Ты ничья, и я буду ничей…

Видя, её рядом со Смирновым в цикличных попытках вызвать ревность Щукина — ему лишь посильнее хочется стиснуть в объятиях какую-нибудь очередную, лишь бы Касаткина была по близости. Но, Андрей прекрасно знает, что ей глубоко в параллели плевать на него и на всё, что с ним связано. Касаткина самовлюбленная дура. И последнее он выплевывает ей в лицо при каждом удобном мгновении. Уезжает со Смирновым? — Дура. Ловит ревнивый проблеск в чистых глазах Щукина? — Дура. Пытается вернуть идеального ангела — Егора? — ответ остается неизменным. У Марины глаза не такие. Они очень яркие, живые в них всегда плескается баррикада чувств. У неё даже улыбки никогда и не было, а лишь излюбленный оскал стервы. У Марины ни сердце, а глыба в которой ему нет места. Ещё Касаткина, в отличии от всего мира. Никогда не будет жалеть его услужливым враньем, она стерва, такие не жалеют. У неё маникюр, ногти кроваво-красные — цвета Бордо, того что они когда-то делили на двоих. Ими она изящно проводит в конце всех своих триумфов, признавая насколько же… дура. Марина ничья — это утверждение, аксиома, факт — выбери понравившееся и обведи в кружок. Когда-то ей катастрофически сложно было быть преданной и любимой лишь одним Щукиным. Скука, то что их связывало. Ретрит, получше наркозависимости. Сейчас смотреть на её жалкие потуги вернуть пылкую любовь — жалко. Её хотелось пожалеть. Но такие не жалеют, да и таких не жалеют. Высокий каблук, не кричащая косметика, а подчеркивающая какая она совершенно не его. У неё вечно закрученные, кудрявые локоны, которые с годами становятся все более прекрасными, не идеальными, и Андрей обожал их накручивать на палец, притягивая её к себе ближе. Марина не Яна, ей бы и не вздумалось ждать, когда один-единственный нагуляется и завоюет её сердце вновь, чтобы до конца быть преданным и верным. От выбранных формулировок Кисляк давится. И, Кисляк сам себя боится, когда вместо того, чтобы что-то съязвить. Он просто хочет её обнять. В её карих очень красивых глазах плескается боль и одиночество. И, Касаткина периодически выдавливает жалкое подобие улыбки, когда Андрей смотрит на неё так… Только идеал подобный ангелу — Самойлова скоро выходит замуж за ревнивого и горячего… Кострова. Что ж, но Андрей уверен, если бы он хотел быть с ней, то был бы. И, никто не был бы преградой. С Яной — просто и однозначно. С Мариной…

***

[00.10] Спишь?

[01.10]

А должна?

[01.12] Не знаю, ты вообще как? По количеству прошедших нескольких минут и высвечивающего «печатает» — он понимает, что Касаткиной хреново. Если бы она хотела его послать, сделала бы уже после первого сообщения, хотела бы его добавить в чёрный список — после второго, а когда наклевывается третье, то тут уже квалификации Кисляка не хватает.

[01.17]

Варианты ответа, есть?

После сообщение окрашивается в две галочки и на телефон раздается новое оповещение «Нормально».

***

Она уезжает навсегда, а он даже не смеет ей сказать «люблю», «останься». Когда-то она сказала, что у него гордости больше, чем он может себе позволить. Она была права… И по праву эта единственная женщина девушка, которой он позволяет видеть себя таким какой он есть. Марина возвращается тогда, когда Андрей её не видит, но еще прекрасно слышит, а еще лучше он чувствует шлейф её духов. Он зачем-то после героической победы решил забрести в местный бар и заступился за честь какой-то девушки в положении. — Марина? — она молча входит в дверь палаты и затворяет её за собой, усаживаясь на рядом стоящий стул. — А я еще ничего не сказала. — Я по цокоту каблуков. — ухмыляется и расплывается в искренней за последние две недели «лежания здесь» улыбке. — Неужели запомнил? — Касаткина слегка прищуривается и понимает, что напрасно — он ни черта не видит! — Такое не забывают, у меня мигрень от этого начала развиваться и… — Марина закатывает глаза и учтиво-резко накрывает его губы ладонью. И вместо тысячи ненужных, никчемных фраз просто держит его руку мертво-нежной хваткой и проводит по его волосам свободной ладонью. — Марин… — в ответ он получает неразделенное мычание. — обними меня. Вместо ехидных и колких фраз, которые по её мнению сейчас окончательно его убьют — она вместо этого скидывает туфли и ложится рядом. Она не хочет спрашивать «зачем?», «почему?», или лезть с притворной заботой. Марина знает — Андрей больше всего боится быть слабым или уязвимым. Она и не знает — почему сорвалась с генеральной репетиции перед масштабным соревнованием в роли хореографа. И, делает вид, что совершенно не догадывается, благодаря кому она получала ключевую роль хореографа в Москве. Но, она совершенно-точно знает, если он попросит сегодня хоть весь день быть с ним, то она беспрекословно это сделает. Почему? Это уже не столь важно. Он прижимается к ней, пожалуй, впервые так обыкновенно и в диком желании почувствовать себя её. А вот кем её — совсем неважно.

***

Марина не циничная стерва, совсем нет. Циничные стервы не остаются рядом с теми, кто на всю жизнь может остаться инвалидом. Они не готовят шарлотку на протяжении трех часов, а после появлении запаха гари не говорят «Давай, сегодня воспользуемся технологиями двадцать первого века и просто закажем». Когда он вновь видит весь белый свет, он понимает насколько Касаткина прекрасна и совершенно не идеальна. Он продолжает играть в хоккей и без ограничений. Абсолютное исцеление… Он переезжает к ней и основательно базируется в периметре её квартиры. Не забыв купить какие-то совершенно дурацкие, милые тапочки. Почетно занять целую полочку в ванной. Заполнив половину пустующего шкафа своими вещами, и, конечно же, бросив клюшку и спортивную сумку куда душе угодно и позже переставив под проклятия споткнувшейся Марины. Андрей не спрашивал разрешения. Просто приехал и просто остался. За что пришлось купить липкие ролики и трепетно счищать её волосы со своих футболок. Но он даёт зарок, клятву, обет, что у него никогда ни при каких обстоятельствах не будет детей, но видя странный взгляд Касаткиной, который она бросает на сына новоиспеченной семейной ячейки, сотканной из Яны и Кострова. Кисляк не упускает возможности хотя бы тут стать крестным, на что Костёр отвечает легким кивком головы и широкой улыбкой, а Марина до жути боится даже спросить «не хочет ли Кисляк стать отцом не крестным?» Не понимая, что хуже — отказ или согласие? — Марин, я люблю тебя. — он утыкается носом в её шею, вдыхая самый любимый запах. Касаткина, пожалуй, впервые расплывается в такой настоящей улыбке. Оттого она целует его в губы, улыбаясь. Меняет бордовый оттенок на телесные цвета, когда делает маникюр. Всё также закручивает волосы и периодически, забрасывая ноги на лакированный бардочок новой машины Андрея, царапает каблуком. И, все чаще старается произносить совершенно не приторное «люблю», которое не оседает вязко на кончике языка. Смотря на ободок на безымянном пальце, она абсолютно убеждается, что даже если фамилия в паспорте осталась её, то она принадлежит Кисляку. И, она знает, какой бы глобальный ужас не случился, тайфуном сносящий все на своём пути, то Андрей — единственный, кто будет рядом всегда…