Конец лета

      — Перестань снимать меня.       Уён раздражённо повёл плечом, но всё-таки картинно закинул руку на руль, машинально принимая свою удачную позу.       Камера щёлкнула. Один раз. Их всех учили уметь выгодно подать себя, и Уён умел получаться идеально на первом же снимке.       — Ты красивый.        Уён фыркнул.       — Красивый у нас хён, у меня другое амплуа, — сказал и почувствовал, как загорается кончик уха — от простых бесхитростных комплиментов, которые говорил ему он, всё всегда начиналось с маленькой безобидной искорки, которая на чувствительной коже ушного завитка оставляла микро-ожог, неизбежно распространяющийся ниже, ниже.       — Я не хочу слышать ничьи имена сегодня. Можно?       Уён кивнул и с досадой поморщился — он не произносил имён, но главное из них произносить и не требовалось, на его собственном теле осталось достаточно следов от чернил, которые не дали бы забыть то, одно единственное. Особенно — в постели.       — Я знаю, что летом вы часто ездили в Далянь. Там в горах красивые храмы.        Уён перехватил руль крепче. На пассажирском сиденье вздохнули.       — Красивые храмы. Красивый ты.       — Мы были там всего два раза — у Сана слишком забитое личное расписание, чтобы…       — Я же просил!!!       Ну вот.       Уён резко опустил рукой заслонку от солнца — заводская тонировка лобового стекла уже не могла спасти от сентябрьских, но почему-то очень яростных в этом году лучей. Прямо как в китайском Даляне, в местных горах которого они были слишком близко к солнцу, и где Сан щурился так сильно, что глаз было не видно. Сильнее жмурил он свои хищные щёлочки только когда…       Через силу он заставил себя не представлять, как сладко, по-кошачьи щурится Чхве Сан, какое бывает у него лицо в момент оргазма, и почему он этого почти не помнит.       Рядом завозились, скрывая неловкость.       — Извини, Уён. Я не хотел бы о… нём. Все маленькие люди жуткие собственники, знаешь ли.       Уён не сдержал улыбки.       — Только что это придумал, да? Про хватких маленьких людей? — спросил язвительно.       — Нужно же мне как-то объяснять себе вот всё это, — неопределённо махнули рукой рядом в воздухе, в луче солнца сверкнул непривычно нежной пастелью лак.       Уён отвёл взгляд от дороги, всё равно она была, что скатерть.       «Всё это».       Яркий хвост ушедшего лета, который они пытались догнать на машине. Побег к морю только вдвоём. Притяжение.       — Впервые вижу на тебе светлый лак, — кивнул он на маникюр своего пассажира. — Ты всегда любил что-то более… яркое.       — Я всегда любил что-то более яркое, — раздалось эхом рядом, на коленку легла маленькая, но властная ладонь, смысл фразы поменялся полностью, и Уён ощутил почти физически, что теперь на него смотрят с особенным значением; на его отросшие чёрные, яркие волосы, на розовое, так же ярко горящее ухо, на краешек нижней губы, с выразительной точкой очаровательной родинки, которую, чтобы спрятать, он закусил влажными белыми зубами.       — Хватит терзать свои губы. Что за привычка.       Уён впился в губу ещё сильней. Назло.       — Чёрт. Ён-а. Ты… очень красивый.       — Ты это уже говорил.

***

      — Скоро приедем?       — Ты устал? Можем остановиться у заправки, перекусить что-нибудь.       — Нет. Хочется уже быстрее добраться до моря.       Уён кивнул понимающе — у кого-то было просто забитое расписание, а кто-то вообще всё лето не вылезал из звукозаписывающей студии сутками, сверкая теперь бледной кожей оголённых лодыжек.       — Ты так редко ходишь в шортах, — заметил, скосив глаза на острые коленки рядом. — Непривычно.       — Ну, я был настроен сегодня решительно.       — Насколько? — хихикнул Уён. — Настолько ли, чтобы позже на пляже оголиться до плавок?       — Ой, нет. Русалкой у нас будешь ты. Я буду смотреть.       Уён в сомнениях снова принялся за губу.       Дьявола нельзя тыкать палкой, зачем.       — Только смотреть? — переспросил всё-таки игриво.       — Фотографировать ещё, — по-дьявольски находчиво ответили насмешливым голосом. — А ты что там себе подумал.       А я — ничего, невидимо пожал плечами Уён, потому что никогда особо о них двоих и не размышлял, как и не размышлял, как оно так получилось. «Всё это». И вместо жаркого лета теперь — непривычно жаркая осень, но пахнет она по-другому, цвет неба — иной, и рядом — совсем не тот человек, но человеку этому он с самого начала почему-то не мог сказать «нет».       Маленькие люди не только жуткие собственники, но ещё очень любят командовать, верно, капитан?       — А Сан наверно хорошо плавает, он же из приморского городка, — донеслось с пассажирского рассеянное.       — Зачем ты начинаешь? — спросил Уён напряжённым голосом.       — Не начинаю я. Мне просто интересно — купаетесь вы вместе в море или… купаетесь.       Уён закатил глаза.       — Ты видел в Даляне пляжи? Как там можно купаться? — спросил и отчетливо представил не забитые китайцами песчаные пространства, а тот отдалённый, маленький кусочек суши с золотым сыпучим песком, где никого не было; где Сан лежал в плавках, таких узеньких, что казался обнажённым.       Он был расслабленным и ленивым, а поцелуи их были тихими, нежными.       Они не купались.       — Откуда мне знать про Далянь? Я вообще не думаю ни про какие пляжи. Я думал и думаю, что между вами всё несерьёзно. Как вообще может случиться что-то серьёзное, когда такой график? Такая жизнь, работа, наши контракты?       Уён глянул в навигатор — до побережья оставалось двадцать минут.       — Мы с Саном вместе уже три года, ты знаешь. Это… серьёзно.       Тёмные, драматичные, широко расставленные глаза посмотрели на него с убийственным сарказмом — да что ты говоришь.       Уён сжал руку на руле до белых костяшек. «Jeep» — было написано в кругляше посередине.       — Серьёзно… Серьёзно? Я не хочу в это верить. И мне, знаешь ли, больно кое-что между вами представлять.       — Так не представляй! — срываясь, чуть не заорал Уён. — Зачем, хён? Ты же просил не упоминать всего этого, почему сейчас сам???       На коленку снова легла рука, Уён и не заметил, как до этого она исчезла.       Сейчас ладонь сжимала ему бедро сильно, испуганно.       — Прости. Ён-а, ну, прости меня. Не кричи, пожалуйста. Сам не знаю — зачем. Я… ревную. Слышишь? Я просто маленький ревнующий человек, сражающийся за своё… свою…       — Ну давай, скажи это, — хмыкнул Уён снисходительно, подловив собеседника на почти оскорбительном, но непроизнесённом эпитете.       — … за свою собственность, — закончил фразу убитый голос рядом, и рука, разжавшись, погладила бедро ласкающим движением — извини, ничего не могу с собой поделать, да, тиран и собственник.       — Я тебе не принадлежу вообще-то, — буркнул Уён, отвлекаясь на тихие поглаживания и ища в себе отголоски возмущения, протеста, отторжения. Которых не находилось, потому что было в этом что-то естественное — принадлежать человеку рядом сидящему, пусть самой маленькой клеточкой сердца или какого другого органа своего мальчишеского ещё тела. Как будто было Уёна всегда слишком много; как будто бы мог он собой без ущерба со всеми поделиться и не было в этом ничего особенного, ничего непристойного, кроме, конечно, моральных аспектов, дилемм и других сложных психологических терминов. Над которыми можно было бесконечно долго размышлять, лёжа в кровати ночью.       Уён размышлял.       — …А давай ты будешь купаться голым, — донеслось до него что-то совершенно отвлечённое и достаточно хулиганистое, чтобы вновь вернуть в тёплую раннюю осень на побережье маленького безымянного городка.       Уён вздрогнул и Уёну захотелось сказать — давай. Но он не сказал.       — Только после тебя, — выдавил сердитое, потому что вдруг рассердился — на то, что лето пролетело слишком уж быстро, что расписание каждого из них было бешеным, что совместить три графика было задачей сложнейшей в мире, и поэтому кому-то достался Китай и туманный Далянь с его буддийскими храмами, а кому-то, да вот этому человеку рядом с тонким бледным лицом и небрежным маникюром на безымянном пальце — скучный пригород Пусана, куда только они и смогли позволить себе сбежать на полдня.       — Так ты хочешь искупаться? — спросил Уён. — Вода в море всё ещё очень тёплая.       — Не хочу. Не хочу купаться, загорать и радоваться жизни, — сказал этот человек капризно, тоже рассержено отвернувшись от Уёна в осень, где за окном мелькали редкие деревья, сменяющиеся бледно-зелёной осокой, пучками торчащей из мелкого песка: они подъезжали. — Я хочу, чтобы ты сказал Сану.       — Это разобьёт ему сердце, — ответил Уён очень тихо, прекрасно понимая, что у человека рядом это сердце тоже живое и оно тоже способно чувствовать боль.       Он зеркально отвернулся к окну. К выжженной яростным зноем лета сухой жёлтой траве, в которой всё же остались силы кое-где зеленеть одинокими островками.       Придёт время, и они навсегда пожухнут: однолетники.       Уён покосился на пассажира. Уголок его губ был трагически опущен.       Придется, значит, купаться голым, подумал и, несмотря на неловкость момента, между бёдер остро зажглось. Потому что с этим человеком никогда не выходило тихо и нежно, расслаблено и лениво; с этим в море — только с разбегу, причем сразу — с головой.       … — Ты с ума сошёл.       — Не вздумай снимать.       — О, боже, — рассмеялись на берегу, — я совсем забыл… Подожди, подожди! Да подожди же, я камеру достану!!!       Уён, довольно улыбаясь, уже шёл на глубину, молочно-бирюзовая вода спасительно прикрывала его бёдра и, как всегда, становилось чуть зябко, когда она начала касаться беззащитного живота. Под пупком было горячо и напряжено, напряжение это стекало ниже, разбуженное ещё по дороге на пляж, когда они припарковали наконец машину на пустынном пятачке и пошли налегке к морю. Уён чувствовал обнажённой спиной взгляд, сам себя ругая — не нужно было снимать футболку и сверкать татуировками; своими не такими уж загорелыми под яркими лучами раздавшимися плечами — сияние солнца сделало его смуглую кожу почти белой, кое-где с красными пятнами, натёртыми продолжительным сидением в кресле водителя.       До пляжа дошли под редкое щёлканье фотоаппарата — всего пара снимков, но Уён уже знал, что этот осенний день, словно эхо прошедшего лета, останется теперь навсегда с ним.       С ними.       Раздевался он с яростной решимостью. Трусы срывал с бёдер с отчаянием смертника. В Даляне палило злое китайское солнце, и ягодицы были очевидно светлее, чем остальное тело. Они задорно сверкнули в лучах девственной белизной, а потом солнце нырнуло в синюю тучу, сгладив контрасты и неожиданно сделав небо темнее, чем море.       Уён не оборачиваясь, быстрым шагом пошёл к прибою.       — Ты… Ты с ума сошёл! — крикнули-выдохнули восхищённое с берега.       Уён был согласен, он чувствовал это безумие каждой клеточкой своего горящего тела. Но вот свежая вода коснулась наполовину вставшего члена, и стало немного легче.       Позади ощущалась отчаянная суматоха — ну да, кто-то засмотрелся и совсем забыл про камеру.       Уён счастливо зажмурился — его любили, на него смотрели, его не слишком очевидную, неклассическую красоту хотели увековечить в цифре. А ведь это Сонхва-хён отвечал в команде за визуал, когда сам Уён был немного не той породы.       Уже стоя в воде по пояс, Уён расслышал запоздалые щелчки затвора. Чуть повернулся, красиво сводя лопатки, меняя ракурс, чтобы зачем-то сделать в кадре татуировку на ребрах и загривке видимой. Узнаваемой.       И только хотел, настроившись, с тихим всплеском уйти под воду, не жалея уложенных с утра волос, как позади послышалось шумное бурление воды, частое от спешки дыхание.       И руки. Маленькие, но сильные. Обхватившие его талию под водой.       — И кто из нас сумасшедший, м? — опустил Уён ладонь на бедро стоящего за спиной человека, ощущая под пальцами насквозь промокшую джинсу. — Где мы будем сушить твою одежду?       — Здесь можно снять маленький домик на побережье, я узнавал, — прошептали в ухо.       Конечно, он узнавал. И наверняка уже снял. Как же без этого.       Уён развернулся, смешно тыкаясь лицом в лицо и очень удобно соприкасаясь носами — они были почти одного роста. Чужая рука под водой уже вовсю гладила ему озябший, мягкий член. Член, предатель, снова наливался.       — Я хочу с тобой секса сегодня, Уён, — честно шепнули ему прямо в губы, раскрыли эти губы языком, втягивая в поцелуй — опасный, публичный. Пусть на заброшенном пляже никого больше, кроме них, не было.       Уён покачнулся от неожиданного напора, теряя дно под ногами. Схватился руками за плечи, комкая футболку, не прерывая их объятие, не решаясь оттолкнуть даже легонько.       У кого-то было целое лето, у кого-то — всего один тёплый осенний день.       — Мы же хотели вернуться вечером, — напомнил всё-таки, задыхаясь, чувствуя обнажённой кожей спины, что где-то там, за тёмно-синими тучами, спрятано солнце и оно всё ещё греет.       — Мы вернёмся вечером, — пообещали ему, и солнечные лучи прорвались-таки сквозь облачную завесу — плечам, лопаткам, шее, затылку стало приятно, уютно, тепло.       От чужих ладоней, которые касались его кожи попеременно с солнцем, шёл нетерпеливый жар.       А поцелуй стал агрессивным. Рука под водой скользнула с члена на мошонку, приподняла потяжелевшие яички; другая рука сжала ягодицу, тут же нырнув между, нащупав горячие складочки в самой серединке.       Уён протестующе замычал в жадный рот.       — Хорошо, хорошо, не здесь, — согласно забормотали рядом, Уён почувствовал в этом потерянном голосе и нетерпение, и извинение. А голым своим бедром — чужую твёрдость под промокшими шортами.       Вспомнил, как случилось у них это впервые год назад — в другом городе, на другом побережье. Как пришёл к Уёну поздно вечером, почти ночью — Ён-а, ты мне давно нравишься, да и искать кого-то на стороне, знаешь ли… неудобно. Ты — мой отличный вариант. Нам будет хорошо вместе, не упрямься. Просто лёгкая, свободная связь. Никто не узнает.       Уён, опрокинутый на собственную постель, отталкивал его руки и не верил ни единому сказанному слову.       А верил в пятилетние внимательные взгляды, в маленькие милые подарки и особенное отношение, отчетливо ощущаемое все эти годы, как и бережное касание влюблённых пальцев на собственной коже прямо сейчас.       Верил в неистовый голод чужого тела, с которым не бывает неудобно на стороне, только если человек не голоден человеком для него особенным.       Верил, что вот так, не сказав ни слова о любви, можно в этой любви, наконец, признаться. Грубо, косноязычно и очень честно.       …Уён сделал шаг назад. От его движения вода между ними закрутилась в маленькие водовороты.       — Пойду, приготовлю тебе полотенце, ты замёрз, — сказал насквозь промокший в этой солёной воде человек напротив.       Грустно улыбнулся. Побрёл к берегу, не оглядываясь, чтобы не смущать. Постепенно превращаясь в миниатюрную игрушечную фигурку на фоне песчаного пляжа: Уён и не заметил, как далеко они зашли. В море.       Поёжился, действительно замерзая, и с предвкушением подумал о тёплой, закрытой от свежего ветра веранде арендованного коттеджа.       Подумал о мягком пледе, горячем питье.       О сексе.       Представил, с какой волшебно-яростной интонацией этот маленький, но очень сильный мужчина будет стонать ему в ухо его имя. Как будет требовательно толкаться. Как нырнут они в свой океан с головой. И торопливо уедут с побережья поздним вечером после захода солнца, когда этот последний день лета, нежданно случившийся осенью, закончится.