счастливая сладкая жизнь

Ханбину не единожды говорили, что ему очень повезло с сыном. Прехорошенький, славный, послушный, разумный, рассудительный не по годам, Юджин не приносил никаких проблем, хорошо учился, и потому представлял собой ребенка почти идеального. Почти – потому что нет в мире совершенства, и даже такой ангелок, как и любой человек, не обходился без своих недостатков, однако абсолютно простительных: в конце концов, он все еще был маленьким.   Например, Юджин терпеть не мог убирать и складывать свою одежду, и Ханбин делал это за него, гладя ему школьную форму и сортируя белье после прачечной, что располагалась на первом этаже дома. Наигравшись, мальчик мог оставить после себя на диване или на ковре крохотные фигурки, фрагменты конструктора, различные пластмассовые детальки, и Ханбин, не замечая того, ощущал их впивавшимися во все мягкие места гвоздями. Все это было в действительности не более, чем нюансами, с которыми следовало мириться, осознавая, что совместная жизнь даже с самым близким и родным человеком – это всегда компромиссы, уступки и диалог. Ну а Ханбин был родителем более, чем понимающим, и потому не ругался, но стремился привить подрастающему сыну извечные человеческие ценности.   Стремясь не повторить ошибки холодной матери, чье влияние он ощущал на себе даже сейчас, будучи самостоятельным взрослым мужчиной, он всячески давал Юджину понять, что тот мог доверять ему, что его дом – его крепость, теплый очаг, куда он может прийти в минуты душевной невзгоды, и что все волнения он мог разделить с отцом, просто поведав ему об этом. Он не давил и не настаивал, и с тем отчего-то достиг словно бы иного эффекта, чем ожидал, потому что Юджин, хотя и не ощущал недостатка семейной любви, попросту не мог сообщить отцу о тех некоторых событиях, что были частью его жизни вот уже с несколько месяцев. Не мог не потому, что боялся или не верил, сомневаясь, а оттого, что не хотел докучать старшему своими проблемами. Тот много работал, но даже так находил время на то, чтобы поиграть с крохой, поговорить с ним, он вкусно готовил, заботился о нем и никогда не сердился. Потому Юджин и считал, что своим рассказом огорошит, расстроит его, ввергнет в ненужные беспокойства, и с тем молчал, закаляя собственный дух и думая, что мог справиться сам.   А дело было вот в чем. Пользуясь тем, что Юджин был хрупенький, маленький (ниже почти всех своих сверстников!), тихий и беспомощный, мальчишки с параллели, будущая головная боль учителей и родителей, повадились его заушать. Поначалу это была проверка, прощупывание граней в виде насмешек, тычков и наглого поведения, но затем же, поняв, что особого противления они не встретят, потому как мальчик, по натуре своей незлобивый и не агрессивный, не встревал в бесполезные дебаты и ссоры и по большей части лишь отмалчивался, стали задираться активнее. Не один он был их жертвой, но легче от этого Юджину не становилось. Его, уязвимого и беззащитного, продолжали безнаказанно третировать и в покое, казалось, оставлять не собирались вовсе.   Юджин пользовался любой уловкой, чтобы улизнуть от них, и порой это выходило. Однако то обещало разрастись в куда больший и в весьма интенсивный конфликт, ибо маленькие детки, как известно, – бедки масштабов менее грандиозных, чем у детей постарше. Юджин частенько с ужасом думал о том, что могло ожидать его в недалеком будущем, ведь нападчикам едва ли наскучит тихоня лишь оттого, что тот молчал. В последнее время мысль о том, что надо идти в школу и вовсе вгоняла его в затаенное тоскливое отчаяние, хотя учиться и общаться с некоторыми одноклассниками ему нравилось. На занятиях он мог отвлечься на предметы, но стоило прозвенеть звонку, как он затравленно вжимал голову в плечи, боясь лишний раз высунуть из класса нос, и молил все сущее о том, чтобы сегодня карающие руки Несправедливости его не коснулись.   Шло время, и чем дальше, тем сильнее Юджин боялся рассказать отцу о положении дел. Ситуацию это не поправит, а его заклеймят стукачом и слабаком. А помимо прочего, что не менее было важно, выходило еще, что, таясь, он не доверял ему – единственному самому близкому его человеку! Некрасиво, обидно, неправильно. Дети могут быть эмпатичны на самом базовом уровне, но в силу возраста, особенно те, что совсем еще юные, они почти не руководствуются правилами и нормами морали. Юджин не оценивал свои поступки как взрослый, но подспудно и для себя он разграничивал вещи на «правильные» и «неправильные», «хорошие» и «плохие». Его обидчики – плохие. Будет правильно, если они понесут наказание. Папа – хороший. Будет неправильно, если у него появится новый повод для беспокойств, так что обращаться к нему Юджин не планировал – по крайней мере, пока. Однако он также вспомнил про того, кто появился в его жизни не так давно, но уже успел влиться в их маленькую семью недостающим третьим звеном. По его нехитрой классификации Кюбин-хён был очень хорошим. Кюбин-хён... А что, если спросить совета у него?   Мальчишка отваживается на это не в личном, но в телефонном разговоре, плотно закрыв дверь в детскую, чтобы из частного ситуация не стала достоянием скромной общественности в лице Ханбина. Стесняясь, запинаясь и обдумывая свои слова, он рассказал Кюбину о том, что его тревожило, предварительно предупредив, что папа не должен об этом узнать. Его собеседник охотно принимает правила игры, внимательно слушая и не перебивая – понимал, что маленькому и без того трудно давались откровения.   Наконец, когда вся картина открылась ему полностью, он рассказал Юджину, как в данном случае они поступят. Перво-наперво, он немало успокоил мальчика тем, что вновь отметил, что сдержит свое слово и не станет распространяться о предмете их разговора. Во-вторых, он пообещал, что «кое-какой» вариант решения проблемы у него имелся, и завтра же он свяжется с тем, кто пришел бы им на выручку. В-третьих, он заверил Юджина в том, что все будет хорошо, а еще не преминул сказать «спасибо» за то, что тот поверился ему. Для него это было явственной демонстрацией того, что из «папиного друга» он стал для мальчика ближе, стал настоящим «хёном», к которому можно было обратиться в трудную минуту.   И робкое чужое доверие он оправдал сполна. За обыкновенным их субботним семейным ужином он очень умело перевел тему с легкой пустой болтовни о прошедших не так давно Олимпийских играх на кое-что чуть более важное, сообщив вдруг, что и из крошки Юджина вышел бы неплохой боец.   – По-моему, спорт – это отличная штука, – как бы между прочим заговорил он, ловко поддевая палочками овощи из острого рагу, перемешанном с мясом и рисом с водорослями. – В здоровом теле, как известно, здоровый дух. Что думаешь, Юджинни? Хотел бы заняться чем-нибудь?   – Ну, не знаю, – засомневался Ханбин, глядя на своего крохотного птенчика, который даже чуть рот приоткрыл, сосредоточенно вслушиваясь в то, что говорил Кюбин. – Это ведь... так травмоопасно. Да и Юджинни никогда особенно не проявлял интереса к спорту.   – Ну, время идет, люди меняются. Может, и у нашего мальчика есть сейчас что на уме, а?   Сказав это, Кюбин заговорщицки подмигнул Юджину, и тот, придя в себя, тотчас же понял, на что тот намекал и какого рода решение ему предлагалось. С тем он отчего-то во мгновение воспрял духом, выпрямился на своем стуле и вперился выжидательным взглядом в родителя.   – А что бы ты предложил? – по-прежнему осторожничал Ханбин, будто полагая, что самому мальчику не отзовется ни одна из последующих идей.   Не то чтобы он выступал резко против какой-либо физической нагрузки, однако, по профессиональной издержке, примерно представил, сколько бы это могло стоить, ибо спорт – увлечение не из дешевых, если считать не только экипировку, но и средства лечения последствий – вывихов, ушибов или, не дай бог, переломов. Да и не в деньгах даже дело: Юджин был у него что куколка. Такую бы дома держать во избежание бед, а то вернется весь расшибленный. Он хватался за сердце при одной только мысли о том, что с его сыном может что-то произойти.   Разделял его в чем-то беспочвенные опасения Кюбин или же нет, но мыслил он куда-то оптимистичнее уже хотя бы, вероятно, потому как знал о том, что Юджину было просто необходимо «вырасти» в силе духа – в первую очередь, для себя. Он болел за мальчишку не меньше, чем переживал за него родной отец, и поэтому хотел для него лучшего.   – Не так давно друг нашей семьи, мастер спорта по тэквондо, начал набирать новую группу для еще совсем неопытных ребятишек. Это очень хорошая школа – и для тех, кто хочет заниматься спортом профессионально, и для любителей, для общего развития. Юджинни мог бы попробовать себя в этом. Почему нет?   Изложив свои мысли по сему поводу, он дал возможность Ханбину высказать собственные соображения в ответ, однако сделать это тот не успел, потому что голос подал Юджин, желавший, по всей видимости, внести и свою лепту:   – Пап, можно? – прозвучал он негромко, но достаточно решительно для того, чтобы его мнение можно было однозначно воспринять как личное волеизъявление, а затем, чтобы не оставалось никаких сомнений на этот счет, добавил, вдохновившись подбадривавшей его улыбкой Кюбина: – Я... хочу.   Ханбин тому немало удивился, потому что прежде в робком малыше подобных интересов он не наблюдал. Может, его мальчик, повзрослев, и впрямь загорелся чем-то для себя новым, нежели привычный тихий досуг наедине с собой и играми? Как ни посмотри, от нового начинания будут преимущественно одни только плюсы, тем более, когда то подпитывалось зарядом чистого энтузиазма. А уж тот у Юджина возник немалый, судя по его ярко блеснувшим глазам.   И потому, не чиня никаких препятствий, Ханбин с легкой душой согласился. Он и подумать не мог, что за его спиной происходили настоящие тайные соглашения, хотя подозрение на сей счет у него все-таки промелькнуло, когда Кюбин и Юджин, обрадовавшись итогам непродолжительных переговоров, дали друг другу «пять», звонко хлопнув ладонями. Впрочем, как бы то ни было, далее любопытствовать он не стал: его грело понимание того, что его сын и возлюбленный, скрепившиеся какой-то делимой на двоих тайной, сблизились. Что это, как не знак того, что их маленькая семья лишь крепла?  

***

  Перед первым занятием Юджин немало нервничал: большие скопления людей всегда заставляли его испытывать дискомфорт. Когда в один из вечеров Кюбин привел его в зал, он застеснялся было, глядя на то, как ловко другие дети делали захваты и броски, но когда его представили тренеру, человеку, который будет отвечать за его спортивное развитие, он смутился еще пуще – однако совсем не оттого, что тот показался ему угрожающим.   – Наш Юджинни, господин Ким, – дружелюбно улыбаясь, сообщил Кюбин мужчине имя будущего подопечного. – Вверяю его Вам.   – Что за маленький зайчик, – тотчас улыбнулся тренер, присаживаясь перед мальчиком на корточки и глядя, таким образом, на него теперь наравне и даже немного снизу вверх. – Будем знакомы?   Юджин, оробев, на несколько мгновений даже позабыл о правилах обыкновенной вежливости, а затем тотчас же согнулся в поклоне.   – Очень приятно, господин Ким, – пробормотал он, алея до кончиков ушей. – Я – Юджин. Буду рад заниматься у Вас.   – Просто чудо, – добродушно рассмеялся тот, после чего вновь встал на свои обе и взъерошил мальчику волосы в мягком прикосновении. – Меня пока можешь называть «сонсэнним», а как наработаешь мастерство – «Джиун-хён». Договорились?   Юджин поспешил согласно кивнуть, получив, таким образом, некоторый стимул усердно работать, а взрослые обменялись рукопожатиями, бегло обсудив также в дежурной паре фраз, как были дела у их семейств. Дела были лучше некуда, и с тем Юджина отправили переодеваться, дабы провести вводное занятие. На ближайшие сорок с небольшим минут Джиун ангажировал его под свое руководство, и Кюбину оставалось лишь дождаться окончания первой тренировки.   Юджин появился спустя час, порозовевший, встрепанный, как воробушек, но с сияющей улыбкой до обоих маленьких ушек. Следом появился Джиун, сообщив ответственному взрослому о том, что мальчик показал себя отлично как для новичка, и что он будет рад видеть его на дальнейших занятиях. Юджин выразил в том свою крайнюю заинтересованность, взяв Кюбина за руку и просяще взглянув на него. Все более чем говорило о том, что затея удалась, и что стремление «выучить пару-тройку приемов» для того, чтобы отбить у задир все стремление лезть к нему и портить школьную жизнь превратилось в зачин на долгоиграющее занятие – едва ли профессиональное, но выступающее неплохой физической активностью. А потому занятия было решено продлить, и по условленному расписанию послезавтра должно было состояться уже следующее – как раз, чтобы закрепить с мальчиком результат по изучению первичной, но весьма эффективной самообороны.  

***

  Что и говорить, учеником Юджин оказался весьма способным – а может, сработал, кроме того, эффект неожиданности, но когда в один из дней малолетний главарь мелкопоместной банды, вновь решивший поиздеваться над ним, получил отточенный и уверенный отпор, шпана не просто обомлела, она порядочно струхнула. До поры до времени терпевший и наращивавший броню, мальчик выждал подходящий момент после уроков на школьном дворе и со знанием дела ответил не словом, но делом, наученный мастером Джиуном бить по нужным точкам и делать верную ставку – в первую очередь, на то, что наглый оппонент и не подумает, что такая кнопка вздумает ему ответить. Это станет первой его ошибкой. Вторую тот допустит, когда, поняв, что с ним собрались драться, сочтет, что мальчишка ему не соперник, а недооценивать того, в чьем лице нажил себе врага, да еще и доведенного до точки кипения, как известно, порой чревато. В общем-то, хватило бы и этих двух пунктов, но Юджин владел и третьим, дополнительным преимуществом: пусть ниже, меньше и слабее, но он был юрче и ловчее противника, а потому, правильно разыграв карты, смог бы одолеть того и окончательно дать понять, что отныне с ним нельзя было не считаться.   Все прошло так скоро, что главарь не успел и опомниться: маленький мститель резко взмахнул ножкой и так лихо пнул его, что тот упал наземь и с несколько мгновений глупо заморгал, ошарашенный. Когда же он попытался встать, пошатнувшись, и с ревом бросился на Юджина, тот не растерялся и ударил с удвоенной силой, крутанувшись на месте в подскоке и пихнув врага вновь. Вышло, быть может, не слишком отточено, зато действенно. На сей раз тот понял, что, кажись, дело дрянь, а потому повторных попыток не предпринял. Один из его «шестерок», особо наглых, пробовал было исподтишка подобраться к смельчаку сбоку, но Юджин, чьи рефлексы в состоянии аффекта будто бы обострились, заметил чужие поползновения, и с азартом зарядил ему в нос. Жалобно вскрикнув, тот прикрыл лицо обеими руками и поспешил восвояси, бросая «босса» на растерзание.   Впрочем, его не последовало, потому как вскоре ретировалось и прочее хулиганье, опозоренное и сконфуженное, а преследовать кого-то на правах силы имущего Юджин не собирался. Дал сдачи – и ладно. Ему самоутверждаться было не за чем. Однако его переполняли чувства, и он, едва с ними справляясь, испытывал такое счастье, что даже на месте подпрыгнул, улыбаясь. Как же это было здорово!   – Ну, и кто же здесь такой сильный, а? – голос, который Юджин узнал сразу, звучал не так далеко, и, судя по всему, его обладатель застал если не весь поединок, то заключительную, основную его часть. Присутствие его здесь было немного удивляющим, но нисколько не неудобным: напротив, он ужасно обрадовался, и потому, обернувшись, помчался прямиком в объятия тому, кто за ним, как выяснилось, наблюдал.   – Кюбин-хён! – воскликнул он, радостный, когда тот подхватил его на руки. – Ты видел, видел, да? Видел, как я их?   – Видел, – улыбаясь, ответил тот; лучшей наградой было то, как ликовал маленький, и он, в свою очередь, был рад, что помог ему, пусть и опосредованно. – Юджинни очень храбрый!   – Я... просто все сделал, как мне сказал Джиун-х... то есть, сонсэнним! – смущенно поправился Юджин и, встревожившись вдруг, свел бровки к переносице. – Как думаешь, а он, ну... расскажет?   Он имел в виду мальчишку-зачинщика: а вдруг как, наплевав на все законы чести, тот наябедничает и сдаст? Не потерпит, чтобы какая-то пигалица шла против него. А раз дойдет до учителя, то всенепременно затронет и отца, можно было быть уверенным.   Но Кюбин его опасений не разделял, помотав головой:   – Такой, скорее, сделает вид, что ничего не было, а не то потеряет лицо перед своей бандой. Не переживай, зайчик. Вот увидишь, урок он усвоил. А если начнет задираться опять – так ты знаешь, как с этим справляться. А вообще, такое обязательно нужно отметить. Хочешь, сходим с тобой поесть мороженого?   – Хочу! – моментально отозвался Юджин, а после вновь так же скоро осекся: – Только, наверное, мне нужно у бабушки отпроситься, как она за мной придет. Странно, что ее еще нет...   – Тут, в общем, вот какое дело... – Кюбин невольно замялся, стараясь подобрать слова; за Юджином он приехал потому, что о том его попросил Ханбин, рассказавший, что произошло буквально с пару часов назад. Ничего катастрофического, однако лишний раз заставлять ребенка нервничать он не хотел. Потому случившееся он обрисовал в такой форме, что Юджин, внимательно его выслушав, воспринял все куда спокойнее своего родителя, на чью голову, собственно, та проблема и обрушилась. А было так...  

***

  Вне зависимости от того, на что человек уповал, жизнь всегда шла собственным чередом и преподносила свои сюрпризы. И совершенно неясно порой было, по какому критерию определяется дар, ведь он мог быть как приятным, так и не очень, и получить его можно было во время совершенно неожиданное, что, конечно, не только вносило коррективы в привычный ритм существования, но и в целом создавало душевный раздрай. Жизнь была разной – непостоянной, сумбурной, как радостной, так и печальной, и человек, лавируя меж захлестывавших ее волн, едва ли мог предугадать, что будет ждать его за новым, неизведанным доселе поворотом.   И был всего лишь миг между тем, когда происходило то самое «что-то», делившее мир надвое, и прежней жизнью, покуда какая-либо новость не пригвождала свою жертву к месту. Для Ханбина то произошло пополудни, когда он чинно занимался своей работой и перевел взгляд на экран мобильного, когда тот отчаянно завибрировал. Увидев, что звонил его отец, человек, который хотя и был с ним в отношениях совершенно нормальных, напрямую связывался с сыном крайне редко, передавая что-либо при встречах по будним дням или в звонках через супругу, он несколько удивился, но на звонок ответил почти сразу. Услышав же, что тот ему сообщил, он так и замер на месте.   Его мать, госпожу Сон, увезли в больницу на скорой. Причина – сердечный приступ. Прежде подобного у нее не наблюдалось за исключением, быть может, обыкновенных в силу специфики ее лет возрастных перестроек, но Ханбин, регулярно справлявшийся у матери самочувствии, получал весьма краткие ответы, что с ней все было в полном порядке. Теперь ему было паршиво вдвойне, потому как в том, что с ней случилось он отчасти винил себя: не доглядел, не заметил, не проявил большее участие. Пусть она хоть трижды была холодна как лед, от сыновней ответственности это его не освобождало. Ежели полагаться, то на кого, как не на единственного сына? А он и с тем не справился.   На время отпросившись с работы, Ханбин тотчас же поехал в больницу, что, впрочем, пусть и совсем малость, но все же его успокоило. Приятной наружности возрастной и седеющий доктор разъяснил ему, что кризис был устранен, и что теперь его матери ничего не угрожало. Пульс ее нормализовался, а общее состояние было более чем удовлетворительное при настигшем ее недуге. Сейчас же она отдыхала, погрузившись в сон, а расторопные медсестры по пробуждении окажут весь необходимый комплекс лечения и ухода. Ее понаблюдают и выпишут через пару-тройку дней. По существу, можно было не волноваться: помощь была оказана своевременно, риски исключены, однако Ханбин был как на иголках. Его глодало чувство вины за свою халатность, а подспудно билась мысль и совсем безрадостная: что, если это был бы не «просто» небольшой приступ, а что серьезнее? Что, если...   Благо, немало его душевную ношу облегчил Кюбин: воспользовался неотъемлемым правом всякого рядового сотрудника на полудневный отгул и предложил забрать Юджина, временно оставшегося без бдительного бабушкиного присмотра, со школы. Ханбин, как назло, вновь погребенный под кипой отчетностей, такого себе позволить не мог, да и работа воздействовала бы на него, переживательного, куда благоприятнее и отвлекла бы от мрачных дум, чем то могли сделать часы ожидания: вечером он решил вновь навестить мать, к тому времени наверняка отошедшую от пережитого. Ее муж, его отец, оставался при ней: говоря по правде, он едва бы смог управиться с внуком вместо жены, потому как, что было свойственно многим мужчинам, едва ли знал, в какой школе училось дитя. Так что на помощь Кюбина Ханбин, не раздумывая, согласился, исполненный благодарностью.   Вечером, закончив с делами, он вновь поехал в больницу, и на сей раз госпожа Сон встречала его, будучи в сознании, причем в весьма естественном, словно бы ничего не произошло. Впрочем, приглядевшись, можно было увидеть залегшую на ее лице серую тень нездоровья, а во взгляде читалась усталость. Сына она не поприветствовала – окинула типичным своим взглядом с головы до ног, отчего тот по привычке выпрямился, спеша сообразить, все ли в порядке было с его внешним видом – достаточно ли отглажена рубашка, аккуратно ли повязан галстук, хорошо ли подстрижены волосы и гладко ли выбрито лицо. Мама привила ему стремление к порядку во всем, потому что ее ребенок не мог позволить себе выглядеть неопрятно или расхлябанно. Он должен был быть идеальным, но, как известно, идеальными люди бывают только будучи экспонатами в музее восковых фигур.   – Как себя чувствуешь? – приветливо улыбнувшись, спросил Ханбин, испытывавший неопределенную странную смесь облегчения и некоторой оставшейся на подкорке тревожности.   Женщина пожала плечами:   – Ну, как себя может чувствовать человек в моем возрасте. Нормально. Кхм. Всего лишь кольнуло сердце, ничего серьезного. Не понимаю, с чего такое волнение.   Она, очевидно, намекала на беспокойство сына, на раз считывавшееся с его чуть бледного лица и подрагивавших рук, которое казалось ей излишним. Многоцветный спектр горячих человеческих чувств для нее словно бы сводился к нескольким монохромным оттенкам, соответствующих лишь той или иной ситуации, без отступов или исключений. Напрасные же треволнения она вычеркивала за отсутствием необходимости, потому как это было уделом экзальтированных и рафинированных особ, бездумно предававшихся своим эмоциям.   – У тебя ведь раньше не бывало подобного, поэтому... – начал было объясняться Ханбин, но затем вынужденно замолчал: его прервал непонимающий взгляд матери. Она его не понимала и не чувствовала его чаяния, потому что ее сердце не билось для него никогда.   Ханбин не мог судить о том наверняка, но сколько он знал свою мать, она всегда была такой. Скрытной, недоступной, отчужденной. Она не любила и не дозволяла себя любить, как бы с младых ногтей тот ни пытался к ней подступиться. Как опекун она выполняла все от себя зависящее, и потому Ханбин был сыт, одет, имел крышу над головой и мог жить без взрослых забот. Как мать же она была скупа на проявления тепла, заботы и привязанности, и в этом смысле Ханбин, как маленький нищий на паперти, вечно просил «подаяния», желая того, что абсолютное большинство детей получает по умолчанию – любви. И если лишенный чего материального в ранние годы ребенок сможет наверстать сию нехватку в будущем, поглощенный импульсивным шоппингом, то недолюбленный останется таковым навсегда. Отголоски этого голода нельзя будет задавить, потому что семья – первое, что видит и знает любой человек, и именно она вкладывает в него то, кем он станет.   Ханбин не мог роптать на судьбу. У него все было хорошо, он многого достиг, и потому грех было жаловаться. Однако для своей матери он был, есть и будет тем, кто делал все «недостаточно», как бы ни старался доказать обратное. Быть может, некоторые матери просто не созданы для того, чтобы любить своих детей. Быть может, некоторые дети вынуждены просуществовать всю жизнь с той колотой раной, что нанесла им материнская холодность. Зная о непримиримости упрямой статистики, Ханбин, тем не менее, отказывался принимать тот факт, что был одним из ее составляющих – и всякий раз, сталкиваясь с реальностью, надеялся, что в расчеты его закралась глупая, случайная ошибка.   Не пробыв в больнице особенно долго, он отвез отца до родительского дома, а затем направился к собственному. Мысли его были пространны, абстрактны и пусты – так он пытался не циклиться на том, что жизнь в очередной раз окатила его ушатом пронизывавшей леденящей реальности.   Но таковой она была извне, во внешнем, людном мире, где каждый человек одинок по-своему и по-своему же несчастен. Когда он перешагнул порог квартиры, его встретил аппетитный аромат готовящейся домашней еды, то и дело шкворчавшей под нагретой крышкой, негромкий шум вечернего пустословного ток-шоу по телевизору в гостиной, родные голоса, взрослый и детский, обменивавшиеся репликами о чем-то повседневном, а порядком подмерзшее тело объяло контрастное, по сравнению с уличной прохладой, привычное тепло.   – Папа пришел! – первым навстречу ему заспешил Юджин, семеня маленькими ножками; обняв отца, он, явно пребывавший в настроении куда бодрее обычного, сообщил ему, что они с хёном уже почти приготовили ужин, и ждали теперь только его.   – А еще, на десерт, мы приготовили трайфл! – добавил он и, судя по прозвучавшему в голосе энтузиазму, процесс понравился ему не меньше получившегося по итогу. – Мы сначала в кафе попробовали, днем, и решили сделать сами такой же. Там мороженое, печенье, ягоды, тертый шоколад – так вкусно!   Затем же, подумав вдруг, что заболтался, Юджин смущенно прервал собственный рассказ и поспешил сбежать на кухню, будто ничего и не было: интровертная натура его порой презабавнейше проявлялась в своей непосредственности. На смену ему пришел Кюбин, готовый по-своему поприветствовать новоприбывшего.   – С возвращением, – сказал он, улыбаясь, и раскрыл для Ханбина уютные мягкие объятия, куда тот, обессиленный, совершенно расчувствовавшийся и нуждавшийся в срочнейшем тактильном утешении, поспешил упасть, утыкаясь лбом младшему в плечо.   – Я дома, – прошептал Ханбин, будучи не в силах разорвать объятия всю ближайшую вечность.