Морок заточения

Феи — существа тонкие и обманчиво изящные. При росте всего 140–150 см они кажутся хрупкими, почти невесомыми. Их движения бесшумны, будто скользят по воздуху. Однако под внешней грацией скрывается чуждая человеку природа. Их кожа способна к биолюминесценции — слабое, холодное свечение, больше напоминающее тление. Оно служит не только для общения, но и как предупреждение: приближение феи редко бывает безопасным. Физиология фей уникальна: их кровь обладает ускоренной регенерацией, позволяя им не только исцеляться самим, но и вмешиваться в биохимические процессы других существ. Их «целительство» часто описывают как болезненное очищение — сны, вызванные их прикосновением, бывают мучительны. Магические способности фей сосредоточены на контроле над психикой и телом: они вызывают принудительный сон, стирают тревожные воспоминания или, наоборот, пробуждают подавленные страхи. Некоторые феи используют лёгкий гипноз не только для защиты, но и как инструмент подчинения. В дикой среде это часто становится условием выживания. При внешнем безразличии феи внимательны до болезненности: их склонность к паранойе делает их крайне опасными при ощущении угрозы. Попытки подчинить их почти всегда приводят к психической атаке, а иногда — к молниеносному и иррациональному насилию. Их общество напоминает разбитые ячейки — небольшие, тесно связанные группы, в которых понятие «индивидуальности» размыто. Эмоции между ними подавлены, заменены интуитивной связью. Что особенно пугает — феями не рождаются. Это превращение. Дети, брошенные в лесах — обычно из-за нищеты, войны или страха — проходят через состояние, близкое к клинической смерти. Те, кто выживает, подвергаются трансформации, утрачивая не только воспоминания, но и прежнюю идентичность. Их разум очищается, заменяется новой сущностью, служащей исключительно целям выживания и симбиоза с природой. Иногда в этих созданиях вспыхивают призрачные образы прошлого — крики, лица, имена, но они быстро исчезают, оставляя за собой пустоту. Феи слышат лес. Не метафорически — они действительно распознают звуки и ритмы природы как язык, как команду. Голоса духов направляют их, нередко приказывая — отступить, убить, объединиться. Эта связь делает их идеальными выжившими, но не свободными. Они не принадлежат себе. Их разум — лишь часть более древней воли.

***

— Даинн, ты уверен в этом? — голос Дерека дрогнул, и пальцы его забарабанили по столешнице в неровном, нервном ритме, словно сердце пыталось вырваться наружу. Принц склонился над картой, взгляд скользил по моим пометкам, задерживаясь на каждом значке, словно он пытался просчитать всё наперёд. — Думаю, да. Мы не можем упустить такую возможность. — Возможность? — Дерек хмуро сощурился. — Мне кажется, от её продажи будет больше пользы. Я не уверен, что твой план принесёт хоть какой-то результат. — К сожалению, — я выдохнул медленно, чтобы не сорваться, — пока я не могу её продать. Я слишком глубоко погрузился в изучение этих тварей. И, боюсь, именно она может оказаться полезной. Если всё получится, мои люди перестанут умирать. — Что случилось? — Дерек шагнул ближе, его глаза изучали моё лицо, пытаясь уловить правду между словами. Перед глазами тут же встали картины: изломанные тела, изуродованные лица, раненые, чьи крики застряли в памяти навсегда. Мёртвые, которых мы не успели спасти. Те, кто вернулся калеками. Горечь, злость, бессилие — всё поднялось разом, обжигая изнутри. — На болотах новая угроза, — произнёс я глухо. — Они размножаются слишком быстро. И, как оказалось, с лёгкостью проходят сквозь барьер. — Ты уверен? — Дерек поднял бровь, но в его голосе сквозило неверие, смешанное с тревогой. — Да. Густав пытался проследить за ними… — я сжал кулаки. — Но одна из тварей изуродовала его так, что… я едва узнал его лицо. — С ним всё в порядке? — Дерек приблизился ещё, его беспокойство стало почти ощутимым. — Он бредит, — тихо ответил я, глядя в пол. — Мы испробовали всё: травы, зелья. Но болезнь прогрессирует. Поэтому я хочу использовать крылатую. Если писания не лгут, феи способны к быстрой регенерации. Может, мы сможем перенести это свойство на человека. Это мой последний шанс. — Я помню твою теорию, — Дерек устало провёл рукой по лицу. — Но на практике это может провалиться. — Знаю, — кивнул я. — Но что мне остаётся? Рвать крылья и продавать их на чёрном рынке — проще, но бесполезно. Феи… Их не видели десятилетиями. Говорят, их почти не осталось, но на чёрном рынке до сих пор можно найти пыльцу с их крыльев. Значит, кто-то их ловит. Кровь же никому не нужна — никто не знает, как её использовать. — Надеюсь, всё получится, — Дерек тяжело вздохнул, и плечи его опустились. Взгляд стал пустым, будто он уже видел исход, который мне бы не понравился. — Ты поникший. Что-то тревожит? — Немного, — он замялся, затем сказал тише, как будто боялся, что его подслушают: — Мой отец ведёт себя странно. — В каком смысле? — Недавно… — он отвёл взгляд. — У меня случился приступ. В голове зазвучал голос. Он разрывал меня изнутри. Я глох от него. Не мог понять слов. Только обрывки… и шипение. — Ты понял хоть что-то? — Нет. Ни единого ясного слова. — Что говорит чернокнижник? — Я ему не говорил, — быстро бросил Дерек, и взгляд его метнулся к двери. — Почему? — Отец приставил ко мне охрану. Каждый шаг под надзором. Он думает, что я схожу с ума. Если узнает, что я встречаюсь с ним… — Дерек стиснул зубы, — его повесят. Он замолчал, затем тихо добавил, почти умоляя: — Даинн… могу я попросить об одолжении? — Говори. — Передай ему, что я слышал этот голос. Что он заговорил со мной… и это было не во сне.

***

Заметки Даинна Грисволда. Ни одна из составленных формул не дала удовлетворительного результата. За последние трое суток я испробовал тринадцать вариаций дозировок, начиная от трёх и заканчивая двенадцатью каплями крови, смешанных с настойкой фениксового корня и солями эфирита. Температурные режимы варьировались от семидесяти пяти до ста десяти градусов по шкале Гельмера, менялась последовательность ввода аддитивов и катализаторов, но во всех случаях результат оказался нулевым. Вместо ожидаемого восстановления тканей происходила частичная коагуляция, сопровождавшаяся выпадением плотного осадка с едким, сернистым запахом. Я начинаю подозревать, что причина кроется не в методе, а в самом субстрате. Либо кровь объекта изначально дефектна и содержит следы инверсной манной фракции — характерный признак старых магических повреждений или врождённого сбоя, либо дело в несовместимости белкового профиля с человеческой моделью формулы. У крылатых, возможно, присутствует гликопротеиновый барьер в плазме, который блокирует связывание реагентов. Не исключаю и порчу исходного материала: объект мог подвергаться воздействию висельного тумана или споровых миазмов, что парализуют ферментативные цепи. На подопытных результаты катастрофичны: у двенадцатого, пятнадцатого и шестнадцатого экземпляров наблюдалась прогрессирующая декомпозиция тканей на двадцать восемь–тридцать четыре процента в течение шести часов после введения. Вскоре появлялось характерное кровяное вспенивание с образованием густой, почти чёрной пены по краям ран, а затем резкое падение температуры тела ниже двадцати градусов Гельмера, сопровождавшееся судорогами и остановкой дыхания. Эти явления указывают либо на мгновенный отторг реагента, либо на обратный химико-магический импульс, разрушающий жизненные структуры. В дальнейшем придётся попытаться разрушить предполагаемый гликопротеиновый барьер с помощью масляного настоя чёрной аконитовой эссенции, а также проверить наличие чужеродных резонансных следов в костном мозге объекта. Возможно, стоит провести реакцию с парышевым дистиллятом при давлении свыше трёх атмосфер — это может вскрыть скрытые фазы реагентов, недоступные при обычных условиях. Однако всё больше склоняюсь к выводу, что кровь сама по себе не является носителем регенеративного импульса. Вероятно, нужно исследовать целые ткани или органы, в которых этот импульс фиксирован природой. Если же повреждение заложено в теле объекта с момента его обращения, то формулы, какие бы сложные они ни были, не смогут восполнить утрату.

***

— Как обстоят дела? — спросил Дерек, удобно устроившись в мягком кресле. — Пока не очень хорошо, — ответил Даинн, с трудом сдерживая гнев. — Почему? Что не так? — Её кровь не приносит никакой пользы, — с отвращением произнёс Даинн, не отрывая взгляда от страницы в книге, лежавшей перед ним на столе. — От неё нет никакого толку! — А что собираешься делать, если результата так и не появится? — Ещё пару попыток, и я отдам её на корм собакам! — закричал Даинн, его терпение лопнуло. — Мне надоело это безумие!

***

Голова раскалывается — боль давит изнутри, как будто череп пытаются разломить на две половины. Мысли сбиваются, путаются, свиваются в тугой, вязкий клубок, и всё — всё, проклятье, — возвращается к ней. К этой крылатой. К этой… твари. Я знаю. Нет — я прекрасно понимаю: она не упустит ни единого шанса. Любого! Рванёт вперёд, вцепится в горло, соврёт, укусит, растопчет, — лишь бы вырваться, лишь бы ударить первым. Я готов. Я должен быть готов. Всегда. Но её поведение… оно срывает мне опору. Оно не вписывается в привычные схемы. Оно… пугает. Каждый день, каждый час её присутствие в замке оставляет во мне липкий осадок — отвращение, перемешанное с чем-то другим. Непонятным. Ненужным. Непростительным. Я не верю ей. Не могу. Это не может быть правдой. Я не мальчишка и не дурак. Я сын своего отца. И мне в кровь вбили — доверие убивает. Но… Но впервые за всю мою жизнь кто-то подошёл ко мне сам. Не ради сделки, не ради выгоды — просто… подошёл. Прикоснулся. Осторожно. Словно… ласково. Пронзительно. Не жест доброты — нет! Ловушка. Хитрость. Я знаю это. Я видел такие приёмы сотни раз. Знаю… и всё равно — Проклятье! Она мне нужна. Только кровь. Только ради неё. И больше ни ради чего. Всё. Точка. Как только она перестанет быть полезной — я выкину её, как сломанную куклу. Даже не продам. Пусть катится обратно в свой лес, в своё гнездо. Я даже не стану искать это место. Лишь бы не видеть её снова. Ни взгляда, ни дыхания, ни тени. Дрянь. Крылатая дрянь. Что-то сжимается внутри — остро, как укол иглы. Сердце бьётся часто, глухо, как зверь, врезающийся в стены клетки. Перед глазами — её силуэт. Хрупкий. Стеснительный. До смешного аккуратный. Слишком правильный, чтобы быть настоящим. Щелчок. Удар. Сильный. Это я ударил себя. Чтобы выбить её из головы. Скоро приём. Люди. Музыка. Запах вина и политики. Там я найду союзника — выгоду, расчёт, порядок. Там я буду говорить цифрами, не эмоциями. А эта тварь… пусть делает, что хочет. Пусть лжёт, соблазняет, строит глазки. Мне даже… мерзко признавать… но есть что-то почти красивое в том, как она пытается проникнуть под мою кожу. Гадко. Изворотливо. Почти… изящно.

***

— Виктор, — мягко начал я, глядя на мужчину, сидящего напротив. — Я не совсем понимаю, что именно вы имеете в виду. Он выдержал паузу. В свете камина черты его лица казались особенно грубыми: будто выточены из дерева неумелой рукой. Крупный, с широкими плечами, суровым взглядом и тяжёлой челюстью, он напоминал старого воина, который слишком долго жил в мире, но так и не разучился ждать удара. В его глазах читалось нечто большее, чем усталость — там была тревога, почти отчаяние, смешанное с упрямством человека, который слишком многое потерял, чтобы отступать. — Не стану юлить, — проговорил он с тихим надрывом. — Ты мне нравишься. Как человек, как лорд. — Он на секунду прикусил нижнюю губу, будто сдерживая порыв сказать больше, чем нужно. — Слухи, что о тебе ходят, неприятные, да. Но с каждым годом я всё больше понимаю: чем больше сплетен вокруг человека, тем он интереснее. Сильнее. Необычнее. Те, кто пугает других, обычно — лучшие союзники. Он внимательно смотрел на меня, и я поймал себя на том, что хочу отвести взгляд. Но не стал. Было бы глупо проявить слабость. — А вы мастер заходить издалека, — произнёс я с лёгкой усмешкой. — Ещё и с такой лестью. — Скоро приём. Смотрины. Я благодарен тебе за то, что ты позволил провести их в твоём замке. — Не обольщайтесь. Это не из благородства. Он кивнул, будто ожидал такой ответ. — Я в курсе твоих… трудностей. Но, по словам моих людей, ты не так уж и нуждаешься. Говорят, армия твоя растёт, земли плодородны, а крестьяне поют тебе хвалу. Мол, справедливый ты и щедрый лорд. Удивительно, как быстро меняется ветер. Он знал, куда бить. Прямо по моей репутации, по тому, что я пытался скрыть: что мне больше не нужно подстраиваться под чужие игры. Что я больше не тот. — И к чему вы клоните? — Я бы хотел, чтобы некоторые знатные господа, приехавшие сюда, не мешали моим планам. Особенно — не мешали счастью моей дочери. Вот оно. Наконец-то ближе к истине. — Вы говорите загадками. Виктор устало провёл рукой по лицу. Казалось, он борется с собой — решая, стоит ли говорить дальше. — У меня две дочери. Обе ещё совсем юные. И, к несчастью, моя жена… — он поморщился, словно от боли. — Моя жена не способна ни на материнство, ни на верность. А я… я больше не хочу заниматься всем этим. Жизнь уходит. А её любовник уже подбирается к моему креслу. Готовится забрать всё — и её, и земли, и даже моё имя. Я впервые увидел в нём не только раздражение, но страх. Не за себя. За наследие. За смысл. Я взглянул на него с новым вниманием. Он был не просто озлобленным стариком, как я думал. Нет. Это был человек, которого от обрыва отделяло всего одно решение. — Так вы хотите переписать все земли на моё имя? — Да. Я был близок с твоим отцом. Мы доверяли друг другу. А теперь — всё иначе. Я бы всё отдал своему бастарду, если бы тот был жив… — его голос дрогнул. — Но судьба распорядилась по-другому. Я кивнул сдержанно. — Сочувствую. — А я… не хочу, чтобы всё, что я строил, досталось этой шкуре и её ублюдку. Они убьют меня. Рано или поздно. Отравят, перережут горло — какая разница? А потом она объявит помолвку с… Он осёкся. Имя так и не прозвучало. Возможно, это имя я бы знал. Возможно, оно уже было где-то рядом. — То есть вы хотите, чтобы я женился на вашей дочери и унаследовал всё? — Да. Лучше ты, чем они. Ты можешь быть кем угодно, хоть демоном — но ты не предатель. Не выродок. А они… — он сжал кулак, — они жрут всё, что я любил. Я молчал. Внутри боролись сомнения и любопытство. Почему именно я? Почему такая спешка? Что он скрывает? — В таком случае, они могут попытаться убить и меня, — заметил я. — Они тебя боятся, — ответил он. — Шэрил считает тебя проклятым. Она не решится. Суеверна до идиотизма. А он… он труслив. Он только при ней герой. Без неё он ничтожество. — Ваша дочь… Она знает о ваших планах? — Нет. И не узнает до смотров. Я не хочу, чтобы кто-то вроде Бэктворда или Люнтона успел предложить тебе свою дочь. Да, у тебя дурная слава, но твои богатства — не миф. И каждый отец захочет выдать свою девочку подороже.

***

Уснуть было почти невозможно. Тело то бросало в жар, то знобило до ломоты в костях. До рассвета оставалось ещё несколько часов, но я уже знал — сегодня мне не удастся погрузиться в безболезненную тьму снов. Мысли кружили, как стая хищных птиц, возвращая меня к одному и тому же — залы, полные знатных лордов и их разукрашенных дочерей, блеск украшений, притворные улыбки, косые взгляды. Мерзость. Театральная, выверенная до жеста и слова, мерзость. Но вовсе не эти идиотские смотрины держали меня в напряжении. Я ждал выставку. Однажды я уже был там, лишь в роли зрителя, — теперь же предстояло стать участником. Мысль о том, что я смогу выиграть и заработать, жгла сильнее любого жара. Терпеть оставалось недолго. После пожара и набега на поместье Вэйтон никто больше не решался собирать новую коллекцию. Слово короля было законом, а после показательной казни, сопровождавшейся медленными, чудовищными пытками на главной площади, мало кто хотел повторить путь Вильгейма. Но Общество «Морториум Живых Диковин» — другое дело. Там я смогу привести свою крылатую тварь и получить не только драгоценную кровь с её чудесной регенерацией, но и внушительную сумму золота. Оставалось лишь одно — прижать её так, чтобы каждое слово рвалось из горла с хрипом, чтобы она выдала, где прячутся её сородичи. Найти их гнездо раньше всех. И забрать их кровь. Всю. До последней капли. Только себе. Перед глазами вновь вспыхнул её образ. Она не была частью плана. Она была помехой. Но, чёрт побери, полезной помехой. Король, ослеплённый своей безумной жаждой — вырезать всех лесных тварей, сжечь ведьм, стереть магию с лица земли — превратил жизнь в непрерывный кошмар. Раньше эти крылатые твари были выгодны — бесплатная рабочая сила. Сейчас же их гонят, убивают, не щадят никого. Держать её у себя — это приговор. Но она слишком ценна. Слишком. Её кровь — ключ к эликсирам. Если бы не это… я бы раздавил её череп, не задумываясь. Проклятье… Её образ вновь пронзил мой мозг. Хрупкая. Лёгкая. Маленькая. Как игрушка, что можно сломать в руках одним движением. Я видел, как легко было бы пережать ей горло, услышать хруст костей, почувствовать, как она обмякла бы. Её движения, её странные привычки… отвратительны. Или это у них инстинкт? Животная потребность в прикосновении? Может, её ломает и в этом смысле… любопытно. Но глупо. Если она и вправду призналась в чувствах — значит, она либо идиотка, либо мастер лжи. А всё равно… её слова жрут меня изнутри. Они крутятся, как заноза, которой нельзя коснуться, но и вынуть нельзя. Я убеждаю себя, что это обман, грязная уловка. Что искренности в них нет ни капли. Но… Но то, что я почувствовал, когда её губы коснулись моих… Это было не просто тепло. Это было, как удар молнии, что прожигает сердце изнутри. Я хотел назвать это магией — но она в кандалах, обессилена. Она не могла воздействовать на меня. Тогда что это было? Что за мерзкое, сладкое, ядовитое чувство вползло в меня и теперь гложет, не даёт спать, не даёт дышать?.. Нужно проверить, мне стоит убедиться.

***

Она стояла посреди моего кабинета — сонная, растрёпанная, помятая, будто выдернутая из сна и брошенная в холодную, режущую до костей реальность. Глаза её были мутными, но цепкими — как у зверя, который только что приподнял веки, но уже чует запах крови и прикидывает, кого рвать первым. Я звал её сюда не ради праздного любопытства. Мне нужно было понять, что за чёртова игра началась. Почему вдруг признания в чувствах? Почему этот странный, почти интимный тон, где нет ни страха, ни презрения — только опасная игривость и… желание говорить? Или всё это маска, новый раунд в её спектакле. Проклятье, я не знал. И это бесило. — Что-то случилось? — её голос тонкий, хрипловатый, будто ободранный ветром. И от этого взгляда, от её присутствия, внутри всё начинало зудеть, будто под кожей копошились жирные насекомые, жадно обгрызая плоть. Сердце ныло и рвалось куда-то в горло, мешая дышать. Ненависть и любопытство спутались в тугой, ядовитый узел. Часть меня хотела покончить с этим прямо сейчас — подготовить её к продаже, к выставке, к концу. Другая — жаждала растянуть её страх, медленно сдирать с неё слои, как с плодного тела, пока не обнажится самая суть. Но её присутствие здесь, в моих стенах, — смертельно опасно. Инспекция короля уже на подходе. Древние, храни меня, если они найдут мою лабораторию и золото, добытое на чёрном рынке… всё рухнет. И всё это — из-за этой крылатой бестии. — Даинн… — мягко, тихо, с шагом ко мне. Кулаки свело, мышцы вздрогнули. И тогда запах. Этот проклятый запах. Даже после долгих дней в темноте, сквозь грязь, кровь, пот — он пробивался, лёгкий, почти прозрачный, но цепкий, как паутина, тянущаяся за шкурой. Я ненавидел то, что отмечал это — как и мягкость её кожи, проклятую теплоту прикосновения, от которой внутри что-то распухало и темнело. Хотелось — да, хотелось — прижать её так, чтобы кости хрустнули, и в то же время… вжаться лицом в шею, в этот сладковатый аромат, впиться зубами, как голодный зверь. Она была заразой без магии, но хуже любой чумы — впивалась в кровь, липла к сердцу, извращала мысли. — Ты ведь сама спрашивала, увидимся ли мы снова. Или уже не рада? Вспомнился тот разговор в банном зале. Голос, взгляд — безупречно выверенные, но я видел там искру. Не игру, не трюк… или, может, я хотел её там видеть? Идиот. Она пленница. Да, в комфорте, с прислугой вместо того гоблина, что сгинул, но всё же — пленница. Может, правда благодарна? Смешно. — Да… — прошептала она. Румянец на щеках. Как, чёрт возьми, она это делает? Все признаки настоящего — в каждом движении, в каждом вздохе. Как? В голове бушевала буря. Я не верил ей. Но где-то в глубине, там, куда я запрещал себе заглядывать, что-то рвалось поверить. Это было опасно. Сказки о любви из ненависти — не для меня. Либо это способ сбить врага с толку, либо проверка моей стойкости. Я видел такие приёмы десятки раз. Когда отец был жив, когда за мной стояли земли, богатства, власть — женщин хватало. Но стоило проиграть битву, потерять всё, стать обедневшим лордом — все их улыбки и сладкие речи исчезли, как утренний туман. Они умели рвать плоть и душу ради куска пирога. Что же ты хочешь ухватить, тварь? Свободу? Слабину? Я видел твой страх. Видел, как тебе было мерзко. Даже в тот поцелуй ты вложила дрожь, сопротивление. Ради чего? Чтобы вернуться в свой прогнивший лес? Чтобы снова воровать у людей? Я должен ненавидеть тебя. Но, проклятье… почему в этой ненависти так много жажды? — Что случилось? Её голос, мягкий и осторожный, выдернул меня из вязкой, глухой тьмы мыслей. Я поднял глаза — она стояла так близко, что кончики её пальцев едва-едва скользнули по моей ладони. Поглаживали. Тепло от них… раздражало и притягивало одновременно, словно кто-то распахнул окно в шторм. — Ты хотела встречи, — сказал я, хрипловато. — Вот она. Вопрос — зачем? Даже сквозь собственную холодную уверенность я не мог отрицать: рядом с ней всё обострялось — чувства, запахи, дыхание. Любопытство, отравленное чем-то опасным, разгоралось. Хотелось проверить, как далеко она готова зайти. — Ты против, — сказала она, чуть склонив голову, словно изучая моё лицо. — Против? — Да. Твоя ненависть слишком яркая. Зачем идти мне навстречу, если ты весь как натянутая струна? — А чего ты ожидала? — Честности. — Какой? — Если чувств нет, то хотя бы… — она отвела взгляд, но не отступила, — не издевайся. Не ставь меня в неловкое положение. Идиотка. Или превосходная актриса. Её пальцы отступили — и в тот же миг стало холодно, будто кто-то сорвал с меня тёплый плащ. Я уставился на пустое место, где мгновение назад жила её рука. — Я тебе не доверяю, — произнёс я. — Любая поблажка — из личного интереса. — Интереса? — Я сомневаюсь в твоей искренности. У меня есть теория. Она напряглась. Лёгкая складка легла между бровей, губы сжались. — Какая? — Скажи, вам, крылатым, нужен телесный контакт? — В каком смысле? — Может, у тебя ломка не только от блока на магию, но и… от нехватки тепла? — Нет! — выкрикнула она, и в этом крике дрогнуло что-то уязвимое. — Не правда! Почему ты так решил? — Просто предположил. Она замерла, затем отвела взгляд в сторону, будто искала спасения в тенях. — Я поняла тебя. Врёшь. Такие, как ты, понимают только себе подобных. — Много ли вас? — Нас? — Фей. — Не много… но и не мало. — Как вы живёте? — Зачем тебе? — Любопытно. Как и тебе — про Древних. Она медлила, но всё же заговорила. Рассказала про поселение за лесным барьером, про матерей — древних фей, помеченных печатью Рейтхала. Слишком безупречно, слишком гладко. Сказка, рассчитанная на доверчивых. — А детство своё помнишь? — Что? — Когда ты была маленькой. Мать, рождение. — Не знаю. — У тебя есть родители? Молчание. Ни кивка, ни отрицания. Значит, старые писания правдивы: феями не рождаются, ими становятся. Когда-то она была человеком. Сердце кольнуло, но я загнал жалость глубже. Чёрт… выходит, она — жертва. Лес поглотил её и перекроил по своей воле. — Ступай спать, — тихо сказал я. Когда она ушла, я достал книгу. На нужной странице — подтверждение моих мыслей: ребёнок, изменённый магией леса. Душа, вырванная и заново вылепленная. Интересно… вспомнит ли она когда-нибудь своё человеческое детство?

***

Стук в дверь. Через мгновение в проёме появился мужской силуэт — Гурвид. Моя правая рука, единственный, кому я доверял безоговорочно. Он стоял со мной и тогда, когда был жив отец. Поддержка от него всегда казалась странной — особенно зная, какой он холодный, расчётливый и сдержанный человек. — Что-то произошло? — спросил я, замечая, что он вошёл без стука и поклона. — Был на рынке, — начал он сухо. — Новости… скоро прибудет инспекция. Задача — выловить всех нелюдей. В этот раз подкуп не пройдёт. Командиром назначен Эдгар. — Почему именно он тебе не по душе? — прищурился я. — Это бешеный цепной пёс, — Гурвид говорил негромко, но жёстко. — С ним невозможно договориться. Нелюдим, известен своей жестокостью. И главное — деньги его не интересуют. Ни один кошель не перевесит его принципов. — Значит… — начал я, но он перебил. — Крылатую он вычислит быстро. Спрятать её не получится. Его люди прочешут каждую улицу, каждую нору. На рынке уже паника — все ищут, куда спрятаться. — Почему сейчас? — холод пробежал по спине. — Из-за Хоркса, — ответил Гурвид. — После того случая, когда мы передали сведения, это место взяли под жёсткий контроль. Начали проверять. Подробности засекречены, но ясно одно — это серьёзно. — Чёрт… надо было самому догадаться, что после подобного инспекция не заставит себя ждать. Сколько у нас времени? — Около месяца. Может, меньше. — Значит, уже в пути? — Так точно. — Понял. Свободен. Гурвид коротко кивнул и ушёл, а я остался наедине с неприятными мыслями и растущей тревогой. Всё не вовремя. Проклятье. Всё складывается из рук вон плохо. Выставка назначена на тот же период, когда в город войдёт инспекция. Слишком точное совпадение, чтобы быть случайным. Если Эдгар захочет ударить — он ударит именно там: большое скопление нелюдей, все на виду, охрана формальна. Для инспекции это готовая кормушка. Что будет дальше, ясно, всех тварей перебьют на месте. Без суда, без разбирательств. Владельцев и организаторов выставки — ждут публичные казни или каторга. Всё имущество конфискуют, связи разрушат, а любые мои ходы после этого будут под пристальным надзором. Отправиться туда с крылатой — это всё равно что самому подвести её к плахе и встать рядом. Но и не пойти — не значит быть в безопасности. После облавы Эдгар не остановится: начнёт прочёсывать всю округу, действуя по военной схеме — сектор за сектором, дом за домом, от окраин до дворцов. Особое внимание он уделит лордам. Для него мы — главные подозреваемые: у нас ресурсы, укрытия, возможности прятать тварей и использовать их как бесплатную рабочую силу. Проверки будут скрупулёзными: подвалы, чердаки, тайники, даже канализационные ходы. Значит, у меня три задачи, и все требуют немедленного решения: Избежать выставки — без шума, чтобы не вызвать подозрений.Спрятать крылатую так, чтобы её невозможно было найти даже при обыске с собаками и магами-следопытами. Но главный вопрос — куда? Обычные схроны отпадают: инспекция их знает. Заброшенные дома — прочешут первыми. Даже лес небезопасен: у Эдгара хватит людей, чтобы выкурить дичь из любой чащи. Мне нужно место, о котором не знают даже мои люди. Место, куда я смогу доставить её тихо и быстро.