Мы назовем это юйшунь

У Юйляна возник перерыв в съемках — и он, пользуясь случаем, отпрашивается домой, где его ждут по какому-то поводу. А у Шуньси еще неотснятые эпизоды, и пара сцен с Толстяком, которые требуется переснять, и вообще — он все равно бы не мог поехать с Юйляном, потому что они всего лишь коллеги по съемкам, и только с недавних пор друзья… друзья же? — вроде бы Юйлян не возражает, когда он так говорит — и вообще, да. Это работа. Это жизнь. В результате на четыре дня Шуньси остается один. То есть не один. Тут целая съемочная группа, стафф, менеджеры, другие актеры. Есть среди них и хорошие знакомые, и неблизкие друзья. И фанатов много. И телефон всегда под рукой со всеми его возможностями — звонки, соцсети, мессенджеры. В наше время человеку трудно остаться в одиночестве. В наше время остаться в одиночестве человеку легче легкого. В первый день Шуньси не скучает. Только иногда оборачивается, чтобы поделиться наблюдением, или внезапно пришедшей мыслью, или шуткой, открывает рот — и закрывает, понимая, что делиться не с кем. Можно написать, но это не то. Да и неудобно мешать человеку общаться с семьей. Будто он потерпеть не может. Он может. На второй день Шуньси хандрит и запарывает несколько дублей подряд, один за другим, чего с ним не случалось… он даже не помнит, когда такое было в последний раз. Он чувствует себя менее профессионалом, чем на съемках самой первой дорамы, и лишь вовремя приложенное волевое усилие позволяет доиграть этот съемочный день на привычно высоком уровне. Шуньси надеется, что ничего не испортил. Он ругает себя на все лады, но от хандры это не спасает. Нужно что-то делать. На третий день он выжидает окончания рабочего времени. Заранее состроив — в том числе и для себя — невинное лицо, пробирается в отведенное костюмерам помещение, находит среди уймы стоек и вешалок ту, на которой болтается несколько темных толстовок Чжан Цилина, прячет под куртку ближайшую и сваливает, словно мелкий воришка, с бешено колотящимся сердцем. Хотя это даже не кража — он ведь вернет реквизит. Ему просто… нужно. У себя он натягивает толстовку прямо поверх джемпера, натягивает на голову капюшон и скукоживается, усевшись на кровати и обняв подтянутые к груди колени. Следует признать, что Чжан Цилин знает, что делает. Капюшон ограничивает обзор, отрезает лишние звуки и создает впечатление если не уюта, то вполне выносимого одиночества. Можно сделать вид, что это твой собственный выбор, а вовсе не вынужденная необходимость. Главное, что никто не увидит красных глаз и закушенных губ, не услышит тихого шмыганья. Еще один день, думает Шуньси, всего один день. Он знать не хочет, что будет после окончания съемок. А еще он сейчас очень хорошо понимает своего У Се. Если представлять, что впереди не четыре вот таких дня, а десять лет, тут не то что клан Ван вынести — полмира можно было разобрать на молекулы, чтобы только не думать, не ждать, не отсчитывать тягучие секунды… Когда его обнимают со спины, Шуньси чуть подпрыгивает на кровати — от неожиданности. Но оборачиваясь, уже знает, кто там. Не может не узнать. — Ты вернулся! — говорит он слишком громко, слишком звонко, слишком радостно, умудряясь сбиться даже на этих двух словах, и стягивает капюшон, глядя на Юйляна во все глаза. — Но ты же должен… Ты же завтра… А ты… — Ну, — говорит невозможный в реальности Юйлян, — я скучал. И Шуньси вдруг отчетливо понимает и Чжан Цилина — как скучал тот за Бронзовыми вратами, не имея возможности вернуться хоть на день раньше. И проникается какой-то бесконечной жалостью к выдуманному Няньпаем Саньшу персонажу. — Это ведь моя толстовка? — с непонятной интонацией спрашивает Юйлян. Шуньси кивает. — Я… тоже скучал. Я потом как-нибудь потихоньку верну! — Я сам верну, — говорит Юйлян. — Скажу, что взял, чтобы показать домашним настоящего Чжан Цилина. Думаю, никто не будет ругаться. — М-м, — соглашается Шуньси и начинает торопливо стягивать толстовку, будто не хочет, чтобы их с Юйляном разделял лишний слой ткани. Попутно он пытается поделиться всеми новостями разом. — Знаешь, пока я тут сидел, — говорит он из глубины и темноты толстовки, — я понял, каким надо играть У Се в отсутствие Чжан Цилина. Голос доносится глухо, голова намертво застряла, и Юйлян присоединяется к его борьбе за свободу. Шуньси дергает руками несколько бестолково, Юйлян более последователен и методичен. Общими усилиями они все-таки находят выход, и Шуньси выныривает из плотного ворота — лохматый, с разгоревшимися щеками и всего в паре дюймов от лица Юйляна, по которому он так скучал. Так сильно скучал. — Так каким же нужно его играть? — спрашивает Юйлян, не думая отстраняться. Шуньси бесстрашно смотрит в его глаза. Он ведь не зря играет У Се. Он тоже решителен и отважен в душе. — Несчастным, — говорит он. — Очень, очень несчастным.