Конец лета

К вечеру похолодало. Хонджун вставлял ключ в скважину дрожащими пальцами. Возможно, от холода, возможно, от желания. Позади наседал Уён, смешно пыхтящий от нетерпения, — всегда быстро загорался, только пальцем тронь. Хонджун провернул ключ, отмыкая дверь и проклиная новую моду — в коттедже всё было сделано под старину, эдаким милым ретро, поэтому и ключ вместо карточки, и вязаные вручную коврики на входе, и смешные полосатые обои в прихожей, и стойка вешалки вся в чугунных декоративных завитках. Сам он — дитя двадцать первого века, увешанный гаджетами, половина из которых намокла в солёной воде. И Уён — вне времени. Тогда, пять лет назад — совсем еще мальчик с пухлыми щеками и толстенькими ножками. Сейчас — мужчина с точёной крепкой фигурой, знающий, чего хочет. Или чего хочет истомлённый ожиданием перевозбуждённый Хонджун. — Рука или рот? — раздалось уже снизу — Уён плюхнулся перед ним на колени прямо на входе, едва они захлопнули за собой дверь. Хонджун блаженно прикрыл глаза, радуясь чужой понятливости, — он мучался спонтанными эрекциями всю дорогу. Даже свежая вода в заливе не помогла. Он опустил взгляд на запрокинутое к нему вопросительное лицо. Посмотрел на полные губы. — Рот. Конечно же, рот. Снизу раздалось тоненькое лисье хихиканье, совсем не под стать моменту, но Хонджун плевать хотел — он любил в Уёне абсолютно всё. Его рот, издающий дурацкие звуки — особенно сильно. И сразу сильно, полностью — до конца: член идеально поместился в этот рот до самых яичек. Хонджун опустил руку, погладил Уёна под подбородком, чуть надавливая на набитое плотью горло. Уён недовольно замычал — не мешай. Сделал сладкое сосательное движение языком, гландами, поперхнулся, отстранился, выпустил член изо рта, подхватил в ладонь налившуюся кровью тяжесть, снова взял, уже лишь наполовину, основание обхватил пальцами, стал мастурбировать прямо так, себе в приоткрытые губы. Хонджун прислушался к болезненному ощущению переполненности, которое сдерживал — сколько? Когда они занимались сексом в последний раз? Месяцев… шесть назад? Низ живота свело, опалило жаром подступающего спазма, но не хватило малости, Хонджун с мукой застонал. А нечего было терпеть полгода. — Пусти, Ён-а, я сам. Поднял за плечи раскрасневшегося, растрёпанного, ну, не кончать же на лицо, что за гадость. Уткнулся ему в шею, ладонью опираясь о стену, заработал бешено рукой, горько смеясь про себя, — стоило снимать целый коттедж, чтобы отдрочить себе вот так, прямо на пороге, не раздев и не раздевшись. Просто дыша человеком, в которого оказался слишком сильно влюблён и которым был так голоден, что даже не добрался с ним до постели. Уён понимающе обхватил его затылок, вжимая в себя, в свою карамельную кожу, солёную после моря, в щекочущие отросшие пряди у шеи, которые жутко мешались — Хонджун, кончая, беззвучно распахнул рот, глотая кислород, а заодно и эти смоляные волоски. И даже чужие джинсы, молодец, не запачкал: сперма густо плеснула в кулак, слишком вязкая, чтобы просочиться между пальцами. Хонджун подышал ещё немного тихо стоящим Уёном, потом сделал шаг назад, перестав прижимать его к стене, брезгливо отведя от себя влажную руку. — Иди в душ первым, — сказал Уён. — Я буду долго. Хонджун покраснел: они всё ещё собирались заняться анальным сексом. В душевой расслабился, отвлёкся, подставляя тело под кипяток из хорошей, современной лейки. Докипятился до того, что кожа пошла красными некрасивыми пятнами, лицо приняло воспаленный оттенок. Кровь прилила ко всем частям тела одинаково сильно, Хонджун с оттяжкой несколько раз провел по полному члену рукой, с восторгом молодости ощущая себя снова сильным, выносливым. Способным. Вышел из душа, всё равно стеснённо натянув боксеры. Взъерошил причёску рукой, сравнить с гривой Уёна — три волосины, поломанные блондораном. Но остальное всё — сухощавое, ладное. Хонджун покосился на своё отражение в зеркале платяного шкафа. — Красивый, красивый, — послышалось с кровати, Хонджун ещё успел заметить, как стыдно она отражается в этом зеркале, а значит, можно будет… смотреть. Потом недовольно стукнул Уёна по свесившейся с края ноге — зачем залез на чистое в пыльной уличной одежде? — Сонхва на тебя плохо влияет, — пробурчал Уён, уворачиваясь от тычков, съезжая с матраса и уматывая в душ. Хонджун проводил его взглядом, упал на свежую постель, с наслаждением потянулся. Достал смартфон, полез в сеть… Потом отбросил, уставился в потолок, в голове было достаточно образов, чтобы не заскучать. Шумный плеск воды в душевой не давал забыть, тревожил, заставлял в уме прогонять всё, что между ними случилось в чётком хронологическом порядке, потому что порядок в голове Хонджун любил. И Уёна. Уёна он любил наверно тоже. — Я не буду спать с тобой, и ты понимаешь — почему, — сказал Уён ему в тот день, когда Хонджун признался. Что он там ему наговорил, идиот. — И почему? Уён выбрался из-под него, навалившегося. Упал рядом на спину, одёргивая на себе задранную до сосков футболку, оправляя спортивные штаны. После агрессивного хаоса, который устроил Хонджун, ему понадобилась минута, чтобы привести их обоих в порядок и добиться хоть какой-то логики в этой новой вселенной, в которой теперь стало больше на одного. — Потому что. Он не собирался ему ничего объяснять. Только посмотрел на Хонджуна внимательнее и вдруг нежно улыбнулся. Коснулся рукой растрёпанных от их возни волос, провёл пальцем по тонкой переносице. Опустил взгляд на губы. Хонджун приготовился. — Хён… — шепнули совсем рядом, а следом глаза заглянули в глаза. Хонджун машинально их сразу прикрыл — ну кто же целуется с открытыми? А Уён отодвинулся и спросил: — Ты когда вообще в последний раз нормально спал? Хонджун захлопал глазами и действительно ясно почувствовал сильную, невыносимую усталость, которая навалилась тут же так некстати. Такое случается на самом финише, когда бежишь долгоиграющий марафон, а после, врезаясь в ленточку грудью, падаешь замертво, и плевать, что праздновать твою победу будут уже без тебя. Вот и у них всё закончилось, все эти пять лет завершились эпохой в чужой спальне неловким признанием — и понял ли его Уён правильно? — Подожди, Уён. Подожди же! — возмущенно воскликнул Хонджун. — Я не всё тебе сказал. Ещё… секс. Уён кивнул. — Секс. Удобный секс. Я понял. Уён пожевал свою полную, с крупинкой коричневой родинки губу, будто размышляя над этими грубыми, совсем к нему не относящимися, словами. Хонджун в панике закрыл лицо ладонью. — Я… не так выразился, — начал и тут же окончательно всё испортил, — я хочу спать с тобой, понимаешь? Рассердился на себя же, чувствуя, как не хватает ему ни слов, ни сексуальной ярости; как всё в нём мягко и нежно от любви, как не напряжено, хотя должно бы. Но Уён послушно согласился. — Вот и поспи. Тебе обязательно нужно сначала выспаться. Ложись прямо здесь, я подвинусь. — Ён-а, ты слышал вообще, что я сказал до этого? — снова спросил Хонджун обессилено. — Ты… понял? Уён снова кивнул и вдруг скривился, будто стало ему очень больно. — Я — понял. Но то, что ты не сказал, я понял тоже. И всё изменилось, оставшись вроде бы прежним. Особое отношение. Совместное расписание. Маленькие, но очень, очень дорогие подарки. И взгляды. — Перестань так смотреть на него, Хон, — говорил Сонхва. — Перестань так на меня смотреть, — тихо, чтобы никто не слышал, просил Уён. Сан ничего не говорил. Молча выходил из комнаты. У Сана было плотное расписание. Хонджун смотрел в его широкую спину и размышлял, когда ему набьют морду: до или после? — Поедешь со мной в Париж? — спрашивал Уёна в их собственном чате и скидывал фото отеля, в котором снял два номера. Два. Номера. Возможно, было в этом что-то извращённо-жестокое, любить вот так, держа на расстоянии: Хонджуну хватало ощущения полной взаимности, растерянного влюблённого взгляда и быстрых поцелуев в костяшки пальцев, когда он ловил в гардеробных Уёна за руку. Целовал Хонджун целомудренно, а трахался в звукозаписывающей студии: сутками. Работа съедала всё. Потом они с Саном всё-таки поговорили. И в этом водовороте событий и дат, концертов, фотосессий, фестивалей, съёмок Хонджун даже не вспомнил бы, когда он снова ворвался ночью в чужую спальню, облокотился плечом о косяк двери, совсем не страшась публичности. И даже менеджера не страшась. И уж тем более — Сана. — Что-то случилось, хён? — спросил сонный Уён, приподнимая голову с подушки. Хонджун, присмотревшись к его очевидной под одеялом наготе, хищно улыбнулся. — Случилось, что я наконец выспался.

***

Уён вышел из душа, Хонджун, не поднимая головы, просто слушал его возню, ощущая, как за стенами их милого домика вселенная замерла, и как поэтому тихо вокруг них, что даже слышно, как падают и разбиваются о смуглые плечи капельки воды с волос. Как еле слышно скрипят деревянные полы под босыми ногами Ённи, как не шуршит никакая на нём ткань. Обнажённый? Хонджун замер, пытаясь угадать. — Полетели в Париж снова, — предложил еле слышно, потому что Париж и голый Уён прекрасно, по его мнению, сочетались. Почувствовал, как потянули его за руку, понуждая сесть на край кровати и ощущая под ладонями голую кожу совершенно везде — Уён, распахнув бёдра, уселся на него, бесстыдно показывая всего себя. Вот никакой интриги, открыл глаза Хонджун и опустил их вниз, между ними. Задышал часто. Уён довольно блеснул черными глазами: — До сих пор не можешь поверить в то, что он такой красивый, — сказал. Добавил горделиво: — И большой. Хонджун мысленно застонал — до сих пор не могу поверить, что ты — мой, Ён-а. — Ага, — сказал кратко и опустил руку, вытаскивая из трусов и тут же касаясь их членов ласкающим мягким движением, пытаясь забрать оба в маленькую ладонь. — Париж, — напомнил. — Я тебе не только Париж сейчас пообещаю, хён, — вышептал Уён и притёрся бедрами ближе. — Давай трахаться. — Давай ты не будешь обращаться ко мне официально, — не сдержался Хонджун от упрёка — он, сбросивший напряжение еще на входе, мог позволить себе покапризничать. — Хорошо, хорошо, — послушно кивнул Уён, перехватывая своей руку Хонджуна, начиная ласкать их обоих и входя в свой собственный, более интенсивный ритм. — Хорошо, Джун… Джуни. Давай же… Хонджун посмотрел, как их пальцы переплетаются, потом аккуратно опрокинул Уёна на спину — пальцев стало недостаточно. И как же было хорошо. Хонджун пропустил вербальную прелюдию, зная, что пока они ехали — тихо ругались, неловко флиртовали — её сейчас почти и не требовалось. Лежал на крепком теле, занимал болтливый рот Уёна своим языком, руками зафиксировав его голову с рассыпанными волосами по подушке. И оставалась физическая часть, к которой он относился с рационализмом и ответственностью — должно было стать максимально влажно, мягко и расслаблено. Одну руку он опустил вниз. Член, в последнее время привыкший лишь к захвату собственного кулака, болезненно переживал чужую узость: Уён был упругим везде. И тоже охнул, принимая Хонджуна до конца. Хонджун взял медленный темп, после первого своего оргазма наслаждаясь свободой быть в сознании, а не терять себя в гормональном шторме, как делал это сейчас Уён — дышал часто, поверхностно, жалобно сводил брови, принимая первое, сладко-тянущее проникновение, касался то своего красного, перенапряжённого члена, то поджарого живота Хонджуна. Хонджун наклонился ниже, дал обхватить себя за шею, пальцы Уёна приятно зарылись в волосы на затылке. Хонджун глянул в сторону — в зеркале отражался он сам, и по обеим сторонам его талии — две розовые уёньи пятки. Пяточки. Хонджун ласковым движением провел рукой ему от бедра до колена, завел руку чуть назад, гладя и лодыжку, ту самую, где дремала до времени боль от прогрессирующего растяжения. Иногда вечерами в их общежитии он приходил к Уёну в спальню и массировал ему ноги, Уён так и засыпал — под его осторожными касаниями. Они все чертовски сильно уставали. — Можешь… быстрей? — послышалось истомленное, Уён просительно подбросил бедра, двигаясь навстречу. Снова схватился за член, внутри у него всё сжалось: скоро. Хонджун кивнул, навис над ним, вгоняя размеренно, но быстрее и глубже. Стал смотреть на подвижное под собой лицо — Уёна уже уносило. Я люблю его, как же люблю, подумал. — Хочу увезти тебя в Париж, давай улетим, — прошептал чуть слышно, стыдясь того, как глупо и романтично это звучит. — Меня пригласили. Тебя тоже пригласят. Только скажи. — Что ска…зать? — бессмысленно переспросил Уён, хватая ртом воздух. — Скажи «да», — ответил Хонджун — сейчас он чувствовал себя всемогущим и значительным, Оливье регулярно от имени своего дома делал знаки внимания и казалось — Европа под ногами. Некоторый её кусочек он был вполне способен кинуть под ноги кому-то ещё. Тому, кто в очередной раз ответит согласием на его любое, самое безумное предложение, а вырывать из строптивого Уёна послушание было удовольствием даже большим, чем вот всё это. Хонджун снова посмотрел на него — мечущегося под ним, ёрзающего своей маленькой попой по простыням, с потемневшими глазами и сосками, с этими своими татуировками, которые, чёрт, не давали забыть. А он — любит его? Насколько сильно? — Какой модный дом ты хочешь? — пробормотал, понимая, что готов яростно выгрызать своими маленькими азиатскими клычками куски мяса из европейской модной индустрии, лишь бы доказать глупую свою привязанность. Возможно потому, что доказывать это членом выходило не слишком часто. И наверно, не слишком хорошо. — Какой? Говори! Lemaire? Casablanca? Marant? Courrèges? — Господи, хён… — простонал Уён, ничего не соображая. — Я сейчас кончу.

***

Слезать с тёплого Уёна не хотелось. Хонджун чувствовал, как между ними грязно, — презерватив давно соскользнул, размазав по коже его вытекшую сперму, — пусть совсем мало во второй раз, но достаточно, чтобы досадливо от влаги этой морщиться. Уён морщился тоже. — Тяжело? — заботливо спросил Хонджун, приподнимаясь над ним на локте. Уён сонно помотал головой: — Ты лёгкий, хён. Сравнивает. Сравнивает? Хонджун окончательно перекатился на другую сторону кровати — всё тело приятно ныло, а низ живота был пустой. Желудок тоже. — Закажем поесть? — спросил в потолок, зная, что Уён никогда не откажется — всегда любил вкусно покушать. — Нет. Видимо, не в этот раз. Хонджун сел на кровати, повернулся, склонился. Поймал губы, медленно поцеловал, чувствуя в крови не огонь, но ровное, уверенное тепло. Вспомнил Париж. Представил пустынные в будни дорожки старых парков Версаля, руку в руке и золотые вихри опавших листьев под брендовыми ботинками. Может, Бальман. Может, Курёж. Мысленно расцепил их с Уёном соединённые руки — им нельзя, кого он обманывает. Вздохнул. Надо было возвращаться. Хотелось побыть одному. Интересно, сколько стоит такси до Сеула из этой дыры.