Юньмэн даёт добро

      Вечерний речной бриз врывался сквозь круглые окна и колыхал невесомо-тонкие бамбуковые завеси. Из дальних доков доносились запахи рыбы, протяжное мычание и брань портовых грузчиков; надоедливо жужжали москиты, которых отпугивал запах тлеющих лепестков хризантем: без подобных благовоний, саше и ароматических палочек выжить в Пристани Лотоса было бы невозможно: насекомые поедом ели местный люд, так что злые языки звали Юньмэн москитным краем.       Фея, проснувшись, отмахнулась от залетевшего-таки в рабочую комнату кровососа, почесала ухо и снова уложила голову на лапы. Собаку с её густой чёрной шерстью донимали влажность и духота, ей бы в родные кручи Шаньдуна, резвиться в высокогорных лесах, но хозяин, вестимо, считал родиной Пристань Лотоса, во всяком случае, бывал здесь не в пример чаще, чем в Благоуханном Дворце, Цветущем Саде, Зале Несравненной Изящности и прочих бессчиленных Павильонах сокровищ. Почитай что вырос на озере Лотоса — старице, а ныне судоходному каналу великой реки Янцзы.       И Цзян Чэн считал священным долгом приобщить племянника к ремеслу ордена Юньмэн Цзян, раз нет пока наследников, чтобы передавать знания. Родители в своё время его не научили, не успели, считали, что на первых порах молодому господину более чем достаточно приёмов в зале Познания Меча и погонь за речными гулями, бездонными омутами, ходячими да лютыми мертвецами. Как оказалось, это лишь чарующий флёр заклинательской доли. Об изнанке в песнях не пели.       А ведь каждый Великий орден жил вовсе не на символическую плату селян во имя избавления от очередного монстра. Эта чеканная монета благо что столичные налоги покрывала. Да и траты на ковку мечей, божественные сети, бездонные мешочки цянькунь и прочие расходные материалы шли нехилые. И стипендию ученикам платить нужно, и жалование адептам, да такое, чтобы на сторону не сбежали, как, например, Су Шэ, слинявший из Гусу Лань и величавший себя не иначе как глава автономного ордена Молин Су глубокоуважаемый Су Миньшань… В общем, денег нет, но вы держитесь. Ещё и вы́глядите достойно, а не аки оборванцы, и кушайте с фарфоровых блюд, пейте из хрустальных кубков, чтоб молва о достатке по всей округе гуляла, и одежду пошивайте всем одинаковую, даже если молодняк слишком быстро из старой вырастает, и поясные колокольчики из чистого серебра выдавайте, и следите, чтобы их в ростовщические лавки не снесли… Цзян Чэн молчал уж о штате уборщиц, поваров, прачек, дворников… О ремонтах усадьбы после сильных паводков, когда даже высоченные сваи, на которых постройки зиждились, не спасали. А отчисления с подведомственных земель шли в карман столичным чинушам, а не благородным бессмертным, только на словах бессмертным… В общем, крутились все, как могли.       Орден Гусу Лань драл за обучение такие деньжищи, что ей-ей, дешевле в заграничный Хогвартс детей отправлять. А ещё приторговывал трактатами, каталогами, макулатурой в общем, устроил чуть ли не монополию в типографском деле, так как недостатка в литературных неграх, простите, переписчиках Дао дэ цзин, биографий Конфуция и «Императорских ночей» не наблюдалось.       Подозревал Цзян Чэн, что Облачные Глубины и ещё кое-чем промышляли, во всяком случае на прошлой ярмарке пушные манто производства Гусу разошлись молниеносно, куда резвее, чем гонимое гусуйцами винцо, а Цзян Чэн погладил рукой изумрудный мех и заподозрил, что никакой это не мексиканский тушкан, как было заявлено на ярлыках, а самый что ни на есть кроль обыкновенный. Написано было криво, с ошибками, но не почерком Вэй Усяня. По россказням Цзинь Лина, в Гусу завёлся ещё один предприимчивый делец из молодого поколения — Лань Цзинъи. Воспитали на свою голову.       Не из провинции Хэбэй разводили крупный рогатый скот, и их кисломолочка, мраморная говядина и мешки экологически чистых удобрений наводнили всю Поднебесную. Культиваторы-агрономы.       Горячие источники, которыми славились вулканически активные земли ордена Вэнь, давно и прочно перешли в загребущие лапы клана Цзинь, который при кризисном управленце Цзинь Гуанъяо завёл там сеть гостиниц. Так же Башне Золотого Карпа отошли месторождения руд, кузницы с кузнецами и игорные дома и притоны Безночного Города. А вы думаете, почему его прозвали безночным? Цишань никогда не спит!       В остальном было неясно, почему Цзини гребут ляны лопатой, при том что у самих на бумаге числился диковинный зашкаливающий внешний долг, но они парадоксальным образом оставались богатейшими людьми Поднебесной. И Цзинь Лина с рождения натаскивали на займы и кредиты. Цзян Чэн мог сколь угодно браниться, что Цзиням торчат все Великие ордена, и если бы не племянник, отхвативший кресло генерального заклинателя, первым бы призывал раскулачивать капиталистов.       Но девятилепестковому Юньмэн Цзян тоже нашлось, что предложить. Море от провинции Хубэй достаточно отстранено, чтобы пираты и воинственные соседи не досаждали, и всё же до дельты недалече; Янцзы течёт в полную силу, а значит, в руках Цзянов самая дешёвая (с точки зрения расходов на транспорт) торговля. Верфи, порты, речные торговые жилы, которые юньмэнцы традиционно контролировали. И разумеется, Большая Лотосовая Ярмарка, до которой рукой подать, открывающаяся на Праздник драконьих лодок, пятого числа пятого месяца по лунному календарю.       Но помимо того, чтобы держать в узде торговцев и вертеться среди этого ушлого сословия, блюсти патриархальную власть и показывать силу и жёсткость, коих в главе Цзян Ваньине, когда-то мальчишке, раньше и не замечали, существовала ещё одна забота. Декларации, без которых ни одна сделка не обходилась, особливо когда товары вывозили или завозили из-за рубежа. Порой без «Улыбки императора» не разораться.       — «Три позолоченные статуэтки Черепахи-губительницы Сюань-у в мавзолей Цзинь Гуаншаня для привлечения материальных средств по фэншую, — читал Цзян Чэн убористым почерком заполненный свиток. — А также недостающие портреты девиц Мэн Ши, Сы-Сы, Аньсинь и второй госпожи Мо, рекордсменки, что удерживала внимание постоянного клиента порядка пяти лет, для впечатляющей галереи содержанок». А-Лин, проверь, всё верно? Где ошибка?       Племянник зевнул. Последние полчаса он клевал носом и даже оный испачкал в чернилах, но не заметил. Мальчишка ещё. Какой из него глава ордена?       С другой стороны, и Цзян Чэн стал главой, будучи немногим старше.       — Это от Цзинь Чаня? — племянник пододвинул свиток себе, поудобнее устроился на коленях перед низким столиком. — Он открыл мавзолей, чтобы гости туда за деньги ходили. Всё-таки никакого почтения к дедушке, в этом ошибка?       — Вот здесь, — вздохнул Цзян Чэн, указывая кистью и думая, что Цзини на всём состояние сделают. — «Для благопроцветания ордена и любимого братца Цзинь Жуланя».       Цзинь Лин покраснел от досады. Он терпеть не мог своё вежливое имя, считал его девчачьим. «Подобный орхидее» — ну куда это годится?       — Если желаешь, чтобы тебя запомнили под именем молочным, будь добр, используй его везде, — вздохнул Цзян Чэн. — И так как заказчик — твой братец, ладно уж, сейчас лезвием подотрём, мелом присыплем, а ты исправишь. Почерки я тебя подделывать научил. А иначе пришлось бы заворачивать груз. Работай.       Цзинь Лин, высунув язык от усердия, достал лезвие на длинной ручке из коробки для письменных принадлежностей.       — Так, молодые бычки и племенные тёлки для народного хозяйства имени сорокалетия Чифэн-цзюня, — продолжал разбирать бумаги Цзян Чэн. Позвонил в колокольчик, упасите Небеса, не в тот, что на поясе! — Оуян Цзычжэнь, — кивнул вошедшему ученику, которого удачно переманил в орден после его конфликта с отцом, ну а чего молодому дарованию в Балин Оуян прозябать, когда под боком такие перспективы роста? — Я заверил, печать штампанул, пусть быстрее увезут, чтобы это стадо нам не мычало в окна и не гадило в лотосы. У меня с прошлого раза тик не прошёл, когда этим идиотам пригнали быков породы ангус из-за океана, так твари рогатые у нас неделю проторчали, потому что тупые иностранцы, видите ли, в получателях указали: Red Bull Team. Ещё приложим присланную от квадроберов ноту протеста в адрес Верховного заклинателя Не Хуайсана за геноцид котиков. Вроде ничего не забыл? А, посылка прилагается, из «Внезапной воспитанной сети»? Это ещё откуда? Гр-р-р, кто ж так иероглифы царапает, как курица левой задней лапой! Вы сначала каллиграфии выучитесь, а после документы заполняйте! «Элосы». «Мосуку». А, из их столицы. Язык сломаешь!       — Чьей столицы? — не понял Цзинь Лин. — Внезапной страны?       — Можно и так сказать. Мы однажды им научную фантастику «Шаполан» отправляли, даже «русским изданием волка» обозвали, чтоб поняли, а то они ж недалёкие. «Э Бан Лан». Так те быстро перевели, что раз волк — «лан», следовательно, они — «эбан». Мы уж испугались, что возмущения пойдут, приготовились, как оно принято на международном уровне, выражать свою озабоченность, а те — ну давай ржать! Чудны́е люди. Так, у нас здесь числятся «Приключения Незнайки и его друзей» в подарок главе Не на день рождения от Мо Сюаньюя? Ну наконец-то научился подписываться этим именем! То, что он Старейшина Илина, только верхушка заклинательского мира знает, остальных мы кое-как убедили, что это Мо Сюаньюй, идущий Путём Тьмы, с кем не бывает! Чтобы волнение в народе не поднялось, меня до сих пор за прошлые его выкрутасы требованиями забрасывают, И Вэйчуню, видите ли, мы должны бионический протез ноги, а где я его возьму, технологии ещё не доросли! Фан Мэнчэню — компенсацию за потерю родителей-кормильцев, а госпоже Ло, дочери служанки, моральную за то, что он представился ей вульгарным Юаньдао. Нет уж, пусть будет Мо Сюаньюем с обостряющимся иногда раздвоением личности. Якобы Ханьгуан-цзюнь взял в жё… связал судьбу с юным господином Мо, тьфу, рот бы после таких слов прополоскать! Где мой чай с «Улыбкой императора»? — ох, полезной, ещё какой полезной оказалась привычка торгового люда баловаться чайком по несколько раз на дню!       — А? — встрепенулся Цзинь Лин. — Посылка от дяди? А он где?       — Надеюсь, не в России, — фыркнул Цзян Чэн. — Ладно, Оуян Цзычжэнь, отправляй все товары скопом в Нечистую Юдоль. Когда наш Верховный заклинатель созовёт собрание в Цинхэ, возьму в его библиотеке почитать. Неужели и про нас времён ученичества что-то написали? Мы тогда были просто Вэй-сюн, Хуайсан-сюн, Ванцзи-сюн, Цзысюань-сюн, ну и я, Чэн. Цзян Чэн, — мечтательно протянул он, надеясь лишь, что понакалякали не про то, как они заливали за воротник по-чёрному. А какой ещё дурью их компания маялась те три месяца, он толком и не помнил, но учёбой — явно в крайнюю очередь! Впрочем, последующая призывная служба в Цишань Вэнь в памяти отложилась и того хуже, вроде на сельхозработы ездили, а в перерывах считали дни до дембеля и заигрывали с девчонками. Но уж в Гусу им точно не сиделось с часа Кролика до часа Свиньи во всех этих ланьши, цзинши, яши, минши, ханьши, гуши и прочих хренши! Если послушать сплетни да скабрезные песенки тех времён, исполняемые в трактирах, можно подумать, что Вэй Усянь совращал с пути истинного второго молодого господина Лань, или наоборот, в особо извращённых формах под благовония курильницы, аж вспоминать всё, что сочинили, стыдно. Нечего жаловаться, братец сам себе такой образ создал, за что боролся, на то и напоролся. Про Не Хуайсана тоже свистели, якобы хвостом крутил перед братом старшим. А всё из-за того, что обывателей удивляло, как поладили эти сводные, один от законной супруги, другой — от наложницы, потому что по справедливому народному мнению Не Минцзюэ и Не Хуайсан должны были друг друга ненавидеть и грызться за власть. А у них даже матери не ссорились, жили как сёстры родные, и каждая понимала свой долг перед орденом в целом и перед главой в частности. Цзян Чэн с младых лет наслушался об их семейной обстановке со слов приятеля и пришёл к выводу, что даже служанки матушки, не разлей вода близняшки Цзиньчжу и Иньчжу, и те чаще собачились.       Досталось от людской молвы и самому Цзян Чэну, который якобы таскался за Вэнь Цин и сгорал от неразделённой любви, хотя с чего взяли, что брат и сестра Вэнь учились в Облачных Глубинах, одни небожители ведают! А Вэнь Цин якобы любила Вэй Усяня и отвечала отказами, и потому у Двух Героев Юньмэна случился вяло тлеющий конфликт, а Вэй Усянь любил шидзе… да кто ж разберёт, очень может быть, что любил, отношения у них и правда сложились тёплые… К тому же… достаточно вспомнить драку в Облачных Глубинах, когда Вэй Усянь буквально озверел и начистил клюв павлину Цзинь, стоило тому заикнуться, что если Вэй-сюн так любит свою шидзе, что ж Цзян Фэнмянь её ему в жёны не отдаст? И эти же самые сквернословы трещали, что Вэй Усянь приходится сыном Цзян Фэнмяню и саньжэнь Цансэ, будто бы она забеременела и подальше от позора наскоро была выдана замуж за подвернувшегося молчаливого слугу Вэй Чанцзэ… и это уже спорный вопрос, отец про друзей юности помалкивал, матушка приходила в бешенство от одного лишь упоминания, но трёх детей Юньмэна воспитывали в убеждённости, что слушать досужие сплетни ниже их достоинства, не то что верить! Но тем не менее слушали, потому что от злых наветов и по сей день не скрыться. И на бесовой, с позволения сказать, свадьбе братца, перед тем, как ему повязали ленту на лоб (Цзян Чэн очень старался не ржать как оголтелый), грозный Саньду шэншоу перед церемонией вошёл к тому в покои и прикрепил на пояс колокольчик Юньмэна со словами, чтобы кое-кто не забывал свои корни.       И благодарностей не ждал. А уж слёзы Вэй Усяня его точно ошарашили!       И вот как в головах толпы или в пустых тыквах, что им головы заменяли, укладывалось, что братец и шидзе единокровные, и одновременно что Вэй Ин в шидзе влюблён, но из-за запретности чувств хода им не даёт — уму непостижимо!       — Понятия не имею, в какой такой очередной медовый месяц Вэй Усянь и Ханьгуан-цзюнь умотали верхом на бедном осле, — вздохнул Цзян Чэн. — Подожди, придёт ещё от Лань Ванцзи, будь он неладен, заказ на комплект лобных лент, страшно представить, на кой он им и что стало с прежними. Тогда и подглядишь обратный адрес. Или Вэй Усянь выпишет по голубиной почте сборник нот для флейты Чэньцин и гуциня Ванцзи, и вовсе там не «Призыв», «Расспрос», «Омовение» и «Покой»! Чего он в прошлый раз разучивал? «А ты такой холодный, как айсберг в океане»?        Оуян Цзычжэнь, отличавшийся тонкой душевной организацией, не выдержав пения главы, поклонившись, ушёл с подписанными декларациями. Цзинь Лин отложил сушиться исправленную братцеву бумагу и потянулся для верификации очередного документа. Спящая у его ног Фея дёрнула лапами во сне, словно куда-то бежала. Что ей снилось: игры с хозяином или погоня за лисицей?       — Пластмассовая Бася для А-Дин, оплачена из наследства Мо Цзыюаня, — с удивлением прочёл Цзинь Лин. — И фигурка Райдэн. Ладно, завизирую, хотя не надо Бася обзывать Басенькой и Баськой.       — Чего только не понапишут… — Цзян Чэн размял затёкшие плечи. — Им что, декларацию заполнить — это какая-то проблема, это как «Стратегию Багрового Ян» растолковать? Всего-то пять стандартных листов, пятьдесят две графы в две колонки, что трудного?       — Идиоты, — согласно покивал Цзинь Лин, наливая себе жасминового чая.       — На документы не накапай.       — Да фигня война. Дядь, тут ещё научный манускрипт на тему сходства и различия Стигийской Тигриной печати преисподней и Сигильского камня Обливиона. И конфеты «Гусиные лапки» и протез мизинца. Для Сюэ Чэнмэя из Куйчжоу.       — А, оставь, эта посылка у нас застряла, так как декларация оформлена неверно, отправителем числится Мэн Яо, а он на ту пору уже получил новый паспорт. С тех пор валяется где-то на складах. И вроде ошибочный документ давно к архиву подкололи, а он раз за разом подсовывается в общую стопку. Магия!       — Дядь, а может то, что ты это адресату когда-то не пропустил, и спасло мир, а вовсе не дядя Вэй Усянь?       — Давно он тебе дядей-то стал?       — Да бесы попутали. У меня тогда, в храме Гуаньинь, голова как в тумане была, столько откровений высыпалось. Я даже младшего дядю обвинил в смерти отца, а так-то, если разобраться, он-то откуда знал, что на тропе Цюнци Старейшина Илина потеряет контроль? Позлить хотел, спровоцировать, пятно на репутацию отца бросить. Он, конечно, много мерзостей совершил, но этой крови на нём нет. И Вэй Усянь не думал никого убивать, а Вэнь Цюнлинь вообще орудие... И кому теперь мстить, и надо ли... Сложно это. В общем, все оказались не в том месте не в то время… А Вэй Усянь... Я рос и его ненавидел, а тут, не зная, что это он... мы с ним столько приключений пережили! Он себя вёл не как взрослый, а как друг, звал нас гэгэ и по именам, а мы его — молодым господином Мо, Лань Юань так и вовсе «учителем Вэй…» Никто на меня больше не смотрел так, не свысока. Он меня защищал как самого дорогого человека, я гнал, а он опекал. Я ему… ну, благодарен, что ли. Но вы с младшим дядей, с бабушкой, с тётей Цинь Су меня воспитали, иногда в Башню Золотого Карпа приезжали глава ордена Лаолин Цинь, Цинь Цанъе, с супругой… Они мне всегда сладостей привозили. А их внука Цзинь Жусуна я считал братом, хоть и умер он в шесть лет. Младший дядя мне Фею подарил. А Вэй Усянь… где он был… А с другой стороны, что он мне, с того света должен был помогать? Вот как возродился, вернул всё с процентами. Запутаешься! Ты прости, что я вас всех на одну планку поставил…        «А парень-то взрослеет», — подумалось Цзян Чэну.       За окном с стороны маяка ударил медный гонг, отполированный так, что зеркалом отражал в ночи зажжённый наверху огонь — к пристани подходила очередная баржа. Судя по гомону, портовый люд сбежался поглазеть.       — «Выписки из архивов для построения генеалогического древа семьи Ло для Ло Цинъян по прозванию Мянь-Мянь в целях последующего восстановления полезных родственных связей со всякими Бинхэ, раз орден Ланьлин Цзинь запросы игнорирует и выплачивать материнский капитал за второго ребёнка отказывается». Чего только не заказывают… — вернулся к документам Цзинь Лин. — «Орудия пыток из сокровищницы Цзинь Гуанъяо, а также шапка-умао, перехваченные таможней Дунъина, для главы клана Тиншань Хэ во имя отмщения за господина Хэ Су». «Собрание макетов мечей Бичэнь, Саньду, Суйбянь, Суйхуа, Цзянцзай, Шуанхуа, Фусюэ, Шоюэ, Хэньшэн и Наньпин в натуральную величину для дома весенних утех». Святые Небожители, а мечи-то им зачем, да ещё в таком количестве? «Раскраска по номерам "Вэнь Мао с котиками встречают рассвет близ пещеры Фумо в Илине" для саньжэнь Баошань». Дядя Вэй Усянь в Илине до девяти лет прожил, да? И как вырос, вернулся, но не по своей воле. Вот это я понимаю — карма. Может, ему её почистить? «Ханьфу с тяньгоу, доставка строго в каждый третий день от новолуния, в иное время получателя нет дома». «Образцы тканей, заражённых проклятием «Тысячи язв и сотни дыр» с тела Цзинь Цзысюня для Уханьской вирусологической лаборатории мадам Бицао». Опять эти «мадамы», что мы, во Франции, что ли! Всё старой кошёлке неймется! Сколько она народу уже угробила!       — Вот так Цзинь Гуаншань заказал однажды учебник по квантовой механике, а после мы всем скопом учились выговаривать слово «аннигиляция». Вот где дичь-то. Или Вэнь Жохань помимо любимых девяти колец назгулов выписал «Историю масонов», а у нас потом дьяволы да культы, хорошо хоть не секты.       Фея согласно зевнула, и Цзинь Лин зевнул за компанию.       — А много ещё было приколюх?       — Где ты слов таких нахватался, горе моё? Партию рисовой муки помню для хлебозавода номер три. Так и было намалёвано на мешках: Х3. Наши и отгрузили в «хз», до сих пор найти не можем. А если из-за границы что-то везут, Ланей оленями обзовут, или лосями, первого господина Лань — доном Хуаном, его братца — Лажанем, а Гусу – гусями. Жили у бабуси два весёлых гуся, один серый, другой белый… Гуси-обнимуси! Или бедных Не напишут с маленькой буквы, и разбирайся, что имели в виду, то ли Не Хуайсана, то ли кому угодно в руки, только не Хуайсану, то ли вообще какому-то Хасану. И Хасан — это, поверь, лучшее из возможных коверканий имени нашего Незнайки-цзюня. А уж как намалюют своих «Жору», «Ваню», «Женю» и «Стасяна»…       — Ой, дядя, смотри, а это в соседнюю провинцию, Чулану… В чулан?       — Чу Лань, — расшифровал неразборчивый почерк Цзян Чэн. — Посылка в регион Янцзы, судя по штемпелю, задержалась в пути примерно на век, если не больше. Переправь нашему троюродному дядюшке Цзян Си, пусть разбирается, у них там своя свадьба. Мы пару лет назад им столько бочек успокоительного набарыжили, не пересказать.       — А это вот тоже через всю страну переправлять: монография по психиатрии, «Патофизиология и повреждение внутренних органов», огуречная маска, кнут, наручники и набор мини-бутылочек для декорирования. Он, этот получатель Шэнь Цинцю с пика Цинцзин, байцзю гнать собрался?       — А кнутом стегать тех, кто будет лакать брагу раньше, чем она настоится и перебродит, — предположил Цзян Чэн. — Оформляй, наше дело маленькое, доставить груз в целости и сохранности. А если ты мои отделения выдачи товаров и писем превратишь в свои Цзиньские банковские филиалы…       Глаза у Цзинь Лина сверкнули совсем не сонным огоньком. Всё-таки воспитание Ляньфан-цзюна из него не вытравишь.       — Надо обдумать, — решил Цзян Чэн, прикидывая навар. Авось с благословением небожителей чего и выгорит.       — Таблетки для дедушки, получатель Шэнь Цяо.       — Наркосодержащие? — насторожился Цзян Чэн.       Цзинь Лин развёл руками, ставя на манжету кляксу от непросохших чернил.       — Оплачено по золотому тарифу, экспресс-доставка на мечах.       — Тогда можно, — дал добро Цзян Чэн, ибо золотой тариф — это прибыль, это дело. — Какой хороший внучек. Пилюли от буйнопомешательства, значит… Отсыпь парочку этому с пика Цинцзин. Что-то мне подсказывает, ему не помешает.       — «Большой поваренный трактат» и набор специй в Храм Водяных Каштанов…        Оуян Цзычжэнь опять вломился в рабочую комнату, на ходу склоняясь в поспешном поклоне:       — Экспресс-доставка! Только что с баржи выгрузили, — на стол легли перевязанные бечевой посылки.       — Ого! — кинулся к одной Цзинь Лин, и где его степенность главы? — Это корм для Феи с Алика!       — Рад за тебя, не перепутать бы с набором специй в Храм Водяных Каштанов, — взмахом руки Цзян Чэн отослал Оуян Цзычжэня. Подцепил следующую посылку.       — Авито. Международная доставка, — процитировал он. — Самиздат фанфиков с Фикбука. «Любовь и ненависть. Омегаверс. NC-17». Это ещё что?       — Ой, уже пришло? — Цзинь Лин прекратил копаться в запаянном пакете. — Это же… — и моментально исправился: — …не моё!       — Чего не твоё? — не понял Цзян Чэн, разрезал коробку, разворошил набивку в виде резаных полосок бумаги и уставился на книгу в западном переплёте, где на обложке на фоне заснеженных гор под багряным кустом камелии кто-то очень печальный… кто-то из Гусу Лань, причём явно кровный Лань, судя по рисунку плывущих облаков на лобной ленте... Основатель монах Лань Ань, или Цинхэн-цзюнь, да мало ли кто, все они одинаковые! А на обратной стороне…       — Это вроде как я в переплёт угодил? — нахмурился Цзян Чэн. — Ну явно не основатель странствующий воин Цзян Чи! Вон, и серебряное кольцо с аметистом на правом указательном пальце намалёвано.       — Дядя, не читай, это мне подбросили, клянусь! Нет, посылки перепутали! — завопил Цзинь Лин, животом бросаясь на книгу, но Цзян Чэн удержал его поперёк груди да так и оставил висеть в захвате, дрыгающего ногами.       — Мне тут лет пятнадцать, что ли? Я ж не такой худой! И почему видок, будто намалевался косметикой Цзян Яньли?       — Гадом буду, это не ты! — уверял Цзинь Лин.       — Судя по названию — омеги там всякие — я уж решил, что справочник по содержанию собак, но обложка не похожа. Я, конечно, держал Жасмин, Принцессу и Милашку, и не смотрел я мультики про диснеевских принцесс, ни-ни!.. но у меня не брали советов по их разведению. Тем более насчёт иерархии в стае, это скорее к волкам, собаки в связях беспорядочны.       — Да, да, про разведение собак! — поддакивал Цзинь Лин. — Отдай уже!       Цзян Чэн всё же решил проконтролировать. Крайний раз он тоже считал, что племянник выписал заграничную классику «Майская ночь, или Утопленница», где, опять же судя по обложке, некто в белом тонул в озере с лотосами, а оказалось, это пятый том присказок о похождениях, тьфу на них, Вэй Усяня и его хахаля. Который почему-то пошёл топиться.       Первые же страницы «Любви и ненависти» повергли его в ужас и оторопь.       — Но я думал… что Сычжуй меня любит! — лихорадочно шепчет А-И, и глаза его блестят, и в серо-карей радужке видятся Лань Сичэню фиолетовые всполохи… Как вспыхивали его очи, серо-сизые, как грозовые облака, пурпурными молниями в минуты гнева. Ах, как же Лань Сичэнь когда-то давно молился, чтобы глаза новорожденного не приняли окраса, характерного для хозяев края рек и лотосов. Чтобы были как у владык Гусу, прозрачные, как хрусталь, мерцающие, как расплавленное золото, пусть даже не такие безупречные, как у Ванцзи, пусть более тёплого и тёмного оттенка, как у самого Лань Сичэня...       — Почему он ушёл с Призрачным Генералом? С этим заикой! Восстанавливать клан… нет, это невозможно! Сычжуй мой кунцзэ, мы договаривались, мы с детства были вместе… Как он мог?!       — Он принял, что он Вэнь Юань, — как можно спокойнее произносит Лань Сичэнь, хотя каждое чужое слово, приправленное горечью, заставляет сердце болеть. — Они — осколки своего дома. Восстанавливать клан — это не значит жениться, и Вэнь Нин по природе своей мёртв.       — Он был проклят при жизни. И его посмертие — оно примерно то же самое по состоянию тела, как болезнь. И Сычжуй прислал послание, что они обручились на развалинах Храма Предков Безночного Города и уже ждут прибавления.       С чего эти писаки расхваливают цвет очей, будто в жизни его так легко определить! Разве что с родными людьми, самыми близкими, с ними ты держишься на малом расстоянии, без обиняков смотришь в лицо. А так… Цзян Чэн поймал себя на мысли, что не помнит, каким был отец, золотисто-кареглазым, как сестра, или сероглазым, как Вэй Усянь?       И чего-то он не разобрал, что не так с зенками Лань Цзинъи. Глаза как глаза.       И откуда прибавление, где эти два придурка нашли на обгоревших чёрно-нефритовых руинах Знойного дворца и дворца Подземного огня женщин, да ещё и живых?       Свадьба Лань Цзинъи и Цзинь Лина обставлена со всей пышностью. Лань Сичэнь рад, что А-И в раскрывшемся запахе молодого главы Цзинь распознал истинного кунцзэ. Но пугала их кровная связь кузенов, но нет, он никогда не откроет Лань Цзинъи, кто его родители. По настоянию дядюшки он переносил своё бремя взаперти, чтобы никто не прознал его позора и падения, а ребёнка отдали кормилицам и позже говорили, что родители его — чета Лань, погибшие на ночной охоте.       Что там можно в запахе заклинателей унюхать? Мертвечину и разлагающуюся плоть? От Вэй Усяня порой так смердило, хоть всех небожителей выноси! Хочешь заниматься некромантией — закупай противогаз!       Но кровь в А-И играла. Непокорный, своенравный. Так не любящий учиться, но так обожающий ввязываться в неприятности. Вспыхивающий, чуть что не по нему. Совсем не степенный Лань, хоть по виду и их подобие.       Сожаления о том, что в жизни Лань Сичэня, опороченного кунцзэ, никогда не будет свадьбы, и мимолётный взгляд на Цзян Ваньиня в толпе, так и не женившегося, возвращают по реке воспоминаний в горько-сладкие мгновения их юности…       Цзян Чэн сцепил зубы. Не женился, и что? Опять они с этой женитьбой! Да никто из их поколения не спешил связывать себя узами брака, если на том не настаивали родители, у кого они были, такие, как Цзини… видимо, те считали брак формальностью, при коей каждый из супругов волен устроиться так, чтобы и дальше жить своей жизнью.       Им тридцать с небольшим. Какие их годы? Можно сто раз жениться и развестись, и наследников целую армию произвести, мужчинам это проще! Вот и не торопился никто: ни он, ни Лань Сичэнь, ни Не Хуайсан… братцы-кролики, вон, и вовсе учудили… Ну не разводить же любовниц, как женатый вообще-то Вэнь Чао, этот сучий сын Чао-Чао, таскавший с собой по всем войнам шлюшку Ван Линцзяо из ордена Иньчуань Ван, ту самую, с родинкой над верхней губой и выменем покруче, чем у племенных тёлок Не, какого она туда жира закачала — непонятно. Все заклинатели смеялись, поносили и считали за мерзость.       Он бежит из палатки за три дня до генерального сражения. В темноте пещеры, вдали от чужих глаз, он, молча сглатывая слёзы, перенесёт свою долю кунцзэ. Жар уже поглощает его, и сладкий мускус плывёт в стылом воздухе.       — Я искал вас, но не чаял увидеть тут, — доносится от входа голос, чуть небрежный в произношении, нетерпеливый.       Ноги Лань Сичэня не держат, и он оседает на холодный камень.       — Глава Цзян? Зачем вы здесь?       — Вас не было на собрании. Теперь я понимаю, отчего. Там слишком много цяньюаней.        «И ты цяньюань!» — чуть не срывается с языка. Чужой запах озона и грозы становится нестерпимым. Чужой… и такой родной одновременно. На Цзян Ваньине как всегда цзяньсю — одежда лучника, охотника. Молодого и сильного. И он загнал свою добычу, сам того не сознавая.       Лань Сичэнь всегда был неправильным кунцзэ. Слишком рослый, слишком развитый во всех смыслах. Дядя передал ему бразды правления до совершеннолетия цяньюаня Ванцзи, но Лань Сичэнь не оправдал ничьих ожиданий. Да, они ведут войну против псов Вэней. Да, он стоит бок о бок с другими заклинателями, он говорит от лица Облачных Глубин, но его природный аромат — уже давно не аромат невинного кунцзэ. И во взглядах, направленных на него, он читает презрение.       Такого кунцзэ не возьмут замуж. Такой кунцзэ никому не нужен.       И уж тем более он не нужен опалённому пожаром войны, а когда-то такому честному, искреннему даже в своей грубоватости юноше… миловидному, яркому… тогда и не чаялось, что этот тонкий лотос вырастет в сильного цяньюаня. Да и не вырос: он всё ещё юнец, ниже на полголовы, чем Лань Сичэнь, он младше, он… он… прекрасен.       — Прошу простить меня, — опечаленный Цзян Ваньинь отворачивается, чтобы уйти, но запах его, вопреки словам, становится лишь насыщеннее. — Вы, верно, ждёте кого-то. Я знаю, что вы не одиноки, вы с главой ордена Цинхэ Не?       — Это из-за моего запаха? — вскидывает голову Лань Сичэнь, и в голосе его скулящие нотки. Ему плохо, плохо, плохо!       — Вы имеете право на всё. Даже взять любого цяньюаня. Кто я такой, чтоб судить?       — В день падения Облачных Глубин… — шепчет Лань Сичэнь, — я попал в плен. Знаете ли вы, что делают в плену с кунцзэ? И это был не Сжигающий Ядра Вэнь Чжулю, бывший Чжао, и не Вэнь Сюй, и не высокие генералы, а те, чьих имён не знают. Я не помню, кто был первым. Не знаю, сколько их было. И сколько продолжалось. Я заставил себя не понимать, не замечать, не ощущать адской боли! Я хотел умереть, и только! Я благодарил Небеса, что не был в периоде в те дни! И я… я не понимал, как жить, но есть мой долг перед орденом, есть мой брат, которому бы встать на крыло… я не имел права наложить на себя руки! Простите… простите меня…       И уже сквозь слёзы он понимает, что его крепко обнимают и шепчут:       — Я не знал… Прости, прости ты меня, Лань Хуань, я думал… Лань Хуань…       А тот лишь призывно простонал в ответ.       Лань Сичэнь не стал говорить о своём положении. Зачем портить жизнь Цзян Ваньиню, что дал себе слабину на войне, рядом с течным? Тот найдёт чистого кунцзэ, будет счастлив. А с Лань Сичэном их ждут одни кривотолки.       Он сам отдалился от своего цяньюаня. Столько горя было в поникшей сгорбленной фигуре, затянутой в фиолетовое цзяньсю, когда Лань Сичэнь проходил мимо, подчёркнуто улыбаясь лишь брату Минцзюэ и А-Яо. Но необходимо отыгрывать роль до конца. Чтобы глава ордена Юньмэн Цзян возненавидел. Чтобы не любил. Чтобы был свободен и нашёл того, кто со всем пылом преданно и нежно ответит на его чувства.       По уговору первенец-цяньюань Цзинь Лина в двенадцать лет будет отправлен в Пристань Лотоса и воспитан, как наследник Юньмэн Цзян. Лань Сичэнь, давно отдавший орден в руки Ванцзи и его кунцзэ, стал наставником детей Лань Цзинъи и Цзинь Лина. Мальчики тренируются с мечами, покуда он наблюдает за ними из беседки, а старшая Цзинь Мулань опять куда-то запропала. Когда она вернётся, вся растрёпанная, грязная, с луком наперевес и двумя подстреленными фазанами, он сообщит, что прибыли послы Юньмэн Цзян. За ней.       Если эта маленькая разведчица уже сама не проследила за гостями. Ей пойдут фиалковые одежды ордена. Этой точеной фигуре, этим чёрным длинным волосам, собранным не в два пучка, а по-мужски в хвост. Этим дивно-сиреневым глазам. У её младших братьев такие же. Глава ордена Ланьлин Цзинь считает, что наследственность его бабушки проявилась. Лань Сичэнь же просто любуется.       Сам Цзинь Лин, прекрасный руководитель, с годами становится всё более и более похожим на дядю. Они и раньше выглядели, словно братья родные, а сейчас и вовсе тонкие брови, миндалевидные глаза и острые резкие черты лица заставляют сердце Лань Сичэня сжиматься. И он вздрагивает порой, принимая проходящего мимо главу Цзинь за него.       — Мне будет жаль отпускать вас, Цзэу-цзюнь, вы мой наставник, всегда им были, — говорит ему Лань Цзинъи, уже такой привычный в форме ордена Цзинь с пионом «Сияние среди снегов» на груди. — Вот сколько Ханьгуан-цзюнь сделал для Сычжуя, столько и вы для меня. Хотя и доставил я вам хлопот… и не знаю, оправдал ли ожидания. Но не желаете ли вы поехать вместе с Цзинь Мулань, чтобы и дальше наставлять её?       И Лань Сичэнь соглашается. В беседке, овитой кустами камелии, он достаёт белонефритную сяо, и её грустная песнь летит по склонам гор. Сын давно вырос, он со-глава ордена Цзинь и справится сам. А ему предстоит воспитать внучку, их общую с Цзян Ваньинем. Хоть тот и не узнает.       Впрочем, столько воды утекло с тех пор… не пора ли узнать?.. Ибо кому теперь какое дело?       Мулань… У этих дурных иностранцев совсем воображения не хватает, что от скудоумия они используют имя национальной героини Срединной Страны?       И Цзян Чэн уже вконец запутался, кто кому кем приходится и по какой линии!       На Праздник драконьих лодок они прибывают в Пристань Лотоса. Цзян Ваньинь, нисколько не постаревший, лично встречает их у пирса. И сердце Лань Сичэня замирает. Потому что он видит в глазах и улыбке, что его всё ещё помнят… и ждут… невзирая на все их разногласия, невзирая на взращиваемые Лань Сичэнем в Цзян Ваньине ненависть и презрение.       Спустя пятнадцать лет он снова ступает на землю Юньмэна… чтобы впредь не покидать её никогда.       — значилось на последних страницах. Цзян Чэн полистал книгу ещё, прочёл заголовки: «Глава 7. Воспоминания о той единственной ночи», «Глава 15. Мой А-Лин, супруг мой, наконец-то мы одни», «Глава 22. И некому облегчить жар одинокого кунцзэ….», «Глава 30. Лотосы ещё не зацвели».       — Это что за хренота?? — не выдержал Цзян Чэн. — Это кто им право дал такое строчить и на это дрочить?! Это что вообще за фантазии? Это всё извращенцы из России, а мы-то их считали самыми адекватными среди европейцев, коммунистами, а они… Срамота!       — Да от нас нахватались… — пискнул Цзинь Лин.       — Мы наших панд из их зоопарка отзовём, чтоб зверушек морально не попортили! Ты лично возглавишь операцию по спасению!       — Я?!       Даже Фея удивлённо гавкнула.       — И ты такое писульки полистываешь? Иди вон лучше Сунь-цзы перечитай, толку больше будет! Отвечай, засранец! Мало мне в семье позора твоего дядьки, чтоб ему там зачихалось-заикалось, желательно до смерти, в семье не без урода, обрезанный рукав, что ж с ним делать… Нашёл себе этого невменяемого из Укуренных Глубин, вот и пусть радуются и не тревожат приличных людей. А нынче и ты по скользкой тропинке пошёл?       — Все эту скользкую тропинку хают! — звонко возмутился Цзинь Лин, цветом лица сравнившись с киноварной точкой на лбу. И не ведал Цзян Чэн, что и его скулы оттенком уподобились лотосам сорта «Юньпинские ланиты». — Что нельзя идти по Пути Тьмы, надо только по Правильному, по широкой светлой дороге, где и так не протолкнуться, а дядя вон пошёл, и ничего ему за это не было!       — Поговори мне ещё! Теперь что ж, куда ни плюнь, обязательно в обрезанный рукав попадёшь? Ещё и обвинят в нетолерантности! Подозреваю, один Яблочко и остался нормальный, и то потому, что кастрированный!       — Я не такой! Я вообще думал, что это про разведение собак!       Цзян Чэн на всякий случай для острастки оттаскал племянника за ухо и шмякнул на место. От удара на стене закачалась, заскрипела и покосилась табличка с девизом ордена: «Стремись достичь невозможного». В ушах против воли звучали напевы Лебин… Блебин, чтоб её!       Взгляд упал на приклеенный лист таможенной декларации. Где получателем «Любви и ненависти» числился…       — Регион Цзяннань, абонентский ящик в городе Цайи, третий Билинский проулок, до востребования.       — Значит, Лань Цзинъи… — вякнул Цзинь Лин. — Дядь, я ж говорил, что не моё! И вообще не могло так рано прийти, рассылка началась только тем, кто предзаказы делал, а мы с Лань Цзинъи не успели, пока денег накопили, а у меня свободных нет, все в оборот вложены, пока… — и прикусил язык.       — Точно не заказывал? — зыркнул на него Цзян Чэн, и в глазах его мелькнули вышеупомянутые фиолетовые искры знаменитой Пурпурной Паучихи ордена Мэйшань Юй.       — Честное слово! Я такое не люблю!       И всё-таки помимо того, что племянник был сестриным сыном, от своего отца он взял слишком многое, в том числе умение скрывать или недоговаривать правду.       — Цзинь Цзысюань тоже повторял «не люблю, не люблю», а затем взял — и женился, — пробурчал Цзян Чэн. — Так значит, это твой дружбан такое почитывает? Ну-ну. Натравлю я на него призраков, которых он так боится! Как зашифровались-то, до востребования, ишь! А контактный номер ци прилагается.       Завелась в заклинательском мире недавно такая разработка, как сеть духовного общения, болтали, что божье провидение внедрило. И пусть номер вибрации ци подписан именем не был, Цзян Чэн знал цифры наизусть. Чисто случайно.       — Цзэу-цзюнь? — заорал он.       — Э? — не понял Цзинь Лин, поспешил ретироваться, но, пятясь, забыл о Фее, споткнулся о неё и повалился на пол, с ужасом взирая на дядюшку. Собака-оборотень навострила уши и поджала хвост.       А Цзян Чэн не обращал внимания, рвал и метал:       — Вот дерьмо! Это ж надо, белый и пушистый! Два Нефрита, два брата-акробата, музыканты, богема, ну всё понятно, оба одинаковые! Праведник, ять! В затворничестве он сидит, дела ордена передал Лажаню и, в его отсутствие, дяде, как же! Знаем мы теперь, чем он там занят! Скорбит, а сам из сети духовного общения не вылезает, где пишут грязь все, кому не лень! И ведь я, как дурак, смотрел всю молодость, как он за братьями названными увивается, думал, а мне-то что ловить? Зачем я-то туда полезу дружбу свою навязывать, в эти высокие отношения? А эта сволочь, этот мандабол, тупо козлился, так, что ли? То же мне, Гусу Лань — поборники морали, образец чести, «Будь праведен» и все дела, не бойтесь отправлять нам на обучение детей, любой нефритовый жетон за ваши деньги, вы нам — болвана, мы вам — ботана… Рассадник обрезанных рукавов! И эти, с Фикбука, тоже хороши!       — Дядь, ну они не виноваты, что такое пишут, они, наверно, для души… Ну поломай им ноги, только не убивай!       — И поломаю! И вместо рук вставлю! Всё равно они ими пользуются не по назначению! А мы ещё соседи по БРИКС, спина к спине против врагов… Да я к ним спиной точно не повернусь! Где мой Саньду?       — А может, не надо? — перепугался Цзинь Лин.       — Надо, А-Лин, надо! Была у нас Аннигиляция Солнца, а будет Разгон Облаков. В Гусу полечу. Экспресс-доставка предзаказа, лично в руки. По высшему разряду обслужу. И всё извращенцу выскажу об этих побасенках и о том, что о них думаю! Так, Цзыдянь на месте? Отлично.       — Зачем?       — Выпороть тебя. И дурь из тебя изгнать заместо злого духа. И Цзэу-цзюню показать, как плёткой пользуются на деле, а не то, что здесь сочиняют семиклассницы. Посторонись. Дядя пошёл брать Облачные Глубины.       — Это ты ещё про поющих корейских мальчиков не читал… — прошептал Цзинь Лин, но его уже никто не услышал. «Стремись достичь невозможного» не выдержала и треснулась ему по высокому конскому хвосту. Фея закрыла морду лапами.       Но абсолютно никто в тот вечер не заподозрил, что книгу раздора заказал Лань Цижэнь, для отвода глаз оставивший номер ци ничего не подозревающего племянника. Потому что каждый человек, даже заслуженный педагог Поднебесной, имеет право на маленькие слабости.