослая жизнь, и двое взрослых, один из которых приходился ему родным отцом, а второй – названым, но оттого не терявший в весомости влияния и степени близости, были в этот день с ним для того, чтобы поддержать на выпускной церемонии своим присутствием.   Времени прошло немало, и многое переменилось. Спустя год после того, как Юджин был представлен Кюбину они перебрались в личные апартаменты последнего, потому как настроен тот был совершенно серьезно и, кроме того, жить всем вместе, всей семьей было шагом закономерным для любых отношений, у которых было будущее. Как он воспринимал Ханбина как своего партнера, так и Юджин был ему что сын, пускай не отмеченный общей кровью.   Что примечательно, столь же радушно пополнение в семействе приняли и ближайшие родственники Кюбина. Отец, человек консервативных взглядов, повел себя вполне ожидаемо, не то чтобы особенно обрадовавшись, но, по меньшей мере, придерживаясь вежливого нейтралитета, какого, пожалуй, он держался бы и в случае, ежели сын представил им не мужчину, а женщину, тем более, не имевшую какого-либо веса в среде неприлично богатых людей, а вот мать, почтеннейшая госпожа Ким, молодившая дама, извечно одетая в бренды, отнеслась к Ханбину более чем положительно: возможно, для нее предпочтения старшего сына были что дань повестке, и она, «открытая всему новому», сочла весьма инклюзивным принять своего, так сказать, «зятя», щебеча с ним, как с подружкой, о том и о сем – ибо кто так поймет гетеро-женщину, как не гомосексуальный мужчина? Ей понравилось, как Ханбин выглядел, как говорил и держался, воспитанный и учтивый, и потому она совсем скоро принялась хлопотать о том, чтобы ввести его на должность в свой попечительский совет.   Такую честь тот, конечно, принять смог не сразу, потому как это значило увольнение с основной своей работы, с должности главы аналитического отдела, где он трудился вот уже весьма большое количество лет, и потерю, собственно, самостоятельности, столь многозначащей для него, как для человека, растившего ребенка, считай, в одиночку. Однако спустя некоторое время, заручившись поддержкой Кюбина, он все же решился сменить «место работы», где, в общем-то, занимался почти тем же, но в темпе куда более размеренном и оплачиваемом значительно выше. Он ответственно подходил к отчетам о том, куда уходили средства, вкладываемые в фонд его супруги Кимом-старшим, наряду с некоторыми другими меценатами, и к его работе нельзя было придраться. Хотя по большей части совет предавался времяпрепровождению весьма праздному: это были поездки в СПА-салоны, шоппинг, чаепития на открытом воздухе, различные мероприятия и вечера встреч, в общем, все то, чем обыкновенно занимались жены чеболей, не стесненные в средствах и распоряжавшиеся ими по собственному усмотрению.   Кюбин, в свою очередь, и сам сменил вектор профессиональной своей направленности и, вслед за старшим, оставив маркетинг, занялся семейным бизнесом. В конце концов, это было бы неизбежно, и говоря о стабильном и высоком заработке, конечно, нельзя было игнорировать то, что буквально само шло в руки. И хотя, рожденный с золотой ложкой во рту, Кюбин получил место директора по продажам по праву первенца, в неисполнительности упрекнуть его было нельзя. Так что и волки, сиречь отец, желавший вернуть сына в лоно семьи, были сыты, и овечки не поступились своими принципами, доказав, что стоили чего-то самостоятельно.   Что до Юджина, то он, первый «внук» четы Ким, мгновенно стал предметом всеобщего обожания – ну, а то как же можно было противиться его прелести! Сестра Кюбина, ведущая свой блог в Инстаграме, то и дело выставляла кадры с очаровательным племянником, который частенько выступал для нее маленькой моделью: в отличие от братьев, с детства взращиваемых, как наследников, она была куда более свободна в выборе жизненного пути, и потому занималась тем, что держала шоурум, где представлялась одежда как для женщин, так и для детей. Кадры с Юджином собирали огромное количество просмотров, и предметы выставляемого на нем гардероба, повседневного, спортивного или праздничного, распродавались по щелчку пальца. Природное очарование, что и говорить.   «Бабушка» же души не чаяла в мальчике, и теперь хвасталась им среди своих приятельниц словно милейшей выставочной куколкой. Занятия тэквондо она осудила, потому как для Юджинни, по ее мнению, то было «топорным» и «грубым», но особенно возражать против них не стала, вместо того продвинув идею о том, что лучше бы ему было освоить в дополнение верховую езду, как занятие куда более солидное. Ханбин не возражал, да и Юджин не стал противиться, и с тем пару раз в неделю маленький жокей чинно восседал на благородном, подобранном исключительно для него скакуне, конвоируемый опытным тренером. Однако ежели езда верхом была для него, скорее, чем-то ненапрягающим и непринужденным, то тренировки с Джиуном-хёном так и остались его приоритетом, и на них он спешил с большим желанием. Теперь же они не были вынужденной мерой: после окончания младшей школы, за оставшиеся годы в которой Юджина, обходя стороной, хулиганы уже не трогали, мальчик, стараниями Кюбина и новообретенной своей семьи, перешел в другую школу, частную, где уже не было соперничества за какие-то насущные или мнимые регалии: детям, в отличие от родителей, делить было нечего, да и незачем. А уровень заведения всегда (ну, или почти всегда, за крайне редкими исключениями) значил уровень образования, и потому стремление взрослых дать ребенку качественные знания для лучшей жизни в дальнейшем всегда было понятным и объяснимым. А кроме того, как Кюбин давненько хотел, они обзавелись домашним питомцем – вечно словно бы растерянной, пугливого вида, с тонкими лапками и глупыми глазками-пуговками левреткой, которой дали кличку Ымппаппа. Настоящий член семьи, она присутствовала на всех семейных посиделках, скручиваясь уютным рогаликом то на диване, то на чьей-либо постели, то и вовсе на коврике при входе, тоскуя по хозяевам. Сейчас, когда было время завтракать, она дремала, тем не менее, все также держась близ хозяев в просторной светлой кухне. – Поторопись, сынок, – окликнул Ханбин, проходя мимо ванной. – Тебе еще завтракать.   – Скоро буду, – отозвался тот звонким голосом, который несколько приглушала закрытая дверь.   Приняв утренний душ, он приводил себя в порядок: то значило вымыть, расчесать и уложить волосы, нанести непременный слой солнцезащитного крема (ибо даже в холодную февральскую пору лучи солнца немало воздействовали на кожу) и прозрачной пудры, а также сбрызнуться духами. В последнее время ему очень нравился аромат от Maison Margiela, который дивно смешивал в себе запахи бергамота, кокосового молока и экзотических цветов. Раньше он бы и подумать не мог, что у него появится неплохая коллекция всяческих парфюмов, селективных и брендовых, однако то было продиктовано выросшим положением, социальным и финансовым, и потому он не мог не обращать на нечто подобное свое внимание.   Сменилось многое и в жизни Ханбина, также вступившего в общество, где всегда следовало помнить про статус и не забывать его поддерживать. Теперь это были другие рестораны, более дорогие и фешенебельные, другие курорты, куда они ездили отдыхать, другая одежда, по которой теперь встречали в самом что ни на есть буквальном смысле. Не претерепели изменения разве что их с Кюбином чувства: они лишь крепли и заземлялись, и влюбленность превратилась в любовь, сильную, проверенную, крепкую. Будучи вместе уже больше десятка лет, они ни дня не расставались, а размолвки, естественно случавшиеся даже у самой понимающей и ладившей пары, разрешались быстро и безболезненно, потому как оба берегли друг друга и не хотели терять того, что построили за все это время. Юджин же, видя то, ни разу не стеснялся того, что его семья была не самая традиционная, потому как оба его отца заботились о нем и друг о друге, и такой пример не мог не отозваться, сообщая ребенку уверенность в завтрашнем дне, потому как он знал – что бы ни произошло, ему будет, к кому прийти.   – Мама звонила, – сказал Ханбин, обращаясь к нему, когда все трое сели за стол и зазвенели приборами: их они, наряду с общепринятыми палочками, использовали весьма часто, привыкшие к европейским блюдам. А кроме того, на десерт у них было по миниатюрного вида порции тирамису, составлявшему отличную партию сваренному в медной джезве крепкому кофе. Со сладкого-то Юджин и начал, но взрослые в перемене мест блюд его не упрекнули: в такой день ему можно было все. Как, впрочем, и почти всегда – весьма удивительно, что избалованным он при такой мето́де не вырос. – Не дождалась, потому что у них сейчас уже ночь. Поздравляла тебя с выпуском и передавала, что любит.   – Я позвоню ей потом, – спокойно отозвался Юджин без какой-либо неприязненности. Повзрослев, он, проходивший, подобно Ханбину, собственную коллизию в отношениях с матерью, все же смирился с тем, что люди вольны делать тот выбор, который казался им более привлекательным. Хёчжин выбрала свободное плавание, а не семью, но зато семью выбрал Ханбин, заботившийся о сыне за двоих.   Отсутствие матери не могло не сказаться на его личности, однако сейчас он мог мыслить куда более трезво, понимая, что жизнь порой просто складывалась так, а не иначе, и с этим ничего было не поделать. Всегда было надобно чем-то жертвовать. Откажись его мать от карьеры – и, быть может, прозябала бы в безвестности, и ее талант был бы загублен. Зато ныне она – модный художник, получивший признание при жизни, пусть и ценой своих отношений с сыном. Юджин не держал на нее зла – больше нет. Они даже иногда созванивались, и та звала его к себе погостить, к себе и ее гражданскому мужу, по чьей фотографии можно было сделать вывод, что он принадлежал все к той же концептуально-творческой среде: волнистые темные волосы до плеч, щеголеватая эспаньолка, мешковатая одежда а-ля хиппи и все в таком духе. Официальный брак, по ее мнению, было концепцией крайне устаревшей, а потому вести его под венец она не собиралась. Ханбин был с ней несогласен: он очень искренне мечтал о том, чтобы связать себя и партнера узами брака, обменяться кольцами, и чтобы свадьба была классической и красивой. Кюбину он о том не говорил, но Юджин был уверен, что тот наверняка догадывался: очень уж недвусмысленно его отец вздыхал, когда в некоторых фильмах, что они смотрели иными вечерами все вместе, случались предложения руки и сердца. Однако, даже лишенные возможности узаконить свои отношения в родной стране, они не мыслили себя иначе, чем супруги – просто по незначительной оплошности не поженившиеся. А уж за претворением то в жизнь дело наверняка не станет: Юджин был уверен, что когда придет час, Кюбин обязательно сделает предложение его отцу по-настоящему, где-то в Штатах, куда те переедут на склоне лет.   Мирная беседа за завтраком была не слишком продолжительной: вскоре все трое засобирались, потому как до церемонии оставалось не так много времени. Когда они приехали в Академию, то Юджин, облаченный уже в мантию и не забывший о форменной четырехугольной шапке, как того требовали правила школы, во всем ориентировавшейся на западную модель, поспешил к одноклассникам, занявшим весь первый ряд. Родители же, как полагалось, занимали места позади, ожидая, когда их отпрысков начнут поочередно вызывать, дабы вручить заслуженные дипломы об окончании учебы.   Выходя, все особенно не задерживались: преподаватели, называвшие своих студентов поименно, говорили им пару слов в напутствие, а затем давали минуту-другую и им, дабы те сказали что-то присутствовавшей публике. Когда очередь дошла до Юджина, Ханбин невольно замер: вдруг как прорежется ранее столь присущая ему робость перед толпой?   Однако страхи оказались напрасны: принимая диплом, Юджин склонился к микрофону, в который до него вещала полутораметровая барышня, слезно благодаря всех-всех-всех, и ограничился парой фраз, в которые, тем не менее, вложил всю свою душу и всю свою искренность.   – Я хочу сказать «спасибо» тем, кто верил в меня, кто вырастил меня и всегда был рядом; двум самым важным для меня людям – моим папам. Я вас очень люблю, – произнес он и тепло улыбнулся, встретившись глазами с обращенными на него взглядами Кюбина и Ханбина, несколько ошарашенных, но в то же время и донельзя растроганных.   Для части родителей это не было особым секретом, потому как слухами земля полнилась издревле, но многие, с изумленно вытянутыми лицами, все равно принялись посматривать в сторону упомянутой пары, перешептываясь и переглядываясь. Даже среди тех, кто, будучи частью высшего общества, мнил себя передовым человеком, то казалось, по меньшей мере, смелым, и кто-то, «сидевший в шкафу», о подобной отваге и помыслить бы не мог. Про бóльшую же, патриархально-закостенелую часть общества и говорить не приходилось – для них подобного рода чужие постельные предпочтения были не просто «табу», но «грех», нечто немыслимое и неправильное.   Однако для тех это было совершенно неважно, потому что любовь побеждала все – уж чужие предубеждения так точно. Со сцены Юджин ушел, как и все прочие до него, под поддерживавшие аплодисменты, улыбаясь и гордясь тем, что в столь важный день был не один.   – Мы вырастили прекрасного сына, – заметил Кюбин, мягко сжимая руку Ханбина в своей.   Встретившись взглядами, они тепло улыбнулись друг другу, потому что чувствовали себя невероятно счастливыми. Словно сладкий-сладкий тирамису, словно мягкое, пропитанное сиропом печенье савоярди, словно сливочно-молочный крем – вот, какой была на вкус их любовь.