Наруто по сети

Ни насладиться пищей, ни сделать ни глотка воды, ни вдохнуть воздуха, ни чувствовать ни боли, ни усталости. Вообще ничего не чувствовать. За неделю пребывания в чужом, мёртвом теле Тацуя изрядно утомился — ирония заключалась в том, что умереть окончательно он уже не мог. Был способ освободиться, заключавшийся в избавлении от нужды находиться в живом мире: что-то вроде полной капитуляции всех принципов и разрешения душе… умиротвориться. Но Тацуя не имел понятия, как это сделать. Это было как «просто перестань» для человека, который всю жизнь выживал упрямством. Саки сделала по первому велению, хотя казалось, что она не успокоится, пока не убедится, что заберёт Тацую с собой. Женщины… Кири перестала трещать по швам, но где-то на периферии постоянно гремело. Страна Воды захлебывалась в бесчинствах, оттесняя иноземных захватчиков, а соседи, почуяв кровь, справедливо считали даже мнимое участие поводом для интервенции. Происходило нечто хитрое, мудрёное — политическое, закулисное, снабженческое, — но Тацуя демонстративно воротил от этого нос. Он ошивался преимущественно в самой деревне, охраняя своего «хозяина», чтобы тот, не ровен час, не откинулся от внезапной атаки. И вообще эта современная война была ему не по душе: с кораблей в море то и дело прилетали какие-то чакровые заряды, союзных шиноби чем-то травили или помещали в мозг гендзюцу слежки, ещё эти постоянно снующие АНБУ, раздражающие своей непонятной деятельностью и тем, как ловко они делали вид, что не снуют. В его время всё было честнее. Мясо на мясо в поле, когда тело готово вот-вот отказать от усталости, стоны раненых закладывают уши, а перед лицом полчища врагов, которых надо остановить хоть какой-нибудь техникой. В такие моменты некогда рефлексировать, что твоя нога только что наступила во внутренности товарища, с которым час назад ты делил последние сухари. Не сказать, что он упивался ностальгией. Просто самого потраченного времени впустую было до скрежета сердца жалко. Тем нелепее наблюдать, что эта попаданческая слепота перекочевала и в нынешнюю эпоху — только стала выглядеть ещё более самоуверенной. Вдоволь позанимавшись ничем, Тацуя струсил с себя слой снега, набравшийся за несколько часов, пока он просто стоял и не двигался, и после выверенным путём отправился в деревню. На глаза местных попадаться он не желал — да и вообще афишировать появление мёртвого Учихи совершенно не хотелось. О его пребывании здесь знала лишь верхушка деревни, попаданцы и АНБУ Конохи. И вот последние его немного раздражали. Особенно один шиноби из клана Абурамэ — с его жуками, которые, впрочем, даже пока Тацуя шёл, следили за ним. По словам остальных, тот был прихвостнем из Корня, каким-то образом попавшим в команду с Какаши и Итачи, и как пить дать Данзо уже знал о воскресшем Учихе и скрипел зубами. Да, Тацуя мог бы в теории на птичьих правах залететь в Коноху и вырезать всех неугодных, чтобы клан продолжал жить спокойно. Но в данный момент он не мог и не хотел — потому что верил, или пытался верить, что хотя бы этот кризис ребятам удастся разрешить. Деревня тем временем шумела: несмотря на военное положение, люди словно вырвались из глубокого сна и методично оправлялись от нанесённого ущерба. Да, уставшие и потрёпанные. Да, запуганные ещё сильнее прежнего. Но в них будто зажёгся давно потухший свет, потому что общая беда объединяет и заставляет дальше жить. Тацуе хоть и не требовалось пропитание, однако чужая нужда нет-нет да задевала его. Запасы в Кири были, и немало, но их ограничивали: никто не знал, сколько продлится такая осада. Торговые пути использовать было опасно и по сути невозможно — фронт был везде. Тацуя подумывал, что когда восстановится достаточно, то поможет: расчистит и укрепит важные для логистики дороги. А тот, кто сказал, что у мёртвых чакра бесконечная, явно не дружил с головой — потому что Тацуя пытался экономить каждую каплю. Возможно, это из-за того, что Юичи схалтурил с техникой. Или потому что сам Юичи всё ещё находился в отключке. Но фактом оставалось одно: Тацуя испытывал дискомфорт — не то чтобы боль, скорее мерзкое ощущение что ты больше не у руля своего тела. Ещё у него были подозрения, что при полном отсутствии чакры он не отправится в чистый мир, а просто… выключится. Не упокоится, а элементарно перестанет двигаться, застрянет в собственном трупе. И вот этого не хотелось. Он не успел зайти в импровизированный штаб на отшибе деревни у моря, как прямо перед ним на землю свалилось избитое тело. По разорванной форме и протектору врага угадывать не приходилось. — Можешь прочесть его? — спросил возникший рядом Ивами. По внешнему виду он не спал не меньше, чем сам Тацуя. Его даже не потянуло капризничать. В конце концов Ивами работал в поте лица, пока сам Тацуя в основном просто существовал, изображая из себя ценный актив. Поэтому он молча взял пленника одной рукой, поднял на уровень глаз, второй отвесил пощёчину, приводя в чувство, и, не давая тому времени моргнуть, резко провалился в его сознание Шаринганом. — Не знаю, что тебе нужно, — закончив, сказал он ровно, скидывая тело обратно на землю. — Но как по мне, ничего важного он не знает. — Ясно, — не скрывая досады, пробормотал Ивами. В следующую секунду кунай в его руке провёл дугу и полоснул по горлу врага. Тот захлебнулся, дёрнулся, и осел замертво. По-товарищески Тацуя сам схватил тело, оттащил в сторону и кинул на бордовое полотно памяти, где точно так же уже лежали раньше другие тела. — Есть минутка? — окликнул он, отряхивая руки. — Может, есть у вас в деревне припрятанная техника, чтобы можно было передавать чакру? — Ты хотел сказать, забирать? — на уставшем лице Ивами проступила улыбка. — Может быть. Мне нужно уйти на время из деревни. А чем дальше я от Юичи, тем слабею быстрее. — Куда? — Это к делу не относится, — в голосе Тацуи мягко проявились жёсткие нотки. Они все тут в заднице, да. Вроде временные товарищи, но учихавская кровь всё равно требовала, чтобы к обладателю Вечного Мангекё Шарингана относились учтиво. В голове Ивами крутился ворох невысказанных мыслей, но он лишь махнул рукой — мол, что-нибудь поищу, — и ушёл. А он найдет, никуда не денется. И на этом можно было считать одну проблему решённой. Оставалась следующая — найти спутника, который будет подпитывать его чакрой. Попаданцев брать он наотрез отказывался — не столько из нежелания, сколько потому что так требовала ситуация. Какаши — капитан АНБУ, он нужен своей команде, а команда, в свою очередь, будет задавать слишком много лишних вопросов. Хотя вот соклановец, который прямо сейчас за ним следил, с чакрой Учихи подходил как нельзя лучше. — Выходи, — потребовал Тацуя в пустоту. Пару секунд сомнений, и перед ним в шуншине возник безэмоциональный Итачи. Чёрные глаза, холодная дисциплина в каждом движении, и тень слишком взрослой усталости на лице ребёнка. — Ты пойдёшь со мной. На лице Итачи проступило недоумение — вероятнее всего, он слышал разговор. — Да, море окружено врагами, и только поэтому вы тут сидите: вы не можете выбраться, — спокойно продолжил Тацуя, объясняя то что он прекрасно знал. — Я могу вытащить тебя из этого пекла, и ты спокойно пойдешь домой. Ну как, поможешь предку? Конечно поможет. Итачи следил за ним по пятам как за потенциальной угрозой. В его понимании именно он несёт за Тацую ответственность: соклановец, который не дай бог узнает, в каком положении сейчас клан, — и либо вступится за него, либо уничтожит всех, кто станет на пути. Итачи обязан был держать это под контролем. — Вам нужна моя чакра, — просто констатировал Итачи, без намёка на протест. — Я просто буду поддерживать норму, чтобы не превратиться в овощ. Когда эта авантюра закончится, ты можешь быть свободен. — Мы идём сейчас? — Как только придёт тот, — сказал Тацуя, кивнув в сторону, куда ушёл Ивами. — За тебя отпроситься перед Какаши, или сам разберёшься? И именно на этом месте глаза Итачи чуть прищурились. Технически, Тацуя не мог знать имя капитана отряда АНБУ. А тут — сказал его так легко, как будто каждый день видел его в деревне. Может, остальные и не обратили внимания, но тут даже тупому будет понятно, что Итачи копает под попаданцев. А тут Тацуя ещё и не успел остыть после могилы, как уже успел законтачить с его подозреваемыми. — Я скажу капитану, что вернусь через пару дней, — произнёс Итачи, уже поворачиваясь, одновременно отказываясь от недавнего предложения. Тацуя смотрел ему вслед и улыбался. По ощущениям, с момента смерти прошло мгновение, и со своим кланом он общался будто неделю назад, но уже успел соскучиться. Тот, кто, возможно, уже узнал о его возвращении в мир живых, наверняка тоже соскучился по нему. Беспомощно думая об этом и ничего не делая, Тацуя мог только злиться на себя и вспоминать, где и как в своей жизни сделал не так. Кажется, первый звоночек начался тогда, дома, с братьями. Когда он убил старшего и забрал его глаза. *** Семьдесят семь лет назад. Свет свечи в комнате тускло отражался в стеклянной колбе, внутри которой плавало два глазных яблока с застывшими в зрачках тремя томоэ. Ценный Мангекё Шаринган, единственный на весь клан и скрытый от него же, — не больше чем запасная пара глаз, ещё неясно кому достанется. Дорогое удовольствие, но когда ты родился Учихой, создавать их по всем известной попаданцам методичке легче простого. Даже совесть не терзает. Почти. И Тацуя был бы совсем уж гадом, если бы делал это не из «добрых побуждений»: узнал, с кем старший брат сильнее всего дружил и, подготовившись, совершенно случайно и незаметно, в разгар одной из битв убил этого друга у него на глазах. Брату, правда, хватило промедления от горя, чтобы погибнуть почти следом… но Мангекё всё же успел пробудить, чему Тацуя был и рад, и нет. Успокаивало, что у него оставалось ещё трое младших: сидевшие перед ним, они во все глаза смотрели на оставленное наследие погибшего старшего брата. Смерть как явление им пока была мало знакома, зелёные ещё, но на вырванные глаза смотрели настороженно и с явным отвращением. — А что ты будешь с ними делать, братик? — за всех слово взял Акайо, самый смышлёный и мнительный. По бокам от него Иоши и Риота поддерживающе закивали. Тацуя снова присмотрелся к глазам в колбе. «Когда придёт время, пересажу себе, разумеется», — подумалось ему. Вот только даже если он сейчас прирежет оставшихся братьев, Мангекё всё равно ему не видать. Не то чтобы он их не любил — как раз наоборот, — просто двигать им будет не отчаяние, а голое желание обрести силу, из-за чего вызвать нужное эмоциональное потрясение не выйдет. Тем более, не было у него сейчас такой ослепляющей цели, ради которой Мангекё становился вопросом жизни и смерти. Жажда силы сама по себе притупляет мораль, но не создаёт смысла. Всё покажет время, к которому он сам может запросто погибнуть, а глаза так и останутся где-нибудь пылиться. Поэтому хотя бы кто-то из братьев, если выживет и пробудит свой Мангекё, должен будет забрать вторую пару себе. — Эти глаза — наш козырь в грядущих войнах, — пояснил Тацуя, пробегаясь взглядом по взволнованным детям. — Сейчас они бесполезны, но для каждого я оставлю инструкцию, когда и что с ними нужно будет сделать. А пока никто и ни при каких обстоятельствах не должен об этом знать. — Мы спрячем их? — спросил Иоши, как и остальные не особо утруждая себя глубокими вопросами о правильности происходящего. Хоть они ещё дети, но в первую очередь — Учиха, и кровь уже подсказывает, что ради силы можно и нужно делать всё из разряда вон. Оторвав взгляд от глаз, Тацуя подцепил заранее приготовленный запечатывающий свиток и поставил на него колбу. После сложенной печати всё исчезло в дымке. Свиток он затем беспечно скинул в кучу других. — Не нужно напоминать, что открыть его можно только моей чакрой? — вкрадчиво уточнил он, и все послушно, как болванчики, закивали. При желании посторонний тоже смог бы вскрыть печать, вообще-то, вот только у братиков ума на это не хватит, да и не станут они. — Ну ладно, идите уже. Спотыкаясь и толкаясь, они гурьбой выбежали из комнаты куда-то подальше, в лесок, наверняка чтобы по-шушукаться между собой об этом странном плане. План подразумевал дать шанс хоть кому-то из них, кто сможет постоять за клан в случае заблаговременной смерти Мадары. О, Тацуя как никто другой знал, какие мысли питают попаданцы из других кланов, как они с огоньком в глазах между собой обсуждают возможную гибель Мадары как чудесную инвестицию в будущее потомков. Тот вырастет мудаком, спору нет, однако люди, которые так глупо пытаются посягать на будущее, что их никоим боком не касается, умудряются не замечать перед собственным лицом истинный корень зла и бед, скидывая вину на жертву. Отыскать Чёрного Зецу — и дело с концом. На бумаге всё выглядело до смешного просто. Но чем дольше и ожесточённее тянулись войны, тем сильнее попаданцы отдалялись друг от друга, замыкались в пределах своих кланов и думали лишь о своих проблемах. Они и сейчас не сказать чтобы были сплочёнными, пока ещё совсем молодые, а когда окрепшие связи начнут гнить и рваться одна за другой, о каком взаимопонимании вообще можно говорить? Хотя почему же. Сенджу через несколько лет наверняка пригреют у себя большую часть кланов, и те уже всем скопом обрушатся на Учиха, а попаданцы с оголтелым энтузиазмом кинутся убивать Мадару — как катализатор будущих катастроф. Негодяи, несомненно, перемывали косточки и самому Тацуе. Догадывались и про возможный Мангекё, и про то, что он собирается с ним делать. И про то, что он не позволит убить Мадару, потому что скоро тот возглавит клан, а значит, экспансия и укрепление позиций Учиха выйдут на совершенно другой уровень. К тому же, зачем прибегать к маргинальным мерам, если можно, наоборот, сгладить углы и позволить кланам объединиться менее болезненно, создав эту злополучную Коноху? Он не сомневался, что другие думали о том же. Вот только их поступки на полях битвы, как и его собственные, говорили прямо противоположное. На этом и клубится ненависть: когда ребёнок раньше узнаёт, как держать оружие, чем как жить в мире. Круговорот этой ненависти рождался из личной боли. Каждый был уверен, что всего лишь отвечает за погибших, и потому не видел, как сам превращается в чью-то новую трагедию. Понятие «справедливая война» быстро вырождается в оправдание любой жестокости: каждая сторона видит только свои раны и слепнет к чужим. Попытки взаимопонимания воспринимаются как предательство, потому что вся система держится на образе врага и страхе показаться слабым. Выход начинается там, где кто-то осмеливается признать свою сторону не только жертвой, но и виновником, и решает не продолжать ненависть, даже когда у него есть все причины её испытывать. Вопрос только в том, кто уступит первым. И, насмотревшись к своим неполным четырнадцати уже предостаточно, Тацуя точно знал: этим кем-то не будет он. С чувством закрытого гештальта он вышел на улицу, окидывая взглядом свой горячо любимый клан. Относительно прочих они жили в достатке: были востребованы у стран, раздающих крупные задания, и в военных конфликтах умели давать отпор очень показательно и местами жестко, за что и заработали свою дурную славу. Другие кланы зачастую прятали свои поселения как можно незаметнее, глубоко в лесах или в горах, из чего позже и вырастет концепция скрытых деревень. Однако Учиха были не такими: раскинули сотни домов и прочих сооружений буквально на пустынной равнине, отделяясь от угрозы нападения мощнейшими гендзюцу-завесами. Порой до того, что те, у кого ещё не пробудился шаринган, ухитрялись потерять дорогу к собственному дому. А уж стимул пробудить додзюцу здесь прилетал исправно: некоторые умельцы устраивали соклановцам подлянки с травмирующими иллюзиями, лишь бы вызвать нужный всплеск эмоций. В общем, своя атмосфера. Тацуя благосклонно следил за мельтешащими людьми, хихикал над дуркующими братьями, на автомате отмечал соседских детей, с которыми те дружат, — а потом напрягся и распрямил плечи, когда по краю сознания кольнула знакомая, колючая чакра. Мадара шёл по улице мрачнее тучи — злой, угрюмый, по пути будто отталкивая одним присутствием воздух и случайно оказавшихся рядом соклановцев. Позади него ступал глава клана, Таджима Учиха, необычайно раздражённый и при полном обмундировании. Уже за этими двумя плёлся грустный Изуна, даже не удосужившийся вернуть катану в ножны и волочил её по земле, поднимая остриём пыль. — Изуна, — окликнул его Тацуя, сразу подходя ближе. Изуна, не поднимая головы, всё шёл вперёд. — Что произошло? — Чего не произошло, — пробубнил тот, скривившись и поправляя меч. — Мадара, сам того не понимая, подружился с пацаном из Сенджу. Когда мы собирались устроить засаду, брат в последний момент зачем-то его предупредил. Внутри у Тацуи вспыхнуло странное, смешанное чувство — что-то между умилением и досадой за то, что он проморгал настолько значимый момент. Как, впрочем, и на другой стороне. *** Обладая Мокутоном так же, как и её брат-близнец Хаширама, Саки с некоторой язвительной завистью признавалась себе: все лавры в овладении этой силой по какой-то причине доставались именно ему. Не то чтобы она владела хуже, просто по части возможностей и масштабов сильно уступала. Фокус был только на нём, но и её со счетов не сбрасывали: соклановцы даже поручили как никогда актуальную работу в клане, из-за чего Саки придумала отдельную технику — сколачивание гробов. Вот так, с очерствевшим интересом, она наблюдала, как в её изделия кладут трупы и те куски мяса, которые посчастливилось собрать по полю боя, после чего всё это методично раскладывали по ямам и закапывали. Иногда она строила дома или прокладывала новые мосты, большую же часть времени наращивала всё новые и новые деревья, чтобы плотнее укрыть их селение. Зато клан любит и бережёт: на битвы отправляли редко, только если приходилось сражаться сразу против нескольких кланов. Следовало быть благодарной за то, что она оказалась в таком положении в такое непростое время, когда продолжительность жизни шиноби понятие максимально шаткое. Однако некоторые предпосылки этой самой «опеки», а иногда и прямые намёки вызывали у неё ужас и презрение к своим людям. Саки ведь не наивная девочка, которой можно запудрить мозги, а уже состоявшаяся девушка в прошлом. Поэтому смиренно ждать своего полового созревания и поскорее выскакивать замуж, чтобы рожать детей в надежде на проявление у кого-то из них Мокутон, она, разумеется, не собиралась. Хашираму ждала та же участь, но ему проще — он парень. А её буквально разрывало от мысли, что её долгом станет лечь под кого-то ради продолжения генофонда. Сама абстракция какой-то семейной идиллии — муж, дети — выглядела чем-то несусветным. В прошлой жизни с этим было куда проще, а эта словно перечёркивала все прежние представления о мирских потребностях и сменялись прямым, безапелляционным указанием на то, какие проблемы должна решать именно она, попаданка, знающая слишком много, чтобы спокойно спать. Задача усложнялась тем, что таких же искателей приключений было слишком много, и каждый думал впротивовес мотивам остальных. Известных ей реинкарнатов-счастливчиков было шестеро: она сама — из Сенджу; Джиро из Узумаки — непосредственный союзник и ближайшее плечо; Мадока из Хатаке; Кичиро из Яманака; Наоки из Хагоромо и, сука, бельмо на глазу — Тацуя из Учиха. Никто из них не был подарком, но этот… этот был адептом безумной слепоты в своих идеалах, как раз присущей его клану. Убить бы его, по-хорошему, чтобы не путался под ногами, потому что всем существом от него веет бедой. И это не предвзятость к Учихам как таковым, нет — это настороженность к попаданцу в клане Учиха, у которого куча свободного времени развить свои глаза до максимума. А он найдёт способ. Уже нашёл. Слишком уж быстро, потому что вынужденно, все они приспособились ко вторым жизням: защищать клан, то да сё, однако для долгосрочной гарантии всем им следовало избавиться от одной назойливой проблемы — Мадары. Да, не нужно быть гением, чтобы, срывая голос, доказывать, что всему виной Чёрный Зецу, вот только фактом оставалось то, что чем дольше Мадара жив, тем глубже в нём укореняются ростки тех самых планов о Бесконечном Цукуёми. Войны затягиваются, это не остановится. Мадара в любом случае переполнится презрением к этому миру от нескончаемых утрат, и судьба снова столкнёт реинкарнации Индры и Ашуры. Иным путём он всё равно придёт (да хотя бы просто прочитав ту самую скрижаль Мудреца Шести Путей, уже переписанную Зецу) к идее Риннегана, скроется и уже из подполья будет подстрекать мир к конфликтам. Слова о том, что излишне быть настолько озабоченным далёким будущим, казались ей неправдой: любой здравомыслящий человек хочет для своих потомков лучшего. Удобство «здесь и сейчас» — клинический эгоизм. Конечно, хотелось не пускать всё на самотёк: через пару лет попаданцы попрут стариков и встанут во главе своих кланов, и Хаширама, как будущий глава Сенджу, не упустит возможности заключить со всеми мир, ведомый своей мечтой о деревне. Саки уже обсуждала это с остальными, и все одобряли. С Учихой она никогда не пересекалась вне поля боя, но по рассказам, он то воротил нос, то соглашался, и было очевидно, что у него ставка на что-то своё. Похоже, даже мыслей не было перенять лидерство в собственном клане, хотя ему это не составило бы ни малейшего труда. Но ему, наверное, куда больше по нраву тыкать Мадару палкой, чем брать всё в свои руки. — Тебе нужно домой, — донеслось почти над самым ухом, и Саки скользнула взглядом на появившегося рядом Тобираму. Непривычно взвинченный, в броне, с жёстким, облучённым тревогой выражением лица. — Не знала, что ты ходил на миссию, — констатировала Саки, возвращаясь взглядом к процессу погребения. — Что за срочность? — Хаширама очень сильно облажался, — серьёзно ответил Тобирама. — Отец может обычной перебранкой не ограничиться. — Опять за длинный язык? — Если бы, — сухо отрезал он. — Он помог Учихе ускользнуть у нас из-под носа. Мадара. И когда только успел? Подавив клубящийся в голове рой мыслей, Саки глубоко вздохнула и сорвалась с места. Вместе с Тобирамой они в несколько прыжков пересекли поселение, приземлившись прямо у дверей их дома. Стоило ей сдвинуть створку, как прямо к её ногам рухнул Хаширама, с раздражением потирая щёку. Напротив, с ещё не опущенной рукой стоял их отец, Буцума Сенджу, лишь на секунду переведя взгляд на вошедших. — Не ты ли не так давно убивался по своему младшему брату Итаме, которого как раз Учихи и убили?! — рявкнул Буцума так, что стены дрогнули. — Увлечённый дружбой с этим пацаном, ты даже не захотел хотя бы на мгновение задуматься, что именно он мог его и убить! — Это был не он, — гораздо спокойнее ответил Хаширама, поднимаясь на ноги. — Пока ты будешь искать, на кого переложить вину, вся эта враждебность никогда не закончится! — Ты хоть представляешь, скольких они положили, и скольких из-за тебя этот Мадара ещё успеет?! — А скольких мы? — парировал Хаширама. — И даже узнав, кто я, Мадара не стал бросаться мстить мне, хотя он точно так же потерял кучу братьев. Есть нечто большее, чем твоё слепое презрение! Лицо Буцумы повело, он дернулся вперёд, намереваясь схватить сына, но между ними уже стояла Саки. — На него слишком многое навалилось, — ровно сказала она. — Ему нужно отдохнуть. В глазах Буцумы проскользнуло что-то такое, что легко читалось как: с какого чёрта ты, женщина, вообще посмела открыть рот в этом доме?! Выйти на улицу, намеренно задев её плечом, ему позволило лишь угрожающее понимание: если продолжит давить, собственные дети могут пойти против него. — Спасибо, Саки-чан, — вымученно улыбнулся Хаширама, потирая щёку. — Но не нужно было… — Сам виноват, — посетовал Тобирама и быстро исчез в глубине дома. По нему было видно: поступок брата он не одобрял. Речь ведь шла об Учиха. Хаширама тоже собирался тихо ретироваться, но Саки крепко удержала его за плечо. — Значит, ты активно встречался с этим Мадарой? — Спрашиваешь так, словно и ты с ним знакома, — и стыдливо, и шуточно, и с крупицей подозрения произнёс Хаширама. Глупый и наивный на вид, но внутри — очень пытливый и упрямый. А ещё Саки редко лезла в его дела и предпочитала держать дистанцию, поэтому такая резкая заинтересованность просто не могла остаться незамеченной. — Наслышана, — аккуратно вывернулась она. — Только с ним? Может, с ним когда-то приходил ещё кто-то? — Кто? — Я поняла. Проехали. Саки хлопнула его по плечу и уже собиралась уходить. — Отец слишком многое потерял, чтобы с чем-то мириться, — резко сменил тему Хаширама, погрустнев и посерьёзнев. — Тобирама ещё мал, но уже успел обжечься на всём этом. А ты… я не знаю, — он смущённо хмыкнул и почесал затылок. — Какое у тебя видение? Веришь ли ты, что в будущем мы все сможем прийти к примирению? «Что ему сказать тако-ое? Конечно, мы станем союзниками, но твоего друга придётся убить?» Хотелось как-то расплывчато подбодрить, но это был шанс подтянуть Хашираму ближе, чтобы их доверие стало крепче. Не то чтобы отношения были натянутыми — скорее, они существовали в чётко очерченных рамках «брат и сестра». По правде говоря, с Тобирамой у него братские узы выходили намного сильнее. Саки с детства была от них чуть в стороне, занятая своими маленькими попаданческими делами, поэтому срасталось всё со скрипом. И вообще, зачем будущему Богу Шиноби какая-то непонятно откуда взявшаяся сестра? На самом деле — глубоко ошибочная позиция. В свете обустройства этого мира, о котором она знает всё и одновременно ничего, ей было жизненно необходимо перескочить со стадии обычного родства на уровень плотного союзничества. И Хаширама был для этого идеально подходящей мишенью. — Ты ведь сейчас не занят? — спросила она, дождалась кивка и только тогда продолжила: — Пошли. Познакомлю тебя с друзьями. Секунду Хаширама смотрел почти по-детски глупо, пытаясь найти связь между вопросом и предложением, но быстро собрался и последовал за ней. Выйдя из дома, Саки намеренно повела его подальше от глаз соклановцев. Аккуратно выглянула из-за угла и, убедившись, что Буцума, громко обсуждающий с кем-то произошедшее, их не видит, они вместе сорвались с места и быстрыми прыжками ушли в лес. — Тобирама сенсор лучше даже меня, — заметил Хаширама, прыгая по ветвям рядом. — Не удивлюсь, если он идёт за нами. — Уже, наверно, махнул рукой и вернулся домой, — отозвалась Саки, привычно сканируя окрестности. — Увидел, по какому маршруту мы идём, а значит, ничего запрещённого не делаем. — Ага, — хмыкнул тот. — То есть он уже следил за тобой, а сейчас ты просто сбиваешь его со следа? — Ну да. — И мы делаем то, что ему, да и вообще всему клану, точно не понравится? — Типа того. — А что насчёт меня? — Хаширама подался вперёд и поравнялся с ней, заглядывая в лицо с привычным весельем и тонко скрытым напряжением. Саки оставила вопрос без ответа. Они выскочили на крутой обрыв с глубокой пропастью. Проход на другую сторону находился в десятках километров отсюда, под охраной соклановцев. Дальше начинались линии боёв. Быстро сложив печати, она вытянула руку вперёд — из-под уступа вырвались деревянные побеги, рванули через пропасть и вцепились за противоположный край, сплетаясь в мост. — Ух ты… — тихо выдохнул Хаширама, удивлённый не столько находчивостью, сколько тем, что Саки вообще так обращается с мокутоном. Ему некогда было наблюдать за её прогрессом. Когда они перешли мост, Хаширама первым взял всё в свои руки: сложил печать, обрушил деревянную конструкцию и с довольной улыбкой обернулся к ней. Молча продираясь дальше по лесу, Саки пыталась мысленно смоделировать происходящее сейчас в стане Учих. Тацуя вполне мог сделать похожий шаг навстречу Мадаре, располагая его к себе и… Хотя нет. По идее он вообще должен держаться от него подальше: Мадаре ещё предстоит намеренно завести друга, убить его и пробудить Мангекё. Скорее всего, Тацуя будет соблюдать тонкую грань и аккуратно направлять. Но если он махнёт рукой на нюансы и на ровном месте так по-дурному оболванится, это, в каком-то смысле, будет даже очень удобно. — Я всё сильнее начинаю волноваться, — ожидаемо заныл Хаширама. Они уже заходили на территорию, где легко было наткнуться на разведчиков. Дойдя до условной границы, Саки подняла ладонь, останавливая его. Перед ними в воздухе мерцала едва ощутимая плёнка чакры. — Это барьер, — ответила Саки на немой вопрос, беря его за руку. — А теперь медленно… со мной… проходим. Пространство перед ними дрогнуло, но отторжения не последовало. Обеспокоенный Хаширама инстинктивно приглушил чакру до предела — впрочем, с его колоссальными запасами это было почти жестом вежливости. — Почерк Узумаки, — мрачно заключил он, едва они оказались по ту сторону. Они хоть и были их дальними родственниками, но на союз с Сенджу пока не слишком спешили, хотя и враждовать не собирались. Узумаки — очень могущественный клан из-за глубокого познания в фуиндзюцу, а потому опасный и предельно аккуратный в выборе союзников. Те могут попытаться выведать их сокровенные тайны — включая сделки с демонами и богами. Не мудрено, что этот клан через десятки лет сотрут с лица земли: их боялись даже Сенджу, которых, в свою очередь, опасались все остальные. — Отвечая на тот твой вопрос, — начала Саки, когда лес вновь сомкнулся над ними, — скажу, что я тоже хочу мира. Как и многие другие. Молодые, сильные, те, кто через несколько лет встанут у руля своих кланов и будут совсем не против заключить с нами союз. Вернее, с тобой. — Со мной? — глухо переспросил Хаширама, затаив в груди бурлящее стремление осуществить всё это хоть завтра. — Лидером становиться тебе, не мне и не Тобираме, — спокойно пояснила она. — И вместо того чтобы силой и давлением подминать под себя кланы, я с некоторыми уже успела договориться. Саки шла чуть впереди и не видела его лица, но представить могла в деталях. Она попадала прямо в самое сокровенное. Всё то же, что он говорил Мадаре, вот только в его ещё не до конца сформировавшейся картине мира это должно было произойти по щелчку, а не тягостными, медленными шагами. Он это понимал, и всё равно с врождённой твердолобостью будет грызться за этот мир зубами, даже когда всё вокруг начнёт казаться безнадёжным. — Как бы тяжело это ни было, обещаю, я помогу тебе! — через минуту молчаливых раздумий твёрдо произнёс он. — Я хочу создать… Раздвинув заросли, они вышли на небольшую поляну. Все, кто сидел на поваленном стволе и занимался своими делами, застыли на месте, окаменевшими взглядами впиваясь в неизвестного. После обеспокоенные взгляды автоматически уткнулись в неё. — Это Хаширама, мой брат, — многозначительно объявила Саки, и у всех заметно опустились плечи. Лишь сам Хаширама гордо расправил свои. — Это, — она начала представлять всех слева направо, — Мадока Хатаке, Узумаки Джиро и Кичиро Яманака. — Да я вас всех знаю! — искренне выдал Хаширама. — Точнее… видел на… ну, в общем, да. — Мы тоже о тебе наслышаны, — отозвался Джиро, и уголки его губ явно просились вверх, но он удержался. — И хватит так разгонять свою чакру. Тебе здесь никто не причинит вреда. — Точно, вы ведь, Узумаки, отменные сенсоры, — рассмеялся Хаширама, но чакру упрямо не успокаивал. — А чем вы тут занимаетесь? — Ничем или тренируемся, — ответил Кичиро, поднимаясь и показывая руками на мишени и истоптанное место для спаррингов. — Обычно просто встречаемся тут и обсуждаем насущное. Саки сразу поняла, что это манипулятивная попытка расположить его к себе. До недавних пор тот точно так же проводил время с Мадарой. Мадока поднялась с места и, почти не глядя на Хашираму, направилась к Саки. — Это… невероятно, — восхищённо пробормотал Хаширама. — Я в курсе, что наши кланы сохраняют нейтралитет, но ваш разношёрстный коллектив всё равно поражает. — Обычно таких людей объединяет первопричина… — Нет, мне не страшно, — чуть отведя Саки в сторону, тихо сказала Мадока. — Просто какого чёрта? — Его дружба с Учихой вскрылась, — пояснила Саки, наблюдая, как Хаширама с задором что-то рассказывает оставшимся. — Вот я и решила, чем бы его задобрить. — Не стоит ему тут долго находиться… — А чё? — А то, что Хатаке — клан выслеживателей, и во многом наш хлеб именно охота за головами. За него, обладателя Мокутона, отваливают кучу денег. Нинкены знают запах Хаширамы, и если они учуют его от меня… — Держись просто подальше от него, — посоветовала Саки, похлопав её по плечу, с наглой улыбкой оставляя на ней свой запах. Поговорив еще чуток они вернулись к остальным, где атмосфера словно чуть надломилась. — Деревня, в которой кланы соберутся и будут мирно сосуществовать? — переспросил Джиро, подытоживая услышанное, и нарочито скептично приподнял бровь. — Ты же понимаешь, что остальные поступят точно так же, ставки вырастут, и войны станут только ожесточённее? — Это вовсе не так, — резко возразил Хаширама, заметно посерьёзнев. — Я хочу создать место, где шиноби будут становиться по собственному желанию, а не по принуждению. Детей не будут бросать сразу в эпицентр войны, их сначала будут учить всему в специальной академии, после которой они смогут постоять за себя и за своих близких. Им будут выдавать задания и платить за это деньги. Войны неизбежны, да, но если остальные переймут такую же систему, тогда любой конфликт будет быстро истощать всех, из-за чего придётся идти на длительные перемирия, а не как сейчас — максимум месяц. — А представь, — голос Джиро стал жёстче, — если какая-то из деревень покажется такой костью в горле, ради уничтожения которой другие деревни объединятся? — Узумаки нам не враги! — на удивление быстро уловил ход мысли Хаширама. — Отец и старейшины только и делают, что пытаются добиться с вами мира. Ни о какой вражде речи не идёт. И когда мы станем союзниками, мы обязаны будем за вас вступиться, что бы ни случилось. — Пусть так оно и было бы, — выдохнул Джиро, поднимая голову к небу. — Темнеет уже, сейчас разведывательные отряды активизируются. — Да, пора, — согласился Кичиро, отступая в тень и маша всем рукой. — Не волнуйся, Хаширама, я уверен, что твоя мечта сбудется. — Не погибни только к этому моменту, — добавила Мадока, тоже скрываясь в зарослях. Когда они остались вдвоём, Хаширама расплылся в широкой, почти детской улыбке. — Это было удивительно легко, — признался он. — Вот бы все кланы так хорошо понимали друг друга. — Было бы круто, — отозвалась Саки и первой свернула в сторону леса. — А как ты с ними познакомилась? — обогнав её, спросил Хаширама, явно готовя ещё десяток вопросов. — Гуляла и нашла, — лениво пояснила она. — Случайно, в общем. — Они немного странные. — Каких нашла. — А их всего трое? — Не-а, есть ещё из клана Хагоромо и Учиха, — осознав, что ляпнула лишнее, Саки поспешно прикрыла рот ладонью. Хаширама притормозил, явно сбитый с толку. — Там… всё сложно, — нехотя продолжила она. — Отношения у нас натянутые. Воюем же постоянно. — Это да, — согласился Хаширама, двинувшись дальше. — Может быть, однажды… *** Глупы они тогда были. Хотя им никто не объяснил, как именно нужно трактовать эту внезапно подаренную жизнь, они не придумали ничего лучше, кроме как авторитарно подмять её под себя, пытаясь перекроить мир под свои капризные лекала. Глупость их была ещё и в том, что, обладая всеми нужными знаниями, они по итогу не добились ровным счётом ничего. Выныривая из вязких грёз прошлого, Тацуя столкнулся с прозаичной проблемой реализации своей вылазки: он-то мог просто уйти под воду и, не парясь, мерно прошагать по дну мимо патрульных кораблей и барьерных ловушек. Но рядом стоял уязвимый и очень живой источник чакры, и в этом заключался нюанс. — Предложения? — Тацуя впервые за всю дорогу разомкнул губы. Перед ними раскинулось бушующее, свинцовое море, отделяющее остров от материка. Не сказать, что до сюда был путь лёгким, но дальше им предстояла морская блокада. — Вороньи техники позволяют мне держаться в воздухе довольно долго, — отозвался Итачи. Его брови хмурились всё сильнее, чем дольше он всматривался в горизонт. — Но этого будет недостаточно. Расстояние слишком велико. Без лукавства Тацуя и не рассчитывал услышать что-то действенное. Выход он заготовил ещё раньше, просто для него нужно было расщедриться на чакру. — Будь добр, — Тацуя манящим жестом подозвал его к себе. Итачи, лишь на мгновение замявшись, сделал шаг и подставил плечо. Когда Тацуя положил на него ладонь, между ними потекло бледное, едва заметное сияние. Чужая энергия входила в мертвеца неохотно, холодными толчками. — Расслабься, — бросил Тацуя, заметив, как по лицу мальчика пробежала тень раздражения. — Я не собираюсь выпивать тебя досуха. — Процесс… не из приятных, — признался Итачи, позволив себе короткую гримасу боли. Странно. Когда Тацуя проделывал это с Ивами, тот даже не поморщился. Итачи явно не из тех, кто станет корчить лицо от мелочи — даже если мелочь неприятная. Заподозрив неладное, Тацуя активировал Шаринган и начал осматривать тело Итачи. Его додзюцу не обладало всевидящей мощью Бьякугана, но оно прекрасно различало оттенки потоков и малейшие завихрения в каналах. И вот, пока происходил отток, в районе груди Итачи чакра проходила с неравномерностью — как будто там стояла грубо наложенная заплата, которую организм научился обходить, но не исправил. Сейчас, при форсированном оттоке, эти «заторы» проявились особенно ярко. При обычном ритме жизни такое осталось бы незамеченным. До поры до времени. — Ты получал мягким кулаком? — спросил Тацуя первое, что пришло в голову. — Полгода назад. — И не боишься, что это выльется в опасную патологию? Мальчишка не боялся. Он и представить не мог, что в ближайшие годы ему предстоит эксплуатировать сильнейшее додзюцу клана, которое в комбинации с этими повреждениями превратит его организм в труху. Тацуя видел: запасы чакры у Итачи не были бездонными, и эта невылеченная травма уже начала плести ту петлю, на которой он затянет свою жизнь в будущем. — Тебе бы провериться у хорошего ирьянина, — посоветовал Тацуя, наконец убирая руку. — Всё в порядке, — Итачи косо пошевелил плечом, восстанавливая кровообращение. — От мягкого кулака других последствий быть и не может. — Хьюга гниды конкретные, — согласно выплюнул Тацуя, прогоняя по себе новообретённую чакру. — В моё время, пока остальные кланы грызли друг другу глотки за кусок земли, эти припеваючи жили на службе у Даймё. Потом, видимо, решили, что кормушка в Конохе будет повыгоднее. — Мне казалось, вы погибли задолго до создания Скрытого Листа, — в голосе Итачи прорезался ленивый скепсис, от которого он будто порядком подустал. Тацуя лишь обезоруживающе вскинул руки, криво усмехнувшись. — Ты меня поймал. — Своим беспечным поведением вы ничем не отличаетесь от остальных, — Итачи смотрел прямо, его взгляд был не по-детски тяжелым. — Вы не задаётесь вопросами, которые у обычных людей стояли бы на первом месте. Вас всех объединяет какое-то иное прошлое и общее будущее, в какой бы эпохе вы ни оказались. Тацуя выдержал паузу, глядя на то, как пена разбивается о скалы. — Ну да. Мы все реинкарнировали сюда из другого мира. На бесстрастном, застывшем в вечной дисциплине лице Итачи впервые за долгое время по-настоящему округлились глаза. — А что ты на меня так смотришь? Я вообще не знаю, почему тебе другие не сказали, учитывая, в каком вы все положении. — Это не объясняет вашу осведомлённость о вещах, которые априори должны быть вам недоступны, — быстро вернул себе самообладание Итачи. — Чтобы окончательно не ломать тебе психику, я просто скажу, что это наша… особая способность, — Тацуя внезапно запнулся. В горле вспыхнул резкий, сухой спазм, а следом пришла волна почти забытой, настоящей боли. Печать действовала даже на мёртвом теле. — Но у этой способности есть один паршивый недостаток. — Вы не можете делиться представленной информацией ни с кем, кроме как между собой, — без запинки закончил за него Итачи. — Так ты проверял? — Вследствие погиб человек. Гендзюцу, и в частности Шаринган, для вас смертельно опасны, если пытаться выудить правду силой. — Есть такой момент, — согласился Тацуя. Он привалился спиной к обветренному стволу дерева и сложил руки на груди, изображая расслабленность, которой у трупа быть не могло. — Ну что, Итачи. Спрашивай что хочешь. Итачи опустил взгляд на землю. Он молчал, словно переваривал полученный ответ и теперь заново выстраивал в голове всю картину мира. — В нашу первую встречу, — начал он негромко, — вы спросили, жив ли ещё наш клан. Вы интересовались этим не из праздного любопытства. Вы хотели свериться с другим, знакомым вам итогом. Тацуя сделал глубокий вдох, хотя воздух ему был не нужен. Признавал — ляпнул не подумав. А теперь нужно было не дать Итачи развернуть это в привычную для него конструкцию «угроза — контроль — устранение». — Знакомо тебе понятие «эффект маятника»? — При попытке раскачать маятник он всё равно стремится вернуться в исходную точку. — Вот и нас точно так же кидает из крайности в крайность, — Тацуя неопределённо повёл рукой в воздухе. — Вечно пытаемся перетянуть на себя одеяло, а в итоге обычно сходимся где-то на кровавой середине. — Действие рождает противодействие, — задумчиво пробормотал Итачи. — В чём же состоит ваше нынешнее противостояние? — Моё — ни в чём, — почти брезгливо отмахнулся Тацуя. — В своё время я достаточно постарался, чтобы у вас было так называемое «будущее». А происходящее сейчас — забота вон той своры. — Но причины у вас должны быть схожи, — не отступал Итачи. — Не так ли? — Как я уже сказал, все мы переродились из другого мира. Мы умерли там и во многом остались… разочарованными. Различия с этим местом до смешного колоссальные, что, впрочем, по некоторым ранее озвученным причинам не составило нам сложности вывернуть тут всё наизнанку и без проблем начать вторую жизнь. Если коротко: кому-то повезло, кому-то нет. И вот последние мириться с этим не собираются. Мы себя очень любим и ценим, поэтому, поверь, ради личного комфорта нагнуть целый мир — дело техники. — А мой клан, значит, препятствие, — отметил Итачи и прикрыл глаза, удерживая лицо ровным. — Всего лишь одно из многих, так что не обольщайся, — Тацуя отвернулся к морю. Россыпь огней на кораблях потихоньку начала рассасываться, освобождая нужный им сектор. — Но знаешь, учитывая то, что я узнал от других, всё не так уж и плохо. Главное чтобы Юичи оклемался, решил в Конохе одну назойливую проблему, не забывая держать в уме угрозу извне. — Вы про Учиху Мадару? — Учиха Мадара… — Тацуя фыркнул. — Тут же чистый расчёт: развязать гражданскую войну в Конохе и стравить на неё соседей. Посмотри, что происходит вокруг. Добавь сюда конфликт внутри Листа — и вот тебе Четвёртая Мировая в лучшем виде. Итачи помрачнел. Он выглядел так, будто на его плечи только что опустилось небо. Тацуя запоздало понял, что перегнул: не стоило обозначать Учих как катализатор мировой катастрофы. Это только укрепляло в Итачи ростки его «единственно верного» и самого мрачного варианта решения проблемы. — О, эксперт, скажи-ка мне лучше вот что, — Тацуя резко сменил тему, пытаясь разрядить обстановку. — Наблюдал ли ты в нашем клане таких, как я? Простой интерес. По Итачи было видно, что он не вспоминает, а скорее колеблется. Этот разговор заставил его взглянуть на окружение под совершенно другим углом, где старые знакомые переставали казаться безобидными. — Младшая сестра Учихи Шисуи, — бесцветно ответил он, решив, что такой формулировки будет более чем достаточно. — Да, это определённо наша, — Тацуя довольно оскалился. — И что, как у тебя с ней? — Не понял. — Да всё ты понял. Нравится она тебе? — Путь почти расчистился, — с едва скрываемым раздражением оборвал его Итачи. Он первым вышел из укрытия и направился вниз, к кромке воды. С тихим, почти весёлым смешком Тацуя последовал за ним. Но у самой воды он посерьёзнел, оценивая масштаб предстоящего марш-броска. Узор в его глазах завихрился, принимая форму Мангекё. — Видел уже такое у других? — спросил он, не отводя взгляда от свинцового горизонта. — Доводилось, — коротко бросил Итачи. Он явно почувствовал тяжёлое, давящее марево, исходящее от пробудившихся глаз. — Тогда просто не отходи от меня. И приготовься. Ядовито-белый, призрачный ореол окутал их двоих, мгновенно смыкаясь костлявыми рёбрами Сусаноо. Оставив после себя глубокую котловину в песке, они сорвались с места. Бледным, призрачным росчерком они взмыли над волнами, несясь прямо сквозь морской туман. *** Он нашел его сидящим на берегу реки. Мадара бездонно пялился в собственное отражение, и что он хотел там увидеть — можно было гадать до скончания веков, но вид у него был максимально отрешенный. Если в этом мире и существовала самая неблагодарная работа, то это была та, которую на Тацую спихнул глава клана. — Чем занят? — окликнул его Тацуя, намеренно остановившись на безопасном расстоянии. Мадара не шелохнулся. Всем своим видом он демонстрировал ледяное безразличие, ожидая веской причины, по которой его посмели отвлечь от созерцания вечности. — Поздравляю с пробуждением Шарингана, — сухо произнес Тацуя. — Таджима-сама просил помочь тебе с овладением. Чтобы ты не выжег себе мозги раньше времени. — Сам разберусь. — В одиночку ты только дров наломаешь. В провальных попытках контроля можно легко испортить зрение, а то и вовсе заработать откат чакры. Знаю по себе. — Вот и не надо равнять себя с другими, — Мадара наконец соизволил обернуться. Взгляд был жестким, надломленным. В глазах бешено вращалось по одному томоэ, и хотя до истинной мощи было еще далеко, это не делало их менее опасными. — Особенно со мной. Мда… Совсем вылетело из головы, какая нестабильная натура живет с ним всего через пару домов. Скверный характер Мадары именно сейчас начинал набирать обороты, подпитываемый пробужденной силой. До Шарингана он не был таким колючим, в нем не сквозило это выморочное высокомерие. Тацуя и по себе замечал, как додзюцу плавит личность. Характер, казавшийся фундаментально сформированным еще в прошлой жизни, без шансов прогнулся под давлением новой силы. — И я так думал. Когда надоест выпендриваться, сам меня найдешь, — бросил Тацуя и, не дожидаясь очередной тирады, быстро зашагал в сторону леса. Оставив Мадару наедине с его эго, Тацуя покинул территорию клана. Он долго пробирался через скалистые теснины, пока не уперся в отвесный обрыв. С него открывалась панорама девственно зелёного леса, каким-то чудом пока не замеченного остальными и не превращённого в пепелище после очередной битвы. Это была будущая Коноха. Ему давно хотелось прийти сюда, развеяться и прицениться к будущим «хоромам». Тацуя не удивился бы, окажись он здесь последним из своих — другие попаданцы наверняка уже облюбовали это место. Он не горел желанием посещать их общие собрания, очерчивая границы их негласной конфронтации. Туда обычно ходил его камрад, который потом пересказывал самые сочные сплетни. Собственно, его Тацуя и ждал. Тот появился на обрыве примерно через час. — Послезавтра крупный замес, — объявил Наоки Хагоромо, поравнявшись с ним и зябко кутаясь в плащ от резкого ветра. — Походу будет как обычно каждый год, когда грызться будут все. Тацуя даже не пытался скрыть омрачения. Новости были паршивыми, но ожидаемыми. Великие государства не имели собственных армий. Были землевладельцы и Даймё, торговые дома, храмы и города — и были кланы, которые торговали смертью. В этом и заключалась логика бесконечных войн. Чем громче репутация клана, тем жирнее контракты: охрана караванов, подавление мятежей, устранение конкурентов. Победа в бою означала не только выживание — она поднимала рыночную стоимость каждой головы в клане. Поражение же превращало тебя в добычу. Послезавтрашняя кампания, как и сказал Наоки, была привязана к сезону урожая. Сейчас ставка делалась не только на золото, но и на хлеб. Кланы нанимали для охраны посевов, складов и дорог. Одна успешная диверсия могла оставить целую провинцию без налогов, а клан — без пропитания на зиму. Судьба зимних запасов решалась на поле боя, где мастодонты вроде Учиха и Сенджу вместе с союзными кланами должны были столкнуться в кровавой бане, чтобы перераспределить рынок влияния и контракты на следующий год. — Плохо, — после недолгих раздумий ответил Тацуя. Ему казалось, что это случится не раньше чем через месяц. — Угу, меня вот только что «порадовали», — буркнул Наоки, недовольно пнув камешек с обрыва. — Мои, походу, тоже сейчас это обсуждают. — И как ты мог догадаться, наши кланы будут выступать вместе, — в голосе Наоки прорезалась слащавая поддержка. Будто он мысленно подставлял ему товарищеское плечо. — Как обычно в общем, — выдохнул Тацуя и дёрнул головой: в неё уже успел накрутиться ворох мрачных мыслей. — Ладно. Ты ходил вчера к тем? — Типа того, — пробормотал Наоки, отводя взгляд к видам. — Посидел, потом запеленговал Сенджу и от греха пошёл домой. Мы накануне их людей перебили. — Пф, — издал Тацуя, в принципе не ожидая чего-то другого. — Ток она пришла не одна, — Наоки повернулся к нему, пытаясь придать серьёзности, но не удержался и от абсурдности прыснул смехом. — С ней был Хаширама. Тацуя набрал в грудь воздуха и медленно покачал головой. — Видать, она всё-таки впихнула ему в голову ту дурацкую идею с узурпированием кланов и объединением. Блеск. — Мне нравится, — заметил Наоки, пожимая плечами. — Кто знает, может моего клана нет в будущем как раз потому, что его просто уничтожили. Надо как-то вертеться. — Обычная ассимиляция. Сенджу в будущем тоже растворились в общей массе. — Успокоил, спасибо. Он не стал задерживаться. После десяти минут разговора «ни о чём» он собрался и оставил Тацую в одиночестве. Установившаяся тишина тут же вернула тревогу. Предстоящая битва не была выверенной стычкой элитных отрядов. Это было километровое поле, куда обе стороны выплеснут всех, кто способен держать кунай. Пушечное мясо. В особенности — детей, которых старейшины жаждали «закалить». А значит, и его младших братьев. Довольно проблемно. Тацуя на мгновение представил, как методично калечит их всех под видом несчастного случая на тренировке, чтобы оставить дома, и сам же горько усмехнулся этой мысли. Чтобы не сойти с ума от прогнозов, он сиганул вниз с обрыва. В падении Тацуя вогнал кунай в расщелину скалы, высекая искры и замедляя инерцию, после чего почти мягко приземлился на ноги. Он неспешно побрёл по округе, пытаясь наложить свои смутные воспоминания о Конохе на реальный ландшафт. Ноги сами привели его к странному месту. Перед ним рос исполинский дуб, выделявшийся на фоне леса своей неуместной «обжитостью». На одной из веток, на толстой веревке, болтались потертые качели. Вторая веревка давно выцвела и оборвалась, из-за чего дощечка косилась к земле. Тацуе не нужно было гадать, кто это сделал. Кто-то из попаданцев решил позабавится, воссоздав те самые качели у будущей Академии, на которых в одиночестве будет качаться Наруто. Смутило лишь одно: состояние качелей было слишком старым. Не потрёпанным, а откровенно старым. Не новость, что их поколение не первые. Саки как-то обмолвилась про одного взрослого попаданца, который приглядывал за ней в детстве. Но видеть материальное доказательство того, что здесь и до них пытались оставить след, было неуютно. Он вернулся к началу, окинул взглядом ещё не выбитые на камне лики Хокаге, и у самого подножия обнаружил нечто, напоминающее вход в пещеру. Заглянув внутрь, он увидел глубокий лаз, уходящий в темноту, и развилку где-то вдали. Первая мысль была скучной: эти пещеры потом лягут в основу штаба АНБУ или подземных туннелей Корня. Но мысль вторая оказалась интереснее: если здесь уже бывали другие, то они могли и намусорить. Сложив печать, Тацуя зажег на ладони ровное пламя и двинулся вглубь. Чем дальше он шел, тем сырее и холоднее становился воздух. Через несколько минут пути стены раздались, открывая просторный грот. Свет огня отразился в минералах на стенах и бликах подземного озера. Становилось всё любопытнее, насколько эта, на первый взгляд, монолитная скала внутри полая. На свой страх и риск Тацуя опустился на колено перед водой и макнул в неё мизинец. Вкуса гнили или яда не последовало. Он зачерпнул побольше, утоляя жажду холодной, чистой водой. — Ага… — победно выдохнул он, заметив на дне нечто чужеродное. Среди многоцветных камней поблескивал кусок металла. Недолго думая, Тацуя нырнул. В несколько мощных гребков он достиг дна, подхватил предмет и вынырнул назад, смахивая воду с лица и осматривая находку. Это был танто. Но форма клинка и рукояти были ему незнакомы — в эту эпоху каждый клан ковал оружие на свой манер, и этот стиль не походил ни на Учиха, ни на Сенджу. Глубокая коррозия шептала о том, что клинок покоился в воде десятилетиями. Не удовлетворившись, Тацуя прихватил реликвию, снова зажёг огонь в руке и двинулся дальше, вдоль подземных вод. Он не успел выйти из грота, ка по спине пробежал предательский холод. Свет огня выхватил в углу чьи-то останки. Сглотнув, он подошел ближе и присел на корточки перед скелетом. По размеру костей — парень, определенно шиноби. Истлевшая одежда, порванный подсумок. Не обнаружив одной руки он встал и осмотрел пещеру в поисках потерянной конечностей, но ничего не было. Версия складывалась прямая: добрался сюда раненым, искал спасения, не дотянул. Вопрос был только один: попаданец ли? Превозмогая брезгливость, Тацуя ощупал ворот истлевшей куртки, проверил подкладку. Ничего. И только тогда он заметил сжатую кисть руки. Кости пальцев мертвой хваткой вцепились в пожелтевший, хрупкий листок бумаги. С замиранием сердца Тацуя сухо разжал кости и расправил лист. Его мир на мгновение качнулся. Текст был написан на чистом английском. Увиденное вызвало почти детский, восторженный трепет, быстро сменяющийся глухим раздражением и досадой. В английском он был совершенно ни бум-бум. Если Наоки окажется таким же неучем, придется идти на поклон к другим. А по всей видимости придётся. Он мало что понял из предсмертной записки, но пару слов всё же выцепил. Одно из них буквально выжгло ему сетчатку. Rinnegan. *** Лакированные пластины доспехов легли на плечи привычной тяжестью — так легко и плотно, словно в них её и похоронят. Это ощущение преследовало Саки каждый раз, когда отец чуть ли не пинком выгонял их на поле боя. И каждый раз был как первый: страх, смешанный с холодной яростью от того, что этот выход может стать последним. Второй жизнью хотелось дорожить куда кропотливее прежней — в конце концов, в смерти, как она успела убедиться, мало приятного. Дом был пуст. Ещё бы. Отец где-то на передовой, курирует построение, подпитанный фанатичной уверенностью, что уж в этот раз они точно раздавят Учих. Тобирама, вероятно, крутился неподалёку от него, впитывая любую стратегическую кроху. Даже в таком возрасте он уже был гением войны, и Саки видела зародыши его ещё не созданной техники — Теневых Клонов, которые в корне изменят шпионаж и добычу информации. Хаширама же… Несмотря на свой неистребимый оптимизм, в такие моменты он искал уединения, чтобы настроить себя на худшее. Догадаться, каково ему осознавать, что в прицеле его техник окажется недавний друг, было несложно. Мадаре, по прогнозам Саки, было плевать. В понимании Учих стереть узы всегда легче, чем признать их ценность. Для самой Саки грядущее сражение было не менее личным. Раньше столкновения с Учихами касались её лишь по касательной, а с Тацуей в лоб она почти не встречалась. Был один эпизод: они пересеклись взглядами посреди кровавой неразберихи. Он тогда убил её союзника, она — его. В то мгновение, когда они прожигали друг друга глазами, волна битвы развела их в стороны, и больше Саки вживую его не видела. Но теперь, по меркам этого жестокого времени, они считались взрослыми. Ни болезнь, ни рана не могли стать оправданием, чтобы не бросить их в самое пекло. Саки кожей чувствовала: час их встречи близок. И она его убьёт. Как только выпадет малейший шанс, она оборвёт жизни и ему, и Мадаре, несмотря на то, что её предостерегали этого не делать. Как вообще можно доверять попаданцу в теле Учихи? Этот тип наверняка уже выстроил план по добыче Мангекё, а из его окружения рядом лишь Наоки — который либо беспросветно глуп, либо просто выжидает. Шаринган отравляет разум, и на войне этот яд действует быстрее, когда близкие гибнут один за другим. Мадара в итоге преисполнится ненавистью и встанет на путь к Бесконечному Цукуёми, а Тацуя этот маршрут уже знает наперёд. Гипотетическая угроза или явная — неважно, её нужно приструнить, пока не стало слишком поздно. На улице стоял гул: люди спешно завершали приготовления. Из соседних домов выглядывали жёны и матери, судорожно обнимая тех, кого, возможно, видят в последний раз. Утром отец просто разбудил её и бросил время сбора. Прискорбно, но таков уж этот паршивый мир. Пока оставалось время, она свернула к дальним полигонам, где, по её расчётам, сидел Хаширама. Надо было что-то сказать. Неважно что — поддержать, чтобы не раскисал, или, наоборот, дать пинка, чтобы выкинул прошлое из головы. Они ведь договорились: будущее творят вместе. Объединение кланов, деревня, мир… И даже если это было не совсем честно, Саки не отрицала, что живёт двойными стандартами: в этом новом мире место найдётся не для всех. Но Хашираме об этом знать необязательно. Перерастёт. На подходе к месту, где фонила мощная, живая чакра брата, её вдруг сковало ледяное присутствие. Саки замерла, оглядываясь в попытке вычленить источник этой неправильности. Чем дольше она всматривалась в пустоту, тем сильнее становился безотчётный страх от мысли, что нечто находится совсем рядом, а она со всей своей сенсорикой остаётся слепа. — Кто здесь? — жалкий вопрос, выдавший её растерянность с потрохами. Всё её внимание, словно по команде, приковала к себе небольшая расщелина под поваленным стволом дерева. Вопреки ясному солнечному дню, тень там казалась неестественно густой, чернильной, почти осязаемой. Она отталкивала и в то же время не позволяла отвести взгляд. Инстинкты вопили, что там пустота, но пустота эта смотрела на неё в ответ. Руки сами потянулись сложить печать, чтобы разворошить это место корнями, вывернуть землю наизнанку. Но где-то на краю сознания что-то забилось в протесте: лишнее движение пальцами сулило непоправимое. Это странное чувство не просто запрещало — оно мягко, вкрадчиво подстрекало подойти ближе. Саки и подошла. Каждый шаг вперёд был борьбой с логикой: не гендзюцу, не техника, точно не вражеский шиноби... может, чей-то призыв? Пока разум топтался на месте, перебирая безопасные варианты, тело подступало всё ближе к черноте — ещё чуть-чуть, и её потянут за собой. Что-то тяжёлое легло ей на плечо. Саки ударила наотмашь, отскочила и до побелевших костяшек сомкнула ладони в печати. — Ау, Саки-чан, больно вообще-то! — простонал Хаширама, тряся ушибленной рукой. — Что с тобой? Ты не откликалась, стояла как истукан, я и решил тебя растормошить. Почти механически Саки повернула голову к той расщелине. Обычная тень. Гнетущее ощущение, давившее на виски, исчезло без следа. Мысли мгновенно освободились от невидимого груза. — Тебе нехорошо? — голос брата звучал встревоженно. — Может, я попрошу отца, чтобы ты осталась в тылу? — Со мной всё в порядке, — резко отрезала Саки, взглянув на Хашираму, который уже успел принять виноватый вид. Её сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Я в полном порядке. Просто… задумалась. *** Наоки недоумевающе потер затылок, щурясь на ровные строчки латиницы. — Я тебя понял, — прервал его интеллектуальные страдания Тацуя, бесцеремонно отобрав листок. — Сходишь потом к тем, дашь почитать? — Если выживу, — мрачно буркнул Наоки, кивнув вперёд. На горизонте, словно грязное, размытое пятно, выросло полчище врагов. Знамена Сенджу, Сарутоби, Яманака и ещё несколько кланов помельче смешались в единую угрожающую массу. За спинами Учиха стояло не меньше союзников, и воздух между армиями уже вибрировал от скрежета зубов и лязга металла. Спрятав листок в глубокий карман, Тацуя с кислым выражением лица начал протискиваться сквозь строй. Он лавировал между широкими спинами взрослых мужчин, пока не наткнулся на одну слишком маленькую и узкую. «Блять, ну кто тебе дал такую здоровую катану?..» — мысленно простонал он. Рукоятка меча едва помещалась в ладонь его младшего брата, Иоши. Для двух других братьев Тацуя умудрился вымолить место в тылу, аргументировав это защитой обозов от диверсий (которые, к счастью, случались редко), но Иоши уперся рогом. — Волнуешься? — тихо спросил Тацуя, подойдя со спины. — Немного, — признался Иоши, инстинктивно вжав голову в высокий воротник кланового одеяния. — Постарайся не вступать в прямой бой. Просто делай вид, что чем-то занят, держись на периферии, — посоветовал Тацуя, оглядываясь по сторонам, чтобы этот «непедагогичный» совет не услышали другие. — Это ведь нечестно, — тут же возразил Иоши. В его глазах на мгновение вспыхнул тот самый опасный блеск — жажда славной смерти, которую так усердно вбивали в головы молодым Учихам. — Я не смогу сражаться и одновременно следить за тобой. — А зачем за мной следить? — Справедливый вопрос. Может, чтобы ты живее остался? — Я не собираюсь так просто погибать! — Иоши внезапно выпрямился, с трудом взмахнул тяжелой катаной и указал острием в сторону врага. — И вообще, я обязан прирезать хотя бы одного Сенджу, чтобы Акайо и Риота там, в тылу, просто лопнули от зависти. Тацуя безнадёжно прикрыл глаза, хватая ртом воздух. — Будешь бегать рядом со мной. И я не спрашиваю, хочешь ты этого или нет. Это приказ старшего брата. — Договорились... — недовольно промямлил Иоши, хотя в глубине души явно почувствовал облегчение. Тацуя напоследок взъерошил ему волосы и двинулся дальше, проталкиваясь к самому авангарду, пока не столкнулся с Мадарой. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на врага как на личное оскорбление. — Будешь держаться со мной, — одновременно попросил и приказал Мадара, не оборачиваясь. — Я хочу видеть, как ты используешь Шаринган в реальном бою. — Что, у самого не выходит? — не удержался от шпильки Тацуя. — Чего хотел — я уже добился, — отрезал Мадара, хмыкнув какой-то своей мысли. В его глазах на секунду мелькнуло красное свечение. — Мне нужно переходить на следующую ступень. И вот тут ты пригодишься как наглядный пример. Обречённо цокнув языком, Тацуя коротко кивнул. К его удивлению, Мадара ответил таким же кивком и отошёл к Изуне. Ситуация складывалась на редкость удачно: Если Мадара будет под боком, то прикрывать Иоши станет в разы легче. *** Её отец, Буцума Сенджу, в сопровождении тройки представителей союзных кланов, двинулся вперед, на нейтральную полосу, навстречу вражеской группе во главе с Таджимой Учихой. Это была мнимая, откровенно бесполезная попытка договориться словами — старый, выцветший ритуал, который всегда заканчивался одинаково: угрозами, взаимными обвинениями в грехах прошлого и обещаниями стереть друг друга в порошок. Фарс, необходимый лишь для того, чтобы лидеры могли сказать своим людям: «Мы пытались, но они выбрали смерть». Саки стояла в авангарде, ежась от каждого порыва ветра. Ей казалось, что огромная, живая масса армии за её спиной вот-вот сорвётся, не дожидаясь команды, и потащит её за собой в адское месиво, где уже не будет ни правых, ни виноватых. Вон там, среди красновеерных гербов, стоял он. Тацуя. Примерно километр выжженной земли и жухлой травы разделял их, но Саки чувствовала — он тоже смотрит на неё. Однако её уверенное, холодное намерение устранить угрозу куда-то растворилось, стоило оценить масштаб бедствия. Благо, рядом переминался с ноги на ногу Хаширама. Он уже явно заприметил своего друга на той стороне — его взгляд был прикован к фигуре Мадары. Саки решила: она будет держаться к брату так близко, как только позволит бой. Хаширама — это ходячий таран и щит одновременно. Рядом с ним шансы на выживание возрастали кратно. Переговоры закончились так же внезапно, как и начались. Отец развернулся и в несколько широких прыжков оказался рядом с ними, на ходу вырывая катану из ножен. Лицо его было искажено предвкушением. — Вперёд! — рявкнул он, и этот крик подхватили сотни глоток. Строй взорвался. Все как по команде загалдели, завыли и смертоносной лавиной бросились навстречу своему отражению в зеркале войны. Земля дрогнула под тысячами ног. Несясь в этом потоке, оглушенная топотом и собственным пульсом, Саки на ходу выключала в себе человека и настраивала себя на единственный доступный режим. Убивать. *** Словно призрачная комета, они неслись над свинцовым морем, моментально привлекая внимание разворачивающейся внизу армады. Белые ребра Сусаноо сияли маяком в грозовых сумерках, и понятие скрытности было просто отброшено. Тацуя крепче прижал к себе Итачи, который то и дело норовил выскользнуть из костяного покрова. Насколько живому подростку было неприятно обниматься с холодной мертвечиной, Тацую заботило в последнюю очередь. На палубе одного из кораблей что-то полыхнуло, и в небо рвануло огненное ядро. Тацуя лениво ушел в вираж, пропуская снаряд мимо. Второй пришлось отбить костлявым предплечьем Сусаноо, рассыпав искры. — Всё под контролем, — спокойно заверил он Итачи. Тело мальчика в его руках напряглось, готовое в любую секунду рассыпаться стаей ворон. Снаряды начали сыпаться градом, заставляя Тацую маневрировать всё агрессивнее. С каждым рывком он чувствовал, как кости Сусаноо слабеют, теряя подпитку. В тот момент, когда он выпустил больше чакры и, заложив крутое пике, попытался на скорости прорвать кольцо блокады, Сусаноо с тошнотворным хрустом врезалось в невидимую стену. Впервые за время пребывания в мёртвом теле Тацуя испытал укол паники: они влетели в барьер, структуру которого его Шаринган не смог различить на фоне воды. Кости Сусаноо мгновенно обвило чёрными чернильными узорами — те пузырились, разъедая чакру и дробя броню. Сцепив зубы, Тацуя выдавил из себя ещё больше чакры; рёбра разрослись, на мгновение сорвав оковы, а затем бледным светом растаяли в воздухе. Они начали бесконтрольно падать. Прежде чем Тацуя коснулся воды, его накрыло облако ворон, и рука Итачи мёртвой хваткой вцепилась в его плечо, замедляя падение. На подлете к воде Тацуя вырвался и жестко приземлился на бушующую поверхность. В полумиле от них хищно разворачивались корабли, а сверху небо расколола первая молния. — Патово, — сухо констатировал Тацуя. Голова слегка кружилась от резкого оттока чакры. Итачи приземлился рядом, удерживаясь на волнах. Его обычно бесстрастное лицо стало мраморно-серьезным. — Выхода нет. Я проберусь на один из кораблей и восстановлюсь там. Кружи где-то рядом, пока я… Договорить он не успел. Его ноги обвили те же самые чернильные ленты, что и в небе. Из-под воды, словно стая пираний, вырвались взрывные печати, облепляя лодыжки и ползя всё выше по телу. Точно так же они оплетали Итачи. Мангекё налился багровой кровью. Тацуя перевел фокус взгляда на соклановца: печати и чернила на теле Итачи мгновенно покрылись коркой льда и осыпались крошевом. Не теряя ни мгновения, мальчишка обернулся вороньем и взмыл в небо. Секундой позже грянул взрыв. Тацую разорвало на куски. Туловище без рук и ног отшвырнуло в сторону, и оно мертвым грузом пошло ко дну. Боли не было, была лишь ярость. Даже теряя сознание, Тацуя зажмурил один глаз и до предела раскрыл второй: вода вокруг вскипела мгновенно. Мощный поток перегретого пара, сработавший как поршень, выбросил изувеченное тело из толщи воды. В воздухе его тут же подхватил Итачи, и они, маневрируя между мачтами, влетели на палубу ближайшего корабля. Итачи скинул его в воронье гнездо, сам принял человеческую форму и выдохнул вниз гигантский огненный шар, заливая палубу и вопящих людей морем огня. Тацуя беспомощно смотрел в грозовое небо под лязг металла где-то снизу. Негодовал на себя — за самоуверенность, за недальновидность, за то, что решил, будто с мёртвым телом можно позволить себе лишнее. Как только из праха восстановились рука и нога, он, не дожидаясь полной регенерации, бросился вниз. Живым пушечным ядром он врезался в ближайшего шиноби, инерцией вышвырнув того за борт вместе с куском перил. Итачи сработал идеально: рой ворон дезориентировал нападавших, а ближайшего к Тацуе врага он загнал в гендзюцу. Тот застыл манекеном, буквально упав в подставленную руку Тацуи. Хватка на горле сомкнулась намертво. Тацуя не просто пил чакру — он рвал её из каналов жертвы, грубо, жадно, так, что излишки сиянием выплескивались наружу. К тому моменту, как тело полностью восстановилось, Тацуя уже смерчем несся по палубе. Разум не поспевал за движениями, которые по мышечной памяти делали то, что умели лучше всего — убивать. Выбив ударом ноги мачту, он перехватил Итачи и прыгнул на соседний корабль. В полете сложил печать, и судно, которое они только что покинули, превратилось в погребальный костер. В кураже бойни он пропустил момент, когда их взяли в клещи. Вместо того чтобы просто смести врагов, Тацуя метался, прикрывая Итачи — тот уже успел получить порез на руке. Одной рукой он уводил мальчика от атаки, второй отражал удары. И снова к ногам подползли знакомые чернила. Даже не оценивая степень опасности, Тацуя с силой выкинул Итачи за борт; тот в полете обернулся вороном, закружив над побоищем. Оставшись один, Тацуя покрыл себя рёбрами Сусаноо и взмахнул костлявой рукой, разбрасывая людей и обломки досок. Движение сзади он заметил слишком поздно. Легкое, быстрое, почти нежное касание к броне Сусаноо. Боковым зрением Тацуя увидел бумажную печать. Она вспыхнула, тут же раздвоилась, растроилась, начала множиться в геометрической прогрессии, закрывая собой свет. — По идее, ты должен быть знаком с этой техникой, — донесся сквозь грохот спокойный, чуть насмешливый женский голос. — «Взаимноумножающиеся взрывные печати». Второй Хокаге придумал это специально для таких мертвецов. Тацуя слышал, как враги в панике покидают корабль. А потом мир исчез в белой вспышке. Взрывы не прекращались. Они шли непрерывной цепью, один детонировал другой, создавая бесконечный цикл разрушения. Броню Сусаноо трескало и крошило, как яичную скорлупу. Тацуя вливал в неё всё, что было, пытаясь нарастить новые слои, но они не успевали формироваться. Корабль под ним просто перестал существовать — его разломило пополам, и обломки вместе с пылающим шаром из взрывов и костей начали уходить под воду. Чакра утекала с катастрофической скоростью. Сознание плыло. Если он перестанет поддерживать Сусаноо хоть на секунду, его тело разнесет в пыль, и собрать его обратно под таким прессингом уже не выйдет. А девка-то самоуверенная… И Тацуя должен был приложить абсолютно все силы — даже те, которых у него нет, — чтобы доказать ей, почему это плохо. *** Человеческая свалка. Искренне хотелось после всего этого плюнуть в лицо любому, кто заикнётся, что эта битва велась за чьи-то «высокие интересы». Здесь не было интересов — только вязкий страх и запах потрохов. Потеряв равновесие на размокшей от красной жижи земле, Саки споткнулась о труп своего же союзника. Она неуклюже перекатилась, и клинок врага, нацеленный ей в шею, с хрустом вошел в мертвое тело под ней. Сознание милосердно вырезало кусок реальности: как она выкарабкалась из-под трупа, как повалила нападавшего в грязь, как вонзила кунай ему в глазницу. Сознание вернулось рывком: она стоит на коленях, тяжело дышит, а вокруг — сотни искаженных лиц, орущих, хрипящих, вопящих от боли. Ориентиром в этом аду стал Хаширама. Словно маленькая девочка, ищущая защиты, она прыгнула ему за спину, на мгновение позволив себе позорную надежду, что брат всё сделает за неё. Но приступ слабости испарился так же быстро, как и возник. Хаширама сложил печать, и из-под груды тел взметнулись узловатые корни, бушующими зарослями кинувшись на вражеский строй. Саки, стиснув зубы, присоединилась к потоку его чакры. Она подхватила ритм, выпуская из толстых веток брата побеги поменьше, превращая поле боя в смертоносный лабиринт. Этот искусственный лес вспыхнул как спичка в тот же час. Из огненного зарева, разрезая пламя гунбаем, вылетел Мадара. Хаширама, словно притянутый магнитом, метнулся ему навстречу, и лязг их столкнувшихся клинков перекрыл даже грохот пожара. Здравый смысл, холодный и циничный, нашептывал: сейчас не до него. Саки отвернулась и кинулась на другого врага. Потом на второго. Третьего... Лица не запоминались. Все они слились в одну маску с оскаленным ртом и жаждой убийства в глазах. Всё полыхало. Густой, едкий дым забивал легкие. Располовиненное тело соседа рухнуло к её ногам, обдав горячими брызгами. После такого думать о каком-то «примирении кланов», о Конохе и прочих светлых идеалах было до смехотворного наивно. Какой-то мёртвый мальчишка в грязи… всё это казалось слишком высокой ценой за призрачное будущее. Хашираму с силой отшвырнуло назад, он кубарем покатился по земле. Саки среагировала мгновенно: серия печатей, и из земли вырвались столбы древесины, закручиваясь спиралью и сжимая наступающего Мадару в кокон. Но поток огня изнутри разорвал клетку в щепки. Мадара вырвался, горящий и яростный, и снова столкнулся с Хаширамой. А затем она увидела его. На небольшой равнине, очищенной от тел её техниками, стоял Тацуя. Кровь, сажа, грязь на лице, и эти проклятые красные глаза, вращающиеся в безумном ритме. Весь его вид олицетворял ту самую концентрированную враждебность, которую Саки чувствовала к нему кожей. Она кинулась первой. С одной стороны — замах катаной, с другой — веер острых кольев, летящих ему в бок. Тацуя с каким-то брезгливым нежеланием шагнул навстречу. Он разрубил корни одним движением и со скрежетом встретил её выпад своим клинком. Они замерли, давя друг на друга всем весом тела. — Против этих глаз ты двигаешься слишком медленно, — прошептал Тацуя ей на ухо. — Тц, к чему этот пафос? — огрызнулась Саки, резко наклоняя корпус и рубя снова. Металл сталкивался с бешеной частотой. В их смертельный танец вдруг ворвался какой-то мальчишка Учиха, нарушив ритм боя. Саки, не глядя, отбросила Тацую корнями в сторону и с остервенением кинулась на новую помеху. Замах её клинка с молниеносным рвением пресек вернувшийся Тацуя. Он защищал мелкого и восстановил прежний ритм, в котором Саки начала заметно сдавать позиции. Отпрыгнув назад, подальше от формирующегося в груди Тацуи огненного шара, она выпустила навстречу миниатюрный лес. Деревья трещали, сгорая в его стихии, но это дало ей секунды. Закончив сложную печать, она заставила уцелевшие корни расцвести огромными бутонами. Цветы раскрылись с влажным чмоканьем, выбросив в воздух облака густой желтой пыльцы. Ядовитая завеса разделила их. Это позволило Саки переключиться на соседний бой: она подбежала к Мадаре со спины и туго сковала его корнями, утратившего бдительность на Хашираму. Саки изо всех сил сдавливала ладони, глядя на корчащегося Мадару, но в этот момент ей пришлось резко пригнуться — чужая катана едва не снесла ей голову. Тацуя, разгадав её намерения, прессовал с удвоенной силой. Он пытался поймать её взгляд, но она старательно избегала зрительного контакта. Катана просвистела в опасной близости, оставив на её щеке жгучий порез. Саки зашипела. И опять этот мальчишка замаячил перед глазами. Неумело, но старательно он махал катаной, которая была ему явно не по размеру. Саки это взбесило. Серией печатей она заставила землю содрогнуться — из почвы вырвался деревянный дракон. Словно змея, он удлинился и бросился на Тацую, буквально втаптывая того в грязь. Не церемонясь, Саки подскочила к мальчишке. Она почти лениво пропустила его неумелый взмах, встречным ударом выбила меч из его маленьких рук, а затем коротким ударом ноги откинула его к груде обломков. Саки не задержала на нем взгляда ни на секунду. Она обернулась искать Тацую, но их импровизированную арену уже заполонила волна из врагов и союзников. Хаос окончательно поглотил остатки логики. Снова она словно впала в кому, махая катаной просто потому, что тело помнило, как это делается. Удобная защитная реакция — не осознавать ужас, творящийся собственными руками. Прошёл час, а может, вечность. Сквозь кровавую дымку она снова заприметила Тацую. Он стоял в центре котловины, созданной техниками. Вокруг него всё ещё кипела битва, но он замер, понурив голову. Ей было плевать на его состояние. Она уже сорвалась с места, чтобы закончить начатое, как внезапная тень возникла рядом и железной хваткой вцепилась ей в плечо. Саки приготовилась распрощаться с жизнью, решив, что проглядела врага, но её просто удержали на месте. — Я бы не советовал, — жёстко бросил Наоки, усиливая давление на плечо. — Он только что потерял брата. В голове Саки со скрипом провернулись шестерёнки. Она оторопело отшатнулась. Наоки тут же исчез из поля зрения, растворившись в дыму. Саки кинула в сторону неподвижного Тацуи последний, долгий взгляд. Холод пробежал по спине. Развернувшись она ринулась дальше в месиво. *** Море вскипело. Из бурлящей морской бездны в самое небо полоснуло ослепительно-белое зарево. Вода расступилась, выпуская наружу исполинские призрачные руки. Костлявые пальцы, размером с корабельные мачты, нашли опору на палубах кружащих рядом судов, сминая дерево и сталь в труху. Сквозь толщу воды поднялся гигантский череп, а следом — ребра и позвоночник. Призрачная плоть с оглушающим гулом облепила костяк, смыкаясь сверху громоздкими, непробиваемыми доспехами. Завершенное Сусаноо встало в полный рост, возвышаясь над флотом подобно разгневанному божеству. За его спиной с тяжелым, давящим порывом ветра раскрылись крылья, разогнав тучи и шторм. Над гигантским плечом разнеслось пронзительное карканье, и внутри алмаза во лбу аватара из вихря перьев соткался Итачи. Он не задавал вопросов. Оценив состояние предка, с лица которого уже хлопьями осыпался прах, обнажая пустоту, Итачи просто положил руку ему на спину. Чакра хлынула потоком, удерживая распадающееся тело Тацуи хотя бы в сознании. Для Сусаноо ответный обстрел флота казался лишь досадной муравьиной возней. Гигант лениво нагнулся и перехватил ближайший фрегат: одна рука сжала корму, вторая — мачту. С оглушительным, на много миль разнесшимся треском Тацуя выломал судно под неестественным углом. Этот бесформенный ком щепок, парусины и человеческого мяса он вскинул над собой и швырнул в другой разворачивающийся корабль, снося в ледяную воду всех, кто еще пытался сопротивляться. Под металлический хруст суставов чакровый колосс двинулся вперед. В его руках начало формироваться лезвие из чистой чакры. Широкий, небрежный взмах — и корабли делились надвое; те же, кого не достало лезвие, взлетали в воздух от поднявшейся волны и летели в пучину вверх килем. — Достаточно, — с тяжелым нажимом произнес Итачи. Тацуя проводил уплывающих багровым взглядом Мангекё, явно намереваясь догнать и вытравить до последнего человека, но силы окончательно покинули его. С громким, усталым выдохом Сусаноо начало таять в воздухе. Тацуя, чувствуя, как сознание гаснет, больше не пытался контролировать тело. Он просто закрыл глаза, полностью доверяясь рукам соклановца. *** Спустя несколько часов битва достигла того пика, когда истощение становится сильнее ненависти. Люди были измотаны настолько, что строй окончательно развалился, и остатки отрядов просто начали растворяться в сумерках, кто куда. Для тех, кто ещё мог держаться на ногах, начался этап преследования — и эта незавидная доля выпала Саки. Ноги несли её сами, пепелище осталось далеко позади. Она забрела в нетронутый лес, мчась по едва заметным следам отступающих Учих. Взгляд мутился, каждый шаг отдавался во всём теле желанием просто рухнуть в траву и больше не подниматься. Рана сбоку, наспех прижжённая чакрой, пульсировала тупой болью. Саки бежала сквозь темнеющую чащу уже без какой-либо цели, скорее по инерции, не надеясь никого найти. Вылетев на небольшую поляну, она замерла. Зрение не сразу сфокусировалось на двух фигурах: Мадара поддерживал Изуну, который волочил окровавленную ногу. На лице будущего легендарного Учихи застыла гримаса, в которой ярость смешалась с животным страхом за брата. У Саки встал ком в горле. Сердце забилось в рваном ритме, быстрее допустимого предела. Это был момент истины. История могла измениться здесь и сейчас. Как только Мадара перехватил Изуну поудобнее, собираясь рвануть дальше, Саки на выдохе сомкнула ладони. Силуэты Учих внезапно растворились в тени деревьев, а Саки обволокло что-то обжигающе-чёрное. Оно живым жгутом обвило её руки, перекинулось на туловище и голову, впиваясь в кожу с противоестественной жадностью. Ослепшая, лишенная возможности кричать, она повалилась на землю и начала кататься, сдирая ногти и кожу, пытаясь скинуть с себя эту дрянь. Но тьма казалась вездесущей. Она проникала внутрь, забивая нос и горло, и сопровождалась звуком — отвратительным, ехидным, неразборчивым шепотом прямо внутри черепной коробки. Хотелось кричать — уже не от боли, а от первобытного, хтонического ужаса. Это нечто убивало медленно, со смаком. Физическая боль меркла перед психическим насилием, что казалось хуже смерти, и знала она это не по наслышке. Её беззвучное скуление прервал внезапный, неистовый жар огня. Чернота сползла с неё, отпрянув от пламени. Саки жадно, со всхлипом вдохнула воздух, закашлялась, выплевывая слизь, и, не искушая судьбу, попыталась отползти. Тацуя стоял над ней, выжигая пространство потоками пламени, буквально загоняя тварь в расщелину в земле. Не давая ей ускользнуть, он тут же использовал Дотон, вздымая пласт земли и выбрасывая сгусток наружу. — Не спи! — оглушающе рявкнул он. Саки дернулась, как от удара током. Онемевшие руки рефлекторно сложили печать. Корни деревьев вырвались из земли, создавая плотную клетку вокруг эластично мечущейся кляксы. Как только древесина сомкнулась, не давая твари растечься, Тацуя подскочил вплотную. Он развернул свиток, и из пергамента выстрелила вязь фуиндзюцу, черной паутиной накрывая ловушку. В последний момент черная масса взорвалась брызгами, и запечатывающая вязь схватила пустоту. Они могли только бессильно наблюдать, как черные капли мгновенно впитываются в землю, исчезая без следа. Наступила мертвая, звонкая тишина. Перегрузка дала о себе знать: голову Саки прострелило болью, тело отказало, и она сползла по стволу дерева, хватая ртом воздух. Тацуя в ярости отшвырнул бесполезный свиток в кусты и начал мерить шагами поляну, грязно выругиваясь. Саки смотрела на него со странной смесью чувств: страх, стыд и… горькая благодарность. — Это был Черный Зецу? — осмелилась она нарушить тишину. Тацуя резко, всем корпусом повернулся к ней. В его глазах было столько ненависти, словно она была самым бесячим раздражителем во вселенной. Саки невольно поежилась. — Не знаю, — буркнул он и шагнул к ней. Саки вжалась в кору, стараясь не дышать, но он лишь сунул руку в карман, вытащил помятый, грязный клочок бумаги и сунул ей под нос. — Читай. Она приняла листок дрожащими пальцами, и глаза её расширились, когда в глаза бросился английский текст. — Кто это написал? — спросила Саки, с трудом возвращая самообладание. — Просто переведи, — отрезал он и устало привалился к соседнему дереву, сползая вниз. Сил у него тоже не осталось. Со вздохом Саки пробежалась глазами по тексту. Память прошлой жизни подкидывала слова, складывая их в жуткий смысл. — «Черный Зецу знает о нас всё, вопрос только — откуда», — начала она читать вслух, хриплым голосом. — «Если вы читаете это и ещё живы, значит, скорее всего, у него на вас есть планы. Или вы пока просто не путаетесь под ногами. Я мало что знаю… умираю бездарно, истекая кровью в какой-то дыре. Уверен, если другие попаданцы тоже в скором времени скончаются, они догадаются оставить предсмертные записки вам, потомкам». Она сглотнула и продолжила, чувствуя, как холодеет затылок: — «Кто-то из попаданцев воссоздал Риннеган, где он — мы пока не нашли. Живите с этим. И живите долго. А меня уже в сон клонит. Бывайте» Саки опустила руку с листком. — Что это за хрень? Где ты это достал? — Твоё дело было только перевести, — холодно отрезал Тацуя, вырывая листок у неё из рук. — Вали отсюда, пока другие тебя не нашли. — Эй, погоди! — Саки попыталась встать, но бессильно повалилась обратно, глядя в уходящую спину. — Учиха, стой! *** — Видишь ли, Итачи, — протянул Тацуя, валяясь на жухлой траве и беззаботно закинув руки за голову. — Когда в мужчине есть двойное дно и глубина, которую не промерить с первого взгляда, женщина неизбежно начинает тонуть в любопытстве. Это закон природы. — К чему это? — глухо спросил Итачи. Он сидел рядом, привалившись спиной к стволу, бледный до синевы и изможденный непрерывной передачей чакры. — Ну, вдруг тебе пригодится этот совет, когда решишь окончательно охмурить ту девчонку. Мисаки, кажется? — Разве ситуация не обратная? — холодно парировал Итачи, даже не открывая глаз. — Это у неё были от меня тайны, а не наоборот. — И что? — Тацуя скосил на него веселый взгляд. — Это хоть как-то отбило у тебя желание разобраться в ней? В ответ донеслось нечто среднее между раздраженным фырканьем и глубоким вздохом. Не удостоив предка дальнейшими объяснениями, Итачи поднялся и бесшумно скрылся в лесной чаще. Тацуя лишь довольно прикрыл глаза, подставляя лицо слабому ветру. По крайней мере, в одном он был уверен: сколько бы веков ни прошло, Шаринган давал власть над миром, но не давал ни малейшего понимания того, как устроены женщины.