not like the way you move

Наблюдать за ней издалека — самое приятное занятие, только если не находишься с ней рядом. Все закончилось; пока что. Было тяжело отпускать ее от себя на неопределенный срок, тяжело думать о том, что не окажешься рядом в случае непредвиденной ситуации и не взглянешь в последний раз, вдруг что. Странно было бы умереть в Царстве мертвых, Муалани наверняка сказала бы, что это «забавно» и похихикала бы, не будь обстоятельства такими, какие они были на тот момент. Кинич в силу своих обязательств не мог дать эмоциям взять верх, пусть даже дело касалось Муалани. В душе позволить себе волноваться и сжимать от беспомощности кулаки можно, но никак не помешать операции, поступив эгоистично и отговорив от участия в опасной операции саму героиню Натлана. Да и она бы не согласилась. Куда уж там, когда на кону стояла жизнь Качины? Но сейчас? Сейчас все хорошо — или так позволительно думать ближайшие несколько недель; славно, если месяц. Месяц спокойной жизни без разрушений, перебиваемый периодическими набегами монстров из Бездны сквозь пробоины тут и там — племена держатся, как могут, но никогда не знаешь, где образуется проплешина; недавний инцидент у Родников тому доказательство. За Муалани в последнее время часто болит сердце, и Кинич не глуп, отнюдь не глуп, чтобы не понимать причину. Муалани тоже не глупа, потому рушит его идиллию, когда, танцуя в кругу натлановцев на празднике в честь возвращения Качины, бросает блестящий взгляд через плечо — глаза в глаза. Кинич старается унять сердце, рванувшее с обрыва вниз на бешеной скорости. Она знает, что он смотрел. Танцевала, наслаждалась праздным шумом и веселыми танцами в кругу близких, прекрасно осознавая, что его глаза прикованы только к ней; что все его мысли клубятся целиком вокруг нее, и его присутствие здесь тоже — только ради нее. Честно? Ушел бы, как только Архонт распустила собрание в Палате Советников, потому что хоть и не противник праздников и шума, такое все же не для него. Ахава и его галдежа хватает с головой. Но стоять здесь, у массивной колонны внутри «Обители усталости», и ловить самого себя на легкой улыбке, стоит завидеть ее искреннюю радость и смех, греет внутри что-то, что готово вот-вот взорваться, лопнуть — и тогда без последствий не обойдется. Муалани кружится в танце, смеется звонко — и это единственный звук, который Кинич может отличить с невероятной точностью; среди всех. Она переливается, словно живой ручей, и ею так же хочется напиться; она разбивается о скалы, словно бурный водопад, и в ней хочется утонуть. Она смотрит с искоркой в глазах и подходит живо, подлетает, запыхавшаяся, но слишком-слишком счастливая. — Кини-и-ч? — Устала? Она укладывает голову на его плечо в привычном подобии объятия, но не подходит слишком близко и позволяет рукам повиснуть между ними, не касаясь. Муалани знает, наверняка все знает, и действует так же осторожно, пусть и чуть более игриво, смеясь и шутя, то «догоняет», то «убегает», смущаясь. И даже не приходится удивляться, когда дурашка поднимает голову и качает ею в знак протеста, надув губы, мол, нет, не устала, — вместо этого предлагая сходить на источники: — Только ты и я, м? Найдем какой-нибудь потише, — Муалани ловит руку Кинича не глядя, по-дружески, как привыкла, собираясь потащить за собой, потому что знает ответ заранее, наверняка, без сомнений. Знает, что Кинич не откажет ей без веских на то причин. А сейчас их нет. Все благоволит. — С этим проблем быть не должно, все племена тут, на стадионе, празднуют возвращение Качины, и... — А разве ты не должна праздновать вместе со всеми? — А кто отпразднует со мной? Кинич переплетает их пальцы, пока никто из присутствующих не обращает внимания на двух молодых людей, тихо сбегающих со всеобщего веселья. Муалани, следуя за ним, кидает последний взгляд на Качину в кругу друзей, соплеменников и двух путешественников, прибывших издалека, и, убедившись, что подруга теперь в безопасности, решает для себя наверняка. Они покидают стадион вместе, у обоих в сбитом темпе стучит-бежит сердце, но если Муалани проще списать это на вечер, проведенный с танцами и небольшим количеством выпивки, то Кинич знает, что обманывать самого себя бесполезно — это ее глаза и ее руки, ее присутствие творит невообразимые вещи внутри, хоть снаружи и удается выглядеть обыкновенно беспристрастным. Племя Народа Родников для Кинича словно дом родной; немудрено, ведь со дня знакомства с Муалани провел тут немало времени. Ее племя, ее семья и ее дом, она — родным ощущается все, и приходить сюда — не только приводить в порядок физическое тело с помощью лечебных источников, но и успокаивать душу. Но почему-то сегодня душа не в порядке, не в покое, тяжело унять загнанное сердце, а Муалани не по обыкновению молчалива, поглядывает на него из-под ресниц и изредка тихо хихикает, съеденная своими мыслями. Возможно, стоит списать все на те новые обстоятельства и ответственность, опустившуюся на ее плечи с воспоминаниями древности. Кинич не знает подробностей, ведь еще не удалось поговорить по душам, но отчего-то грустную ее пуще прежнего хочется прижать к себе и успокоить, забрать всю боль и унять беспокойный круговорот мыслей в ее голове. — Прости, что я молчу, просто... — Все нормально. Хочешь поговорить об этом? Кинич, очевидно, не тот, к кому стоит обращаться за словами поддержки, но не ей. Для Муалани он готов стать кем угодно. Вокруг не души, практически все племя и правда отправилось на стадион Священного Пламени, и лишь в немногих домах в округе горят свечи. Муалани опускает ноги в горячую воду только по щиколотку и не спешит нырять, что на нее совсем не похоже. Беспокойство сжимает в тисках влюбленное сердце, выжимая оттуда липкое чувство — желание быть с ней рядом. Дать знать, что она может на него положиться. Кинич сдерживает позывы приблизиться, коснуться ее руки вновь. Держит лицо и беспокоится искренне, по-дружески. — М, нет. Не хочу, — она поджимает коленки к груди и ковыряет коротким ногтем песок, не беспокоясь о ярком лаке, который наверняка испортится. — Хочу просто сделать вид, что ничего не происходит сейчас. Не осталось сил волноваться и думать. — Как пожелаешь, Муалани. — Знаешь, я сказала Путешественнику, что сегодня моя очередь киснуть, — внезапно начинает она спустя несколько секунд молчания. — А потом вдруг задумалась: звучало, будто я взяла на себя роль того, кто без передышек и перерывов должен радоваться и смеяться, искать позитив в любой ситуации, но... Пусть даже Качина вернулась, на душе... тяжело, понимаешь? — Несомненно, — Кинич, отстраненно наблюдавший за заврианами на другом берегу, снова поворачивается к ней. — Но ты ведь знаешь, что это не так? — М? — она непонятливо глядит в глаза уже ему, задавая немой вопрос. — Ты не робот, Муалани. И я знаю тебя уже давно, чтобы быть уверенным: ты умеешь давать себе моменты передышки, — Кинич поджимает губы в подобии улыбки. — И даже иногда срываешься. Мне ведь лично приходилось успокаивать тебя перед Архонтом, м? Муалани краснеет в мгновение, когда воспоминания заполняют сознания их обоих, и отворачивается, ковыряя песок с другой стороны. — И... я ведь рядом именно для этого — чтобы заземлить тебя, когда это необходимо. — Но ты не обязан, — звучит так, будто она подперла щеку коленкой, поэтому выходит не слишком отчетливо, но Кинич все равно слышит все; хочет слышать все. — Но я хочу. Мне это нравится, Муалани. Сердце подпрыгивает к горлу от откровенностей, которым позволил быть озвученными. Пошел на это самовольно, но отчего-то страх наговорить лишнего пересиливает, поэтому приходится замолчать, лишь глядя в затылок той, от кого трясутся пальцы рук. — Кинич, могу попросить тебя о чем-то? — О чем угодно. Она поворачивается, не спеша устанавливать зрительный контакт, но находит его руку на песке и кладет свою поверх. Кинич давно привык к эффекту, который Муалани на него оказывает, привык чувствовать дрожь внутри и огонь в животе, привык заставлять себя не смотреть на ее кожу долго, не задумываться ни о чем в такие моменты, но сейчас сложно оторваться от изящных ключиц в лунном блеске, сложно не смотреть на ее талию сквозь пар от воды и сложно не сглатывать шумно, когда она наконец поднимает взгляд из-под ресниц, двигаясь ближе. Киничу хочется ударить себя, когда, внешне непоколебимый, сдается и всё-таки смотрит на ее губы, но... — Ты можешь поцеловать меня? Большего не надо: все летит к чертям, когда он наконец позволяет себе дотронуться до нее. Рука подлетает к ее голове, притягивая к себе, а вторая недолго кружит над талией, пока губы нежно касаются губ напротив. Кинич представлял этот момент не раз, лежа по вечерам в кровати, пытаясь заснуть там, где, он думал, ему никогда не будет места: в собственном доме. Каждый из таких вечерних сюжетов никогда не заканчивался логически, потому что Кинич проваливался в сон гораздо раньше, чем мог осознать, к чему приведет настолько смелый поступок, пусть и во сне. Но каждый раз единственным беспокойством было не нанести ей вреда, заставить ее чувствовать себя в безопасности — в его руках. И потому сейчас, как и во сне, он действует так аккуратно, как никогда не действовал наяву, приученный охотиться и бороться за жизнь агрессивно, своими собственными руками. Всегда, всегда и везде он выбирал грубую силу, жестокость, если необходимо, но еще никогда в жизни ему не приходилось держать чье-то настолько нежное и мягкое тело в своих ладонях, исполосованных шрамами и мозолями. Он пытается касаться ее так аккуратно, как она того заслуживает. Муалани не умеет целоваться — или это то, что она ему рассказала однажды, выдумав, потому что когда углубляет поцелуй сама, перекидывая ногу через его и садясь верхом, кажется, будто она опытная во всех смыслах, и этому приходится соответствовать; не уступать. Никто и никогда в мире не описывал ни в одной любовной книжке, как на самом деле приятно трогать и целовать любимого человека, как приятно отдаваться воле момента и наедине делать то, чего не осмелились бы в любой другой ситуации. И уж точно никто никогда в мире не опишет, как приятно за поясницу придерживать Муалани, подталкивать ближе к себе, второй рукой обвивая ее тонкую талию, прижимая к себе. Она скребет ногтями плечи и возвышается над Киничем, сидя сверху. Целует отчаянно, передавая через движения губ всю боль и усталость, а Кинич ее уверенно и самоотверженно принимает: все до последней капли, и, когда Муалани несдержанно стонет, норовя быть еще ближе, кажется вдруг, что контроля в его теле не существовало никогда. Кажется, что он всегда был подвластен ей одной.