Наруто по сети

Последний раз они виделись, наверное, год назад, может, чуть больше. Никто из них не считал. Жизнь шиноби, сковавшая их по рукам и ногам, день за днём увлекала всё дальше от некогда намеченных целей, оставляя только призрачные наброски мечт. Трепет перед тусклым будущим заставлял работать на износ, а незаметно пролетевшие годы всё туже затягивали на их шеях верёвку обязательств. Когда Ивами увидел Юичи в униформе АНБУ, инстинкт сработал быстрее сознания: рука сама потянулась к оружию. Только спустя секунду он осознал, кто перед ним стоит, и стало почти неловко. — Как успехи? — сходу спросил Юичи. Ивами дождался, пока тот заберётся на поваленное дерево и с неизмеримым облегчением откинет спину назад. Вид у него был откровенно уставший. — Не хорошо, не плохо, — ответил Ивами, усаживаясь на камень напротив. — Потихоньку думаем, как свергнуть Ягуру. — Что ж вы возитесь так долго? — в голосе Юичи прозвучала нотка нетерпения. — Как будто это так просто, — сварливо парировал Ивами. — У Мизукаге очень влиятельный круг приближённых, на которых и держится Кири. Ну как держится... Стремительно тонет. У Обито какой-то болезненный пунктик — медленно и мучительно развалить деревню, будто мстя за смерть Рин. Юичи устало провёл рукой по лицу. — Меня эти Учихи уже так заебали... Ты даже представить себе не можешь. Ивами мог представить. Но меряться, у кого проблем больше, настроения не было. Иногда, между делами, он сам пробовал думать, как можно было бы обойтись без Учих — не в смысле уничтожить, а как-то иначе вывернуть всю ситуацию. Обычно заканчивалось это тупиком и головной болью. Ему даже страшно было представить, сколько времени на это убил Юичи. — Могу я как-нибудь помочь? — спросил Ивами. — Свергни Ягуру, — ответил Юичи. — Возможно, так я хоть от Обито избавлюсь, который с маленьким, но шансом может потерять интерес к Учихам. — Это как ты сопоставил? — Ивами скептически повёл бровью. — Брось, — устало отмахнулся Юичи. — Я прекрасно знаю, как Кири к нам неровно дышит. Обито желает посеять гражданскую войну в Конохе с помощью Учих, и, пока мы будем разбираться друг с другом, он через Ягуру двинет на нас Кири, а там уже другие страны вклинятся. Ивами тяжело вздохнул. Конечно, он мог ещё много лет назад не мешкать и, заручившись поддержкой единомышленников, смести Ягуру, что в свою очередь могло очень негативно отразиться на деревне, в которой он жил. Любая революция несёт за собой последствия, они могут буквально переиграть сценарий с Учихами, которые, устроив переворот в Конохе, будут съедены соседними странами. Его это категорически не устраивало. Он как Папа Карло — днём выслуживается шиноби, а ночью, вместо того чтобы отдыхать, встречается с подпольными оппозициями против Ягуры и решает насущные вопросы. — Сейчас никак, — сказал Ивами. — Можем придумать с Учихами что-то вместе. — Да я даже сейчас думаю! — воскликнул Юичи. — Теневой клон, который остался с отрядом, тоже думает. Я, наверно, даже во сне думаю. А помимо этих умалишённых у меня ещё Ишира и Мисаки, которые проедают мне плешь, крыса из Корня, потом джинчурики, которая исполняет свои приколы, АНБУ и Какаши, который припоминает за Хиёри, и в конце концов Шисуи, который лезет к своему бестолковому старшему другу с вопросами, как быть! — Хватит ныть, — фыркнул Ивами, потирая виски. — Полгода. Может, больше. Я что-нибудь придумаю. Юичи поджал губы, таким образом проявив благодарность, встал на ноги и добавил: — И ещё. Ну это так, между прочим. Общаюсь я с одним попаданцем, ну и он вроде хорошо шарит, за историю там и тд. В общем, дуэт Учих скоро должен будет убить вашего шпиона у нас в деревне. Ивами скривился в полуугрюмой ухмылке. Вот так они и жили, помогали друг другу, шли на уступки, или, как сейчас, могли размениваться чужими судьбами. — Имя скажи, кто? — без особой надежды спросил он. Юичи нахмурился и выгнул бровь. — Чё, их там несколько? — буркнул он. — Ладно, неважно. Сейчас... как его там… *** — Кохината Мукай, — произнёс Данзо, и имя повисло в воздухе как приговор. — С виду, обычный джонин. Жена. Двое детей: трёхлетний и годовалый. Итачи молчал. Слова скользили по сознанию, не оставляя эмоций. Комната потихоньку погружалась в полумрак, словно сама тьма стекала по каменным стенам, собираясь лужицами у ног собеседников. Здесь, в самом сердце скрытого здания у подножия горы Хокаге, время двигалось иначе — вязко и тягуче, точно кровь из старой раны. О существовании Корня Итачи узнал только сейчас, из уст самого Данзо, хотя внутренне он всегда подозревал наличие подобной структуры. Формально организация напоминала АНБУ, но суть её была куда мрачнее: детей вербовали в юном возрасте, растили без лиц и имён, превращая в послушные инструменты, поддерживающие иллюзию мира из глубины тьмы. «Дети без имён», — мысль эхом отдалась в сознании Итачи, и на мгновение перед глазами возник образ Саске. Маленького брата, чьё имя значило для него больше, чем всё остальное. Вступление в АНБУ не было для Итачи вынужденным шагом — он сам выбрал этот путь, независимо от решения отца и остальных. В этом подразделении служили лучшие из лучших. Заслужив доверие власти, он мог укрепить своё положение в деревне, и АНБУ станет первым шагом к должности Хокаге. Только так он смог бы искоренить дискриминацию против клана Учиха, вырвать с корнем всю гниль в системе шиноби. Мечта о мире казалась ещё далёкой, но она уже отбрасывала свою тонкую, хрупкую тень впереди. Он осознавал: путь будет неослащённым. Недовольство, подозрения, враждебность — он готов был разрушать эти стены одну за другой. Когда Данзо заговорил о миссии, Итачи заранее знал: она будет грязной. Именно этот человек должен был поручить ему задание перед вступлением в АНБУ, и от этого на сердце ложилась тяжесть. Неприязнь к Данзо разрасталась внутри подобно ядовитому растению. Его речи были полны яда, цинизма, внутренней горечи, словно Данзо намеренно пытался что-то вложить в него, посеять что-то тёмное. — Если закрыть глаза на его связи с Кири, — спокойно продолжал Данзо, — он отличный шиноби. Сам Хокаге ему доверяет. Но если простить предателя... деревня ослабнет. — Я понимаю, — ответил Итачи. Невыносимая манера Данзо юлить, растягивать объяснения раздражала. Казалось, каждое слово было крючком, которым тот пытался вытащить из Итачи хоть тень сомнений. Но он оставался непоколебим. — Убей его, — распорядился Данзо. — Понял. Одарённый шиноби. Отец семейства. Доверенное лицо Хокаге. И предатель. Никаких иллюзий. Данзо медленно поднялся. Тени в комнате сместились, будто подчиняясь его движениям. — Ты можешь взять одного напарника. Того, кому доверяешь больше всего. Итачи мгновенно перебрал в уме имена. Их было всего два. Данзо неторопливо обошёл стол. — Мир — тяжёлое бремя, — заметил он, словно размышляя вслух. — Его сложно создать, но ещё труднее сохранить. Пока один ест, другой голодает. Пока один процветает, другой умирает. Слова были правдой. Мир — зыбкая вещь. Для поддержания иллюзии мира всегда требовались те, кто уничтожал изнанку — молча и незаметно. Итачи перед внутренним взором увидел своих соклановцев в Храме Нака. Увидел, как легко мог бы рухнуть мир, если забыть об этих тенях. Данзо медленно приблизился к Итачи. — За лживой ширмой мира всегда кто-то страдает, — произнёс он почти шёпотом. — Поэтому сильные должны действовать без жалости. Мир требует тех, кто готов заплатить эту цену. Помимо запаха сырости и воска в нос ударило что-то еще — тошнотворное дыхание Данзо. Итачи почти физически ощущал отвращение, но заставил себя остаться неподвижным. — Я уже говорил тебе, что ты несёшь на себе печать несчастья, — продолжил Данзо. Итачи помнил. В день выпуска из академии Данзо произнес эти слова, как печать несчастья будет следовать за ним всю жизнь. — Эта судьба будет испытывать тебя снова и снова, — медленно говорил Данзо. — Только сила позволит тебе выстоять. — По-вашему, я смогу обрести эту силу в АНБУ? — спросил Итачи, пытаясь сохранить дистанцию между ними хотя бы словами. Данзо уверенно кивнул. — Ты умён не по годам, видишь вещи, которые другим увидеть не под силу, и это приносит тебе боль. — Приносит боль… — Хватит, — грубо оборвал его Данзо. — Не нужно от меня прятаться. Грубая ладонь легла на плечо Итачи, словно помечая его как свою собственность. — Стремление к настоящему миру — вот что терзает тебя. — Как вы… — Я знаю о тебе больше, чем ты сам, — перебил Данзо, не давая секунды на размышление. Глаз Данзо сверкнул в полумраке, и в них было столько тьмы, что Итачи едва не захлебнулся ею. Казалось, будто он смотрит в бездну, и бездна смотрит в ответ. — Истинный мир строят те, кто принял в себя весь мрак этого света, — шепнул Данзо, его губы растянулись в неестественную ухмылку. — Ты можешь стать одним из них. Он стоял так близко, что их тени слились в одну. — Присоединяйся ко мне, Учиха Итачи. Итачи отвёл взгляд. Внутри что-то медленно сжималось, словно его тянуло в трясину, но он не дрогнул. *** «В эпоху бесконечных войн имя Учиха звучало как предвестник смерти. Их знамя с веером, раздувающим пламя, заставляло дрожать даже самых стойких шиноби. Шаринган, кровавое наследие клана, видел насквозь любую технику, любой обман, словно сама смерть смотрела в души противников, разрывая их на части прежде, чем по венам противника переставала течь кровь. Лишь клан Сенджу осмеливался встречать их взгляд не опуская глаз. Остальные кланы лишь прятались в тени, боясь даже помыслить о сопротивлении. Даже среди союзников их боялись больше врагов, зная, что грань между союзом и враждой слишком тонка...» От этих строк веяло гордостью и силой, но стоило Мисаки поднять глаза, как вся романтика прошлого рассыпалась в прах. Современные Учиха, щеголяя шевронами Военной полиции, с каким-то жалким, показным величием трусили несчастного бедолагу, неудачно попавшегося им на глаза в качестве карманника. Эти люди, гордо носившие герб клана, с завидным рвением отыгрывались на самых слабых, действуя не в рамках закона, а из какой-то душащей, глубочайшей обиды на деревню. Это выглядело... жалко. Она вновь опустила взгляд на книгу: «Мадара Учиха, ещё совсем юный, возглавил клан в самые тёмные его времена. Он подчинил себе даже самых упрямых старейшин, вытянув свой народ из бездны отчаяния. Под его руководством, даже когда победа казалась невозможной, Учиха давали достойный отпор Сенджу, самому могущественному клану того времени. Мадара превратил слабость в силу, отчаяние в ярость, а страх в оружие, навечно отпечатав своё имя в памяти поколений». Мисаки задумчиво подняла глаза на человека рядом с собой. Учиха Фугаку, скрестив руки на груди, наблюдал за улицей, краем глаза поглядывая на книгу в её руках. Возможно, он даже испытывал некое одобрение от того, что молодёжь интересуется историей клана, но подозревал ли он, какие мысли сейчас роились в голове Мисаки? Контраст между строками исторического фолианта и реальностью причинял почти физическую боль. Мадара, сжимавший клан в своём кулаке, и Фугаку, который потыкал во всем своим людям и позволял заниматься мелким самоутверждением вместо настоящего дела. Учиха больше не были теми, кто мог заставить трепетать врагов. Они превратились в жалких нытиков, собирающихся под Храмом Нака, чтобы пожаловаться друг другу на несправедливость деревни. Может быть, Мисаки чего-то не понимала? И почему её вообще это задевало? Последнее время она смотрела на мир иначе, будто внутри что-то изменилось, надломилось и оставило болезненную пустоту, быстро заполняющуюся густой, вязкой ненавистью. Новые глаза будто видели насквозь всех, на кого падал её взгляд, раскрывая не самые приятные стороны чужих характеров, вызывая странное чувство отторжения, граничащее с злобой. Внешне она была спокойна, но внутри бушевал шторм обиды и разочарования, который всё труднее было удерживать в себе. Мисаки резко захлопнула книгу и убрала её во внутренний карман жилета. Из другого кармана она вытащила блистер таблеток и торопливо проглотила сразу две штуки. — Сильнодействующие антидепрессанты, — совершенно спокойно заметил Фугаку. — Зачем они тебе? — Надо мне, — вяло ответила Мисаки, сжимая в кармане опустевшую пластинку. — Шисуи сказал. И ведь не соврала ни на грамм, остальное Фугаку мог додумать сам, хотя его самое мрачное предположение оказалось бы смешным. Шисуи на удивление серьёзно отнёсся к её состоянию. Сначала его навязчивая забота раздражала её, пока однажды он не потерял терпение, резко усадил её перед собой и явил свой щаринган с совершенно иным, жутковатым узором четырёхконечного цевочного колеса. Мисаки подозревала, но до последнего не могла поверить, что у брата могут быть подобные тайны, такие тяжёлые и мрачные. Он сумел преодолеть проклятие ненависти, став полной её противоположностью, поэтому она стала к нему прислушаться. — Капитан, это срочно! — внезапно раздался голос одного из патрульных Учих. Фугаку кивнул и отошёл подальше для разговора, чему Мисаки была безмерно благодарна. Воспользовавшись моментом, она под видом продолжения патрулирования незаметно удалилась. Она с трудом переносила своё нынешнее амплуа — вместо реальных миссий Мисаки бездумно слонялась по улицам Конохи или задыхалась в тесном кабинете, заполняя бессмысленные отчёты. Во карьера шиноби! Чем дольше она находилась в полиции, тем отчётливее ощущала, как жизнь превращается в отвратительную, ненавистную рутину. Люди презирали их, она презирала в ответ, и каждый день ненависть поглощала её всё глубже, отдаляя от жизни, к которой она стремилась. И чем теснее Мисаки связывала себя с кланом, тем лучше начинала его понимать. Насмешливое презрение медленно уступало сочувствию, а вслед за ним приходила болезненная злость за их слабость. Проклятием Учих всегда была любовь — безумная, всепоглощающая, заставляющая их делать всё ради защиты своих близких, и постепенно Мисаки сама невольно становилась частью этого замкнутого круга. Вот только в её понимании любовь была совершенно иной, ей должно быть глубоко безразлично на тех людей, кто просто носил ту же фамилию, но как будто это не ей решать. Любить по-настоящему ей пока было рано. Ценила она только Шисуи, Итачи оставался Итачи, а на всех остальных ей либо было плевать, либо они занимали слишком мало места в её жизни. Единственное, что Мисаки поняла за две жизни: чтобы по-настоящему полюбить, сперва нужно это потерять. *** Вокруг валялись более двадцати тел шиноби Суны — всех их в одиночку победил Кохината Мукай. На первый взгляд — совершенно обычный джонин, ничем не выделяющийся из сотен других шиноби Конохи. Спокойный, беззаботный, даже слегка рассеянный. Любит покурить и выпить. В его улыбке не читалось ни страха, ни напряжения, лишь та самая уверенная, чуть усталая ирония человека, давно свыкшегося с собственной силой. У него был Бьякуган. Этого не могло быть. Семья Кохината много поколений назад откололась от основного клана Хьюга, утратив всякую возможность пробудить эти глаза. Но Мукай, вопреки всем правилам и здравому смыслу, обладал им. Пусть всего в одном глазу, но сила, с которой он с лёгкостью уничтожил отряд врага, пугала даже его товарищей. — Это называется атавизм, — усмехнулся Мукай, отвечая на молчаливое изумление. — Главная или побочная ветвь — всё равно. Кровь всегда проявит себя. Только не говори об этом остальным. Он по-отечески положил ладонь на голову Итачи, но тот, не скрывая недовольства, качнул головой, стряхивая руку. Мукай беззлобно усмехнулся и отошёл к остальным членам команды. За несколько дней до миссии один из членов команды Мукая внезапно получил ранение, и Итачи срочно назначили ему на замену. Обычная случайность, но не для того, кто уже познакомился с методами Данзо. За всем происходящим ясно проступала его рука, ловко дергающая за нужные ниточки. Это ранение было не несчастным случаем, а аккуратной работой кого-то из людей Корня. Место в команде Мукая освободилось именно для Итачи, чтобы он мог вблизи изучить его способности, понять, чего ждать от человека, которого ему приказали убить. — Ну, пошли домой, — сказал он буднично. — Ребёнок ждёт. — Как ваш сын? — поинтересовался кто-то из команды. — В последнее время не лучшим образом. Я немного волнуюсь. Нужно торопиться домой и доложить Хокаге. Итачи почувствовал неприятный укол совести. Мукай был хорошим шиноби. Слишком хорошим, чтобы быть предателем. При иных обстоятельствах он не просто уважал бы его, но, возможно, даже считал наставником или другом. И именно поэтому убить его было нужно максимально быстро и без лишней боли. Мукай обернулся к Итачи и с добродушной улыбкой. — Давай, Итачи, идём. Он даже не подозревал, как близко стоит к нему смерть — невидимая, тихая и неминуемая. Всю обратную дорогу Итачи не проронил ни слова. Пока остальные члены команды весело переговаривались, делились впечатлениями и шутили, он снова и снова переворачивал мысли вверх дном, пытаясь найти решение другой, не менее сложной проблемы. Когда команда устроила привал, Итачи быстро и незаметно надкусил палец, ударив ладонью о землю. В лёгком облачке дыма возникла чёрная ворона, к лапке которой была прикреплена небольшая записка. Призыв с Шисуи у них был общий, и таким нехитрым образом они обменивались сообщениями, когда были далеко друг от друга. Итачи осторожно развернул записку. Мелкий, аккуратный почерк Шисуи складывался в короткую фразу: «Появились осложнения. Миссия продлится дольше» Итачи раздосадованно поджал губы. Он ещё не говорил Шисуи о предстоящем задании, не хотел загружать его голову лишними мыслями и рассчитывал обсудить это сразу по возвращении друга. Но сообщить Данзо имя напарника он был обязан уже сегодня. Подписывать на это Шисуи без его разрешения, хоть и был уверен, что друг не откажет, он не осмелился бы. Ровно как и вовлекать в это Мисаки, что казалось ему не менее неприемлемым, хотя логически она подходила идеально: талантливая, сильная, и главное — хорошо знающая, как противостоять носителям Бьякугана. Но что-то внутри противилось. Мелькнула безумная мысль обратиться за помощью к её приятелю Хьюга, который также был его товарищем по команде, но гордость тут же заставила отбросить эту затею как постыдную, а вариант брать на миссию отца он даже не рассматривал. Но выбора и времени думать у него почти не оставалось. Он не будет заставлять Мисаки — просто спросит ее, и если она откажет, он будет в каком-то смысле даже благодарен. Вернувшись в деревню, Итачи первым делом направился к главному зданию военной полиции. Серое здание с символом Учиха на фасаде возвышалось молчаливым напоминанием о могуществе и обособленности его клана. На подходе к нему в памяти всплыл старый разговор с Шисуи: он джонин, сам Итачи будет служить в АНБУ, и никто из них не будет иметь отношения к военной полиции. Отстранившись от повседневных дрязг клана, они смогут смотреть на происходящее объективно, без пелены застарелых обид и стремлений, что уже столетиями отравляют умы их сородичей. Мисаки в это уравнение не входила. Итачи не задавал Шисуи лишних вопросов, не лез в их семейные дела, даже с самой Мисаки предпочитал делать вид, что ничего не произошло. Она не требовала — или, по крайней мере, так ему казалось. И он бессовестно этим пользовался. Думал, что хоть она и находилась в военной полиции, зато на опасные миссии не ходила. Странное чувство облегчения при этой мысли разливалось в груди. Итачи догадывался о его истинной природе, но упрямо отворачивался от очевидного ответа. Он не мог сейчас позволить себе отвлекаться и на это. Жизнь вытолкнула его на такую высоту, где малейшая ошибка грозила обернуться катастрофой, а Мисаки занимала непозволительно много места в его сердце, особенно после экзамена на чунина. Тогда он беспомощно наблюдал, как шиноби, оставшийся в живых только благодаря его неосмотрительности, чуть не убил его подругу на третьем этапе. Воспоминание до сих пор вызывало мучительный спазм где-то под рёбрами. Итачи остановился на ступеньках перед зданием. Последний раз он заходил сюда, кажется, ещё будучи генином — приносил отцу обед, приготовленный матерью. Время, когда всё было проще. Зайдя в главный вход, он заметил, что никто даже не обратил на него внимания — точнее, признали в нём сына капитана полиции и решили не задавать вопросы. Пока он бесцельно крутился на месте, мимо него проскользнула Мисаки. Ничего не сказав, она молча толкнула дверь ближайшего кабинета, оставив её приоткрытой — безмолвное приглашение. Итачи зашёл следом. Комната была маленькой и тесной, с тремя столами, забитыми бумагами. Всё было по-деловому скупо и функционально. Мисаки прошла к самому дальнему столу, небрежно закинула ноги на край, скрестила руки на груди и спокойно смотрела на него, взглядом выпытывая, зачем он пришёл. — Здесь неплохо, — сказал Итачи, пытаясь как-то завести разговор. — Так присоединяйся, — холодно отозвалась Мисаки. — Вдвоём веселее. В её голосе звучала едва заметная нотка обиды. Итачи понимал, что даже если бы он жил в мире, который позволил бы ему вступить вместе с ней в Военную Полицию, он бы никогда не удовлетворился такой судьбой. Мечта Итачи оставалась неизменной: избавить мир от войн — вот, чего он желал всем существом. А такая организация, как Военная Полиция, была слишком тесна, чтобы позволить ему воплотить в жизнь нечто настолько грандиозное. Ограниченная стенами деревни, узкими рамками клановых интересов. — Как у тебя дела? — спросил он после паузы. — Зачем спрашиваешь? — Мисаки вопросительно подняла бровь. — Сама ведь дулась, что не интересуюсь у тебя ничем, — парировал он. — И мне интересно. Она вздохнула, отводя взгляд. — Всё в порядке. Справляюсь. Сейчас кое-что допишу и выйду на патруль. У тебя как? — Нормально. — Что нового? — Ничего. Мисаки закатила глаза. — Офигеть ты интересный собеседник, — её губы тронула едва заметная улыбка. — Вот что мне само больше в тебе нравится, так это твоё постоянство. Итачи поймал себя на надежде, что такая — такая..., с искрой своенравия — Мисаки останется всегда. Мысль о том, что необузданная ярость клана может коснуться его подруги, отравляла душу незримым ядом. Больше юлить времени не было. — Мне нужна помощь с одним заданием. По лицу Мисаки было видно, как она ощутила всю тяжесть этой просьбы. — С каким? Итачи покачал головой. — Не здесь. Ему хотелось верить, что он потом не будет об этом жалеть. *** Дни шли своим чередом. Зажав между пальцами четыре сюрикена, Мисаки резко метнула их, закрутив так, что они с тихим свистом облетели препятствие и с глухим стуком вонзились в спрятавшийся за деревом манекен. Работа в полиции отнимала слишком много времени, и ей не всегда удавалось тренироваться, учитывая, что большую часть этой самой работы она только и делала, что штаны просиживала. Совместные тренировки с соклановцами, мягко говоря, были не тем. Из-за этого свободное время приходилось использовать с максимальной эффективностью, особенно сейчас, в свете предстоящей задачи. Рядом с ней просвистел кунай, ударившись о соседнюю мишень, и безвольно упал в траву. — Хрень какая-то, — пробубнила Наоми, вытаскивая новый кунай. — Я в твоём возрасте уже попадала одновременно в несколько мишеней, — без особого интереса заметила Мисаки. Следующий кунай повторил судьбу первого. — А я росла в приюте до пяти лет, к оружию не притрагивалась, — огрызнулась Наоми, но без настоящей злости. — Потом не до этого было. Может и так. А может, просто младшее поколение в целом слабее. Они росли в условиях спада, а не войны, как её сверстники. Сама Мисаки тренировалась исключительно на личном энтузиазме, и знай она, к чему её приведёт жизнь, такими глупостями точно бы не занималась. Наоми побрела подбирать свои кунаи, пока Мисаки скучающим взглядом окидывала их скромный тренировочный полигон. Солнце уже клонилось к закату, где-то далеко был слышен чужой звон металла, доносившийся с соседних площадок. Управляемая ворона, бесцельно кружила над лесом, изредка отмечая притаившегося среди ветвей АНБУ, который неотступно следовал за ними по пятам. Мисаки ловила себя на раздражении, готовом вот-вот сорваться на Наоми, потому что именно из-за неё АНБУ так навязчиво следили за каждой их встречей. Чтобы коварная и подлая Учиха никак не навредила драгоценному джинчурики. Наивная, ничего не понимающая девочка решила просто провести время со своей старшей подругой, пока та сама не могла дождаться момента, чтобы побыстрее её сбыть с рук. Мисаки испытывала отвращение к самой себе, но ничего поделать с этим не могла. — А у меня в понедельник вступительная церемония, — как бы между прочим сказала Наоми, выпрямляясь и отряхивая колени от приставших травинок. — Я за тебя очень рада, — механически ответила Мисаки, вкладывая в голос энтузиазм, которого не чувствовала. — Придёшь посмотреть? Мисаки замахнулась рукой с сюрикенами и медленно повернулась, встречаясь с ждущим, полным надежды взглядом. Спрашивала она не просто из вежливости, мол, если тебе интересно, а совершенно осмысленно, что ясно читалось в её искрящихся глазах и нервно перебирающих пальцах. Неужели ей так грустно от того, что со всеми придут родные, а с ней и Наруто нет никого? И почему она не попросила Юичи или того Хьюгу? Или они тоже слишком заняты? Мисаки болезненно поморщилась и отвела взгляд. — Я бы с радостью, но у меня очень, очень важная миссия. Всё это время, задержав дыхание в ожидании ответа, Наоми незаметно выдохнула и нарочито беззаботно улыбнулась. — Ну, ничего не поделаешь. Ладно, уже поздновато. — Я ещё немного тут побуду, — негромко ответила Мисаки. Наоми бодро помахала ей рукой, быстро скрываясь между деревьями. Мисаки молча смотрела ей вслед, отмечая, что просьба Итачи обходилась ей всё дороже. Когда Шисуи узнал про это задание и её роль, он был, мягко сказать, недоволен, но уже ничего не поделать — она уже подписалась, и просто так соскочить не представлялось возможным. Убить предателя, поступление в АНБУ… её нисколько не интересовало это, сколько больше манила просто полевая миссия, возможность почувствовать себя хоть немного полноценным шиноби. Сколько бы Итачи ни напоминал о том, что миссия опасна и что они вполне могут погибнуть, ей было совершенно всё равно. Смерть казалась далёкой абстракцией, не имеющей отношения к реальности. Почему-то она думала, чувствовала, что таким образом хоть как-то сможет задобрить клубившуюся ненависть внутри себя. Побороть ненависть, убив… Есть убийство ради убийства, а есть ради чего-то большего. Правосудие, справедливость, защита — разве не ими оправдывают самые страшные поступки? Шисуи сказал, чтобы она прибегла к крайним мерам лишь в самый критический момент, второго не дано, вот только он и сам прекрасно должен знать, насколько запретный плод сладок. Хоть она ни разу ещё этим не пользовалась, но на каком-то глубоком, почти интуитивном уровне ясно осознавала, что именно она собой представляет. Что-то болезненно знакомое и притягательное, жуткое, но в то же время странно желанное, от чего тело охватывало нездоровое возбуждение при одной только мысли о том, что однажды она сможет это обуздать. Когда уже совсем стемнело, Мисаки решила закругляться, только не домой, а на плановое собрание клана. Пропустить его не составило бы труда – кто посмел бы ей что-то предъявить? Но болезненное любопытство, желание услышать, какую очередную безумную идею вынашивают её умалишенные соклановцы, пересилило апатию. Как и обычно, к Храму Нака стекалась целая толпа людей, молчаливых и угрюмых. Мисаки никому не отсвечивая, спокойно прошла внутрь и устроилась в самом последнем ряду. Суета вокруг её совершенно не интересовала, она тупо смотрела в спину сидящего впереди соклановца, где вышитый красно-белый герб казался ей каким-то чужим и бессмысленным. Воздух в храме казался густым, наэлектризованным. С каждым подобным сборищем атмосфера мрачнела, напряжение росло, но сегодня оно словно достигло точки кипения, готовое взорваться от любой искры. Мисаки чувствовала это кожей. Фугаку поднялся перед собравшимися и торжественно произнёс: — Я рад сообщить всем вам, что мой сын скоро вступит в АНБУ. Более подходящей возможности у нас ещё не было. Зал охватила волна напряжённого, нервного предвкушения. Мисаки медленно повернула голову к Итачи, сидевшего с таким видом, словно его силой окунули под воду и не позволяли дышать. Фугаку продолжал: — Мы столько лет верой и правдой служили деревне без остатка… И что получили в ответ? Постоянные обвинения, дискредитацию, посягательства на наши права! Что бы ни случилось, виноваты всегда Учиха! В его словах каждый присутствующий слышал отголосок собственных обид, подогреваемых годами недоверия и подозрений. Внутренний огонь, что делал Учиха великими, разгорался всё ярче, грозя поглотить их рассудок в пламени слепой ярости. — Нас подозревают в том, что это мы призвали Хвостатого в деревню, но никого не волнует, что наши люди пострадали ничуть не меньше других, и именно мы предотвратили ещё больший ущерб! — Он почти сорвался на крик, обводя собравшихся горящим взглядом. — И это их благодарность?! Толпа молчала, ловя каждое его слово и боясь пропустить хоть одну деталь. Мисаки прекрасно понимала, к чему он ведёт. Клан больше не собирался терпеть, но если это то, о чём она думает… — Вступление Итачи в АНБУ — наш шанс. Мы используем его, чтобы привести в действие план государственного переворота! Зал взорвался. Сначала это был гул одобрения, быстро переросший в торжествующий, почти звериный рёв. Мисаки ощутила, как по спине пробежал холодок. Вселенское чувство беспомощности и горького разочарования накрыло её с головой. Одно дело — открыто заявить о несправедливости и отстаивать свою честь перед деревней. Но совсем другое — попытаться утопить эту самую деревню в крови. Казалось, она начала понимать своих соклановцев, но насколько же сильна их боль и обида, если они готовы так бездумно загубить своё будущее и будущее своих детей? Она невольно вспомнила давние слова Юичи, ставшие пророческими: «Деревня не доверяет Учиха, Учиха отвечают тем же. Конфликт становится всё ближе». Тогда он уверял её, что не допустит этого, но сейчас его слова приобрели совершенно иной оттенок. Если у него ничего не получится, что мешает ему просто переобуться и вместе с деревней уничтожить угрозу ещё в зародыше? Клан даже не подозревал, что им позволяют копошиться до поры до времени, а когда эта игра всем надоест, их просто сотрут как недоразумение. Насколько же это жалко… — Итачи! — голос Фугагу хлестнул, словно кнут. — Настоящая причина твоего вступления в АНБУ — собирать информацию о происходящем в центре деревни. Ты будешь докладывать нам обо всём. Мисаки снова повернулась к своему другу и замерла, чувствуя, как внутри болезненно сжимается сердце. Итачи выглядел чужим — таким удручённым, подавленным и беззащитным она не видела его ещё никогда. Во всём этом ужасе его роль была самой мерзкой, тяжёлой и непосильной. Она никогда не думала, что Итачи принимает происходящее так близко к сердцу. Глядя на него, на его сгорбленные плечи под тяжестью невысказанной боли, внутри Мисаки вскипел яд. Она ощутила неукротимое желание встать и заставить замолчать ликующих идиотов вокруг, убить каждого, кто попытается сопротивляться, встать у руля и силой спасти этих жалких, беспомощных людей. Словно почувствовав её тёмный порыв, Итачи резко посмотрел на неё своим требовательным, грустным взглядом, ясно призывая её оставаться на месте. Рёв толпы даже не собирался прекращаться. — Наше сражение прославит Учиха! *** Пусть Мукай был предателем, но ведь к самому Итачи он всегда относился хорошо. Соотечественник, товарищ. Итачи испытывал мучительные сомнения, ему вовсе не хотелось убивать его, но из всех заданий, которые он принимал за свою жизнь, эта миссия была наиболее важной. Отказаться он не мог. Он заставлял себя вновь и вновь повторять в мыслях, что Мукай — предатель. Что этот человек тайно общался с Деревней Скрытого Тумана и выдавал секретную информацию о Конохе. Эти мысли немного притупляли чувство вины и облегчали груз предстоящего. От того же Данзо Итачи знал, что Мукай вскоре должен будет отстать от своей команды, чтобы встретиться с шиноби Кири, но они прибудут туда раньше. Лес сливался в зелено-коричневую полосу, и пока он перепрыгивал с ветки на ветку, до его руки неожиданно мягко дотронулись пальцы, и на коже с тихим шипением проявились чёткие кандзи. — Это Хирайшин, — пояснила Мисаки, мчавшаяся рядом. — Если что, я сразу окажусь рядом и подсоблю. — Откуда он у тебя? — не удержался Итачи. Этот вопрос давно мучил его, и сейчас наконец появился повод спросить. — Юичи научил, — ответила Мисаки с лёгкой небрежностью. — А он где-то ещё. Она помедлила, и между ними повисла явная недосказанность. — Тебе... ведь он не нравится, да? Итачи промолчал. Хотя очень хотелось высказать, что он думает обо всём её окружении, но сейчас были дела поважнее. Когда они справятся, а он почему-то был уверен, что они справятся, он сам затронет эту тему. Ветер продолжал хлестать по лицу, цели становились всё ближе, и Итачи полностью очистил разум от посторонних мыслей. Только миссия. Только Мукай. Впереди вдруг прозвучал глухой взрыв, за ним ещё один. Над тем местом стремительно кружили чёрные птицы. — Не задавай лишних вопросов, — сказала Мисаки. — Сейчас я перенесу нас прямо туда, приготовься. Итачи молча кивнул. Мир резко дёрнулся, перевернулся, и он мгновенно оказался прямо перед шиноби Кири, который тут же обмяк и рухнул на землю. Тело Итачи взорвалось стаей ворон, и он смешался с роем птиц, принадлежащих Мисаки, стремительно выныривая на другого противника. Прозвенело лезвие, он взлетел вверх, выпуская из рук кунаи, безошибочно поразившие цели, не задев ни одну из стремительно снующих ворон. Удар, гендзюцу, вспышка пространственно-временной техники — и Мисаки уже за его спиной отражает атаку, поменявшись с ним противниками. Снова удар, снова гендзюцу. Для их первой совместной миссии это была идеально отработанная гармония. Они знали друг друга насквозь и действовали синхронно, взаимно дополняя: Итачи атаковал, Мисаки прикрывала. Настоящий вороний смерч, сметающий всё живое. Но даже при такой полной совместимости Итачи не мог перестать следить за ней. Она была далеко не слаба, даже наоборот, но спарринги друг с другом и реальный бой — это совершенно разные вещи, и в последнем Мисаки ещё не блещет опытом. Последний шиноби Тумана упал. Тишина. Итачи почти даже не запыхался, Мисаки, кажется, тоже. В котловине, где только что закончился бой, вдруг возник ещё один человек, разочарованно вздохнув и нарочито громко привлекая их внимание. Кохината Мукай щёлкнул зажигалкой, поджигая сигарету, и достал серебряную флягу с саке. У него была странная особенность — в минуты опасности он позволял себе такие слабости: закуривал и прикладывался к спиртному. — Я не преувеличу, если скажу, что живу ради таких моментов, смекаете? — Лучше сдайся, Кохината Мукай, — голос Итачи был ровным, без тени эмоций. — Так ты сможешь сохранить себе жизнь. Мукай усмехнулся, лениво выдыхая дым. — Если подумать, я мог бы то же самое сказать и вам. — Он глотнул из фляги и, с усмешкой продолжил: — Но ладно, соглашусь, ситуация и вправду патовая. Вы ведь знаете, что я сделал. Должны понимать, могу я сдаться или нет. Он стряхнул пепел, вынул из сумки портативную пепельницу и аккуратно спрятал в неё окурок, после закрутил крышку на серебристой фляге и убрал её в карман жилета. — И всё-таки, какая честь. За моей жизнью пришли двое гениев клана Учиха на пике своих способностей. — Мукай повернулся к Мисаки и с лёгкой насмешкой добавил: — О тебе я тоже наслышан. Ты выглядишь именно той, кто однажды утонет под весом собственной гордыни. В глазах Мисаки резко проявились три томоэ, и Мукай лишь усмехнулся, смещая взгляд в сторону. Он полностью открыл свой глаз с Бьякуганом, и его чакра резко возросла — это вернулся его теневой клон. Почувствовав увеличение его силы, Итачи тут же рассеял собственного теневого клона, до этого наблюдавшего за госпиталем Конохи. — Теперь мой сын понял, что разговаривал всего минуту назад не со мной, а с клоном, — проворчал Мукай, бросив на них грозный взгляд и задумчиво почесав затылок. — Придётся теперь что-то выдумывать, когда вернусь домой. Он наверняка уже злится. — Такой шиноби и так наивно полагает, что по возвращении домой его будут ждать жена и дети? — презрительно спросила Мисаки. — Их возьмут под арест в ту же секунду, как подтвердится твоя измена. Итачи удивлённо и косо посмотрел на неё. Он никогда бы не подумал, что она попытается давить на человека, втрое старше себя, используя его семью в качестве шантажа. Скорее горькая правда, превращённая в оружие. Лицо Мукая стало жестким. — Именно поэтому... — Мукай на мгновение прикрыл глаза, — да и по множеству других причин, я не могу позволить себе здесь помереть. Даже если ради этого придётся убить вас, детишки. — Вы же отличный шиноби, зачем вы стали шпионом? — Этот вопрос уже давно не давал Итачи покоя. Мукай медленно принял стойку Мягкого Кулака, вытягивая руки перед собой на уровне груди. — Взрослеешь — и вместе с этим появляются свои «почему». Ты это поймёшь позже. Даже если бы я всё объяснил, вы бы не поняли и половины. Итачи горько подумал о своей роли в АНБУ, подготовленной для него отцом. Даже если они все из одной деревни, но когда есть конфликт между двумя независимыми силами, выдавать одной стороне информацию о другой — это ни что иное, как шпионаж. Он был точно таким же, как Кохината Мукай. В этом осознании была горечь и странное освобождение. Внутренние весы качнулись, и уверенность в правильности задания пошатнулась. Этого мгновения слабины хватило, чтобы Мукай с немыслимой скоростью оказался прямо перед Мисаки. Он резко вытянул ладонь, ударяя девушку прямо в грудь, но рука провалилась сквозь облако ворон, разлетевшихся в разные стороны. Итачи мгновенно вынул танто из-за плеча, появляясь рядом с Мукаем и прорезая воздух сверкающим лезвием. Из ладоней Мукая сочилась плотная, концентрированная чакра, и ему даже не потребовался кунай, чтобы отбивать удары оружия. Вступать с ним в тайдзюцу, как и с любым шиноби клана Хьюга, было равно самоубийству, поэтому Итачи по максимуму держал дистанцию, уворачиваясь и выныривая из-под мощных взмахов рук противника. Мягкий Кулак мог разрушить организм оппонента изнутри, уничтожая внутренние органы и нервные центры. Это искусство синхронизировало атаки с природным потоком чакры, а движения были идеально выстроены по окружностям. Мягкий Кулак являлся секретной техникой Хьюга, и как оказалось, семье Кохината какие-то знания всё же передались. Итачи резко отпрыгнул в сторону, пропуская над головой стремительно пикирующую ворону, которая в следующую секунду сдетонировала прямо перед Мукаем. За ней последовала ещё одна, затем другая — все птицы были напичканы взрывными печатями, излюбленная тактика в узком кругу Учих, освоенная и Мисаки. Мукай резко раскинул руки, выпуская мощные потоки чакры и рассеивая ударную волну, после чего моментально бросился на Итачи. Вороны Мисаки беспрерывно кружили вихрем, и как только Мукай встретится взглядом хотя бы с одной из них, то сразу же провалится в иллюзию. Это и было их основной тактикой, так как убить Мукая в прямом ближнем бою казалось невозможным. Миссия была бы выполнена, если б им удалось открыть хотя бы крохотную щель в сознании мужчины. Но Мукай был непоколебим, избегал взгляда шарингана Итачи и умело уклонялся от ловушек. Естественно, он прекрасно понимал, что такое шаринган и на что способны глаза Учиха. Итачи наносил стремительные удары, которые с глухим звоном отбивались о всплески чакры противника, пальцы, сжимающие танто, постепенно слабели. Он изо всех сил пытался вынудить Мукая встретиться с ним взглядом, но тщетно. Очередной удар просвистел в опасной близости от лица, и его мгновенно дёрнули назад — Мисаки перехватила эстафету, телепортируясь от одной вороны к другой вокруг огромного противника. Итачи, не теряя времени, сложил печати и выдохнул перед собой шар пламени, готовый поглотить Мукая целиком. Мисаки моментально среагировала, появляясь рядом с Итачи, и вдруг огненный шар прямо перед ними чётко разделился надвое. В центре стоял Мукай, вытянувший ладони вперёд и довольно скалящийся. Он тут же рванулся к ним, и Мисаки вновь рассыпалась стаей ворон, оставляя Итачи принимать удар на себя. Итачи попытался набрать дистанцию, но Мукай не давал ему ни единого шанса, теснил и не позволял сосредоточиться, нанося беспрерывный шквал точечных ударов, каждый из которых едва не достигал цели. Итачи постепенно сдавал. Бьякуган давал противнику полный обзор, и Мукай совершенно не переживал за неожиданный выпад Мисаки — он видел всё. Почти всё. От бесконечных атак танто просто выскользнуло из рук Итачи, и этот короткий миг замешательства неожиданно сыграл ему на руку: резко рванувшись вперёд, Итачи поднырнул под оборону Мукая и мощным ударом ноги отбросил его на несколько метров назад. Мукай прокатился по земле и мгновенно поднялся, но этого мгновения хватило, чтобы ворона Мисаки подлетела сзади и накрыла его взрывом. У Бьякугана была слепая зона прямо за затылком — крошечное пространство, которого вполне достаточно для внезапной атаки. Именно это знание Мисаки почерпнула от своего друга Хьюги, и сейчас оно невероятно сильно помогло. Однако в облаке дыма Итачи отчётливо услышал характерный «пуф». Мукая на прежнем месте больше не было. — Теневой клон! — в панике крикнул Итачи. — Верно, — раздался голос за спиной. Вместо удара Итачи ощутил, как его грубо оттолкнули в сторону, и он, резко развернувшись, увидел, как Мисаки с огромной силой отбросило в сторону груды камней. Он попытался подняться на ноги, но проморгал мгновение, когда Мукай с полной силой ударил его двумя ладонями прямо в живот. Жуткая боль пронзила внутренности, и прежде чем он успел собраться, Мукай стремительно нанёс ещё четыре удара, каждый из которых с болезненной точностью поражал чакроточки. Итачи попытался собрать силы для контратаки, но противник не дал ему ни секунды: восемь ударов, один за другим, идеально рассчитанные и практически синхронные. Тело скрутило от боли, мышцы не слушались. Мукай безжалостно наносил удар за ударом, полностью подавляя любое сопротивление. Где-то на самом краю сознания, сквозь пелену боли, Итачи услышал чей-то яростный вопль. Мукай резко отстранился, молниеносно схватив бросившуюся на помощь Мисаки за горло и высоко поднял над землей. Мисаки задыхалась и отчаянно болталась в руках Мукая. Её силуэт вдруг резко размылся, и вместе с Мукаем исчезла, появившись в нескольких метрах от Итачи: она попыталась уйти с помощью Хирайшина. Итачи пошатнулся, делая шаг к ним. Внутренности горели огнем после ударов Мягкого Кулака, чакра не слушалась, бурлила хаосом. — Постой… — хрипло выдавил он. Мисаки извивалась и дергалась, а Мукай всё сильнее сдавливал её горло. — Это называется "тренировки", мальчик, – процедил он, глядя на Итачи сверху вниз. – Я первым делом компенсировал слепую зону бьякугана на одном глазу с помощью тайдзюцу. Не стоило меня недооценивать, детишки. Итачи сделал еще один болезненный, шатающийся шаг. — Кохината… Мукай… Мукай издевательски дернул рукой, сжимавшей горло Мисаки. — Что, хочешь, чтобы я убил её? Хватка резко усилилась, и Мисаки захрипела ещё громче, пытаясь хоть как-то вдохнуть воздух. Сердце Итачи бешено колотилось в груди, он отчаянно пытался что-то придумать, но не мог — мягкий кулак полностью нарушил течение чакры, делая его совершенно беспомощным. Но ноги сами собой несли его вперёд, он даже не осознавал, что делает. Весь его мир сузился до искажённого болью лица Мисаки. — Раз так… – начал Мукай. — Прекрати! – отчаянный крик, почти плач, сорвался с губ Итачи. Глаза сами собой вспыхнули Шаринганом, три томоэ завертелись яростно. Мукай даже не взглянул. Послышался отвратительный звук, похожий на хруст ветки, эхом ударивший в сознание Итачи. Тело Мисаки резко обмякло и безвольно повисло вниз. Итачи затрясло. Холодный ужас сковал его изнутри, а следом наружу рвались эмоции, которые он больше не мог подавить. Беспомощность. Пустота. Отчаяние. Они накатывали волнами, заставляя дрожать всем телом. Он отказывался верить, мгновенно перебрал множество вариантов, попытался убедить себя, что это клон или подмена, ужаснулся, снова вернулся к началу, и всё это пронеслось за долю секунды, грозя свести его с ума. Он просто глупо наблюдал, как Мукай брезгливо дернул рукой, и безвольное тело полетело в сторону, глухо ударившись о землю у камней. Резкая, тупая боль пронзила глаза, и вместе с ней наружу хлынула сила, которой он испугался и тут же подавил, потому что не верил. Итачи отчаянно мотнул головой, отгоняя марево перед глазами, и, превозмогая жгучую боль, поднялся, выудив из подсумка кунай. Руки бесконтрольно дрожали, прерывистое дыхание выдавало его состояние с головой. Мукай неспешно подошёл к нему, с искренней жалостью в глазах проговорив: — Самое грустное, что ты мне нравился. В глазах Итачи пульсировала неистовая боль, сдерживаемая им сила яростно стремилась вырваться наружу, чтобы разорвать этого человека — предателя и убийцу. Но вдруг на весь лес прозвучал звук рвущейся плоти, и из груди Мукая выступило кровавое лезвие. Он неверяще опустил взгляд вниз и, захлёбываясь кровью, потерял равновесие и тяжело рухнул в сторону. Итачи в замешательстве бросил взгляд туда, где только что лежало тело, потом снова вперёд, и встретился с её глазами — в них был странный рисунок шарингана: чёрное кольцо с маленькой красной точкой, от которой симметрично расходились четыре заострённые лопасти со спиральными завитками. Он резко передёрнулся, одёргивая себя за то, что вообще обращает внимание на подобные мелочи, и тут же подскочил вперёд, загребая Мисаки в объятья с таким облегчением, словно в этот момент решилась главная проблема его жизни. Её грудь тяжело вздымалась под жилетом. Живая. Мукай тяжело осел на землю у камня, зажимая рану. — Ну и чертовщина… – прохрипел он. – Впервые… такое вижу… Секретная техника Учих…, да? Итачи медленно, неохотно отстранился от Мисаки, ее ноги слегка подкосились, шаринган вновь вернулся к привычным трём томоэ и погас. Он с усилием посмотрел на Мукая. Тот окровавленными пальцами кое-как щёлкнул зажигалкой, поджигая сигарету. — Вы хотите что-нибудь сказать? — негромко спросил Итачи. Мукай с трудом затянулся. — Т-то, что я сделал… это было мое р-решение. Т-только мое, – выдохнул он вместе с дымом. – Жена… дети… ни при чем… они не знали… Он глубоко, с каким-то последним наслаждением затянулся еще раз. Выдохнул струйку дыма. — Значит… вот как… умирают ш-шиноби… – прошептал он. – Я буду ждать вас… там. Голова Мукая Кохинаты упала на грудь. *** В полной темноте они молча ковыляли через лес обратно в Коноху, тела ломило от изнеможения и полученных ран. Мисаки придерживала Итачи, которому досталось куда сильнее. Последствия Мягкого Кулака могли быть непредсказуемыми и проявиться позже. — Этот Шаринган… – тихо проговорил Итачи, нарушая тяжелое молчание. Мисаки с трудом прохрипела: — Итачи, поверь мне, ты не хочешь себе эту силу. Горло отдавалось острой болью, и даже глотать было мучительно. Итачи кивнул, и они снова погрузились в тишину. Глаза Мисаки всё ещё обжигала адская боль, Мангеке Шаринган высосал огромное количество чакры, что за возможность обмануть саму реальность казалось справедливой платой. И всё же Шисуи ошибался — после использования этой силы она не погрузилась в ещё большее забвение и отчаяние. Наоборот, внутри неожиданно появилась странная, приятная лёгкость, хотя что-то подсказывало ей, что это никак между собой не связано. Всё таки она верно поняла для себя, что для того, чтобы полюбить по-настоящему, сперва нужно что-то потерять. Или чуть не потерять.