Чуть больше, чем просто работа

Примечания: 1) Этот текст – исключительно авторская фантазия, в нем использованы образы актеров, которые к реальным людям никакого отношения не имеют. Автор ничего не смыслит в актерском деле и съемках фильмов. Все совпадения с действительностью случайны либо загуглены для атмосферы. 2) Название фика – часть цитаты Шарлотты Генсбург: «Кино – это всегда чуть больше, чем просто работа». 1 – Они же понимают, – слегка истерично восклицает Серёжа, потрясая сценарием, – они же понимают, что какой бы фильм с нами ни сняли, три четверти зрителей все равно воспримут его как экранизацию, блядь, фанфика про сероволков? У него низкий голос, но тон все равно взлетает на выдохе – собственно, отсюда Дима и понимает, что Серёжа немножко в раздрае. Третий «Гром» пока в глубокой разработке, и предложения идут потоком – есть где разгуляться, а после отмены запрета на демонстрацию ЛГБТК+ отношений в массовой культуре немаленькая часть сценариев, так сказать, с изюминкой. Дима руками и ногами за разнообразие ролей: сыграть гея – интереснейший актерский вызов. Сыграть гея, ориентация которого проявляется чем-то серьезнее боа на шее, подмигивания подкрашенными ресничками и закадрового поцелуя, о котором зрителям положено догадываться по мокрым звукам и шокированным лицам окружающих, – еще интереснее. Правда, при ближайшем рассмотрении заметно, что писать про «долго и счастливо» сценаристы пока стремаются: изюминка в их шедеврах откровенно горчит, домика на пляже, собаки и выводка усыновленных детишек не видать. Если про геев, то либо минимум один из них умер в лучших традициях «Горбатой горы», либо все спились/сторчались/загремели в психушку/заболели СПИДом (нужное подчеркнуть) ну или хотя бы трагически расстались на худой конец. Перерыв с помощью агента ворох чернухи, Дима наконец останавливается на более или менее приемлемом варианте. Более или менее, да. Это не фильм, а мини-сериал на восемь эпизодов. Отношения у героев прям совсем не сахар, зато в финале все живы, относительно здоровы, дозревают до конструктивного диалога, и на том спасибо. Играть отморозка Диме не впервой, у него это получается хорошо и не без удовольствия, так что проблем быть не должно. Однако, когда успешно проходят пробы и выясняется, что на роль партнера Диминого героя утвердили Серёжу Горошко («Сережку Горошку», – мысленно забавляется Дима), все становится… интереснее втройне. В кино частенько мелькают одни и те же лица: многие режиссеры, не желая рисковать, работают с актерами, которые гарантированно привлекут зрителя. Каст «Майора Грома» не исключение. До и после «Грома» Дима снимался с Любой, Тихон снимался с Хабенским, Серёжа снимался с Юрой, Люба снималась с Тихоном, Дима и Тихон снимались с Андреем… ну и так далее. Но вот с Серёжей Диме как-то пересекаться не приходилось. Что ж, все когда-нибудь бывает в первый раз. – Они же понимают, – слегка истерично восклицает Серёжа, потрясая сценарием, – они же понимают, что какой бы фильм с нами ни сняли, три четверти зрителей все равно воспримут его как экранизацию, блядь, фанфика про сероволков? – Понимают? – переспрашивает Дима. – Я уверен, собственно на это они и рассчитывают. Серёжа озадаченно затыкается на секунду. – Зашквар какой-то… В плане, нет! Я уважаю фанфики и сероволков, конечно, но… – А Тиша с Ваней в скольких проектах парочкой снялись? – напоминает Дима. – В четырех? В пяти? Это не зашквар, это тренд. Серёжа озадаченно затыкается надолго. *** К счастью, героев зовут Дениз и Никита. Олега или Сергея публика бы не пережила. Именно Дениз, не Денис, «а мой парень – татарин», и все такое. Съемки проходят в Петербурге. Радикально готовиться не пришлось: Дима поднабрал мышц, но не в квесте «Стань Терминатором за три недели», Серёжа, напротив, вес сбросил, но не до падений мордой в пол при попытке разок отжаться. Все это сомнительное счастье им предстоит в третьем «Громе», но то когда еще будет. Серёжа обреченно шутит, что начнет худеть вот прямо с этого самого места, чтобы время не терять. Съемки идут как по маслу: они с Серёжей притираются так быстро, словно до этого только и делали, что вместе тусили. А ведь в «Игре» у них почти не было совместных сцен, да и постпромоушеном в основном занимались «новички» франшизы, тем это было нужнее. В итоге лишь сейчас Дима в полной мере осознает, насколько Серёжа изменился. С другой стороны, чему удивляться-то? Больше полудесятка лет прошло, это с тридцати до сорока люди обычно слабо меняются, а с двадцати до без малого тридцатника – целая жизнь. Из нервного угловатого мальчишки в вечных толстовках и трениках выправился представительный молодой мужик, одинаково свободно щеголяющий что в костюмах разной степени приличия, что в кровище, скотче и панковских побрякушках. Побрякушки на шее и банданы на запястьях, к слову, перекочевали от Серёжи к Никите. В каком-то эпизоде, Дима помнит, Дениз соорудил из платка удавку, а Никита в ответочку чуть не воткнул ему один из своих модных кулончиков в яремную вену. Серёжа времен «Чумного Доктора» конвульсивно грыз пальцы и едва не плакал, сбежав от толпы в тот кошмарный день в ЦДМ. Теперешний Серёжа, судя по видео с концертов его группы, с толпой на «ты» (если подумать, это не совсем то: все же масштабы не сравнить). Серёжа времен «Чумного Доктора» вздрагивал от громких звуков, часто моргал и тянул губы в отдающей тихой паникой улыбке, когда Дима, изображая злого ПтицеОлега, в ноль сокращал дистанцию. Теперешний Серёжа Диму бы сожрал, только режиссер не разрешает. Грубо говоря, Дима играет ласкового манипулятивного мудака, а Серёжа – жертву, так что динамика жестко закреплена, но в поцелуях Серёжа все равно пытается доминировать – хоть капельку, украдкой, исподтишка, усердно кивая на комментарии «Мягче! Послушнее!» и привычно сжимаясь в комок, чтобы сгладить разницу в размерах. Мальчик вырос, короче. Кто на кого давит сексуальной энергией – это уже большой вопрос. Съемки идут как по маслу, самыми серьезными проблемами становятся оговорки с настоящими именами, вырубившееся на три часа электричество и невкусная колбаса в буфете. Все настолько хорошо, что аж подозрительно. Вечно так продолжаться не может. И беда в самом деле приходит, откуда не жда… А вообще-то нет, этого как раз ожидать стоило. Постельная сцена в Сережиной актерской копилке всего одна, причем не с мужчиной, не в принимающей позиции и не с сильным уклоном в то, что в сценарии стыдливо помечено загадочным сокращением non-con. По тексту, впрочем, предельно ясно, что это за «нонкон» такой, пусть описания крайне скупые. Репетиции в одежде проходят… удовлетворительно. С одной стороны, сцена не продиктована до последнего поворота головы и Евгений, режиссер, не норовит залезть в постель с каждым актером отдельно, чтобы донести свое видение максимально популярно. С другой, они не чувствуют себя мемными собачками, которых столкнули мордами и велели: «Ебитес», не объяснив совсем ничего. Все в меру. Серёжа дышит немного чересчур тяжело, напрягается немного чересчур сильно, сопротивляется немного чересчур резко, едва не расквасив Диме нос затылком, но для начала неплохо. Определив основные моменты, они двигаются дальше. В час икс с площадки уходят все, кроме режиссера, оператора и ассистента. Ну и Димы с Серёжей, конечно. Хотя Серёжа выглядит так, будто с огромным удовольствием тоже сгонял бы на перекур, а оно бы пока как-нибудь само без него снялось. Дима отжимается, чтобы в последний момент подогнать мышцам объема. Серёжа судорожно кутается в халат и пространно рассуждает, в какие бы места поимел Диму, то есть, простите, Дениза, если б раскладка была обратной. Дима улыбается в бороду и не мешает ему самоутверждаться – пускай, раз так проще, сам Дима самооценку закалил еще лет десять тому назад, даже в реальной жизни, не говоря уж о съемочной площадке. Разогревшись, Дима снимает с бедер полотенце, Серёжа зеркальным движением стягивает халат и… сгибается от дикого ржача. Ну да, смешно. Если Серёже для соблюдения минимальных приличий достался обычный тканевый чехольчик телесного цвета, то Диме костюмер, припомнив, видно, нашумевшую историю с Джейсоном Момоа, выдала легкомысленный пушистый носок, благо серый, а не розовый. В принципе, Диме плевать с высокой колокольни: хоть розовый, хоть под зебру, хоть в принтах с пивом, – но проклятущая меховая фиговина щекочется до слез. Однако атмосферу она определенно разряжает, не поспоришь: Серёжа заливается, аж икает. Приходится глотнуть водички. По задумке Никита должен плакать, а не хихикать. Кое-как купировав смеховую истерику, они начинают. Свет, камера, мотор, поехали. Чтобы завалить Серёжу на кровать после короткой потасовки, требуется больше усилий, чем на репетициях, но пока все идет по плану. Оно и к лучшему, естественнее выглядеть на экране будет. Дима рушится сверху, на мгновение ощущает под грудью и животом горячую влажную кожу, рассеянно беспокоится, как бы не стереть случайно грим, и… Телепортируется на ковер у кровати. По ощущениям телепортируется. Только через секунду в памяти всплывает короткий головокружительный полет. Серёжи на кровати нет. – А где Горошко? Дима борется с дурацким порывом заглянуть под кровать. Может, с той стороны свалился? – Убежал, – лаконично отвечает ассистент. – Я так понимаю, вряд ли ему резко покурить захотелось? – угрожающе спокойным тоном уточняет Евгений. Вопрос явно риторический, поэтому Дима отвечает эмоционально, а не информативно: – Пиздец. – Пиздец, – соглашается Евгений. * Серёжа возвращается быстро: бродить голышом за пределами комнаты особо негде. Выражение лица у него непроницаемое. Он ничего не объясняет, просто сухо извиняется и сообщает, что готов продолжать. Он не готов. Он пиздец как не готов. Он больше не пытается скинуть Диму с себя или с кровати, но сжимается под ним и… лежит. Молчит, не двигается, кажется, почти не дышит. Все мышцы напряжены, как у кататоника, Вероятно, реальному насильнику такой ступор был бы только на руку, но для фильма вообще-то совершенно другое надо. Дима не может изменить его позу даже силком. Евгений то взывает к Сережиной совести, то сюсюкает, то матерится, а Дима размышляет, не пора ли звать «Скорую». Впрочем, через несколько минут Серёжа отмирает, снова извиняется и предлагает сделать еще дубль. И еще один. И еще. С каждым разом он сжимается чуть сильнее. Не получается ни-хе-ра. – Слушайте, – наконец не выдерживает Дима: чудится, что попытки могут завершиться чем-то совсем нехорошим, хотя он понятия не имеет чем. – Там же есть сцены с одним Денизом? Давайте сегодня доснимем меня, завтра выходной, а послезавтра, обещаю, сделаем все если не с первого дубля, то с третьего точно. Евгений смотрит на него скептически, Дима делает уверенное лицо. – Хорошо, – альтернативы у них, в общем-то, нет. – Горошко, в понедельник в восемь. Постарайся взять себя в руки. За выбором и обсуждением новых сцен Дима не видит, как Серёжа уходит, но позже, улучив пару секунд, набивает сообщение: «Сегодня в девять около Александринки. Надо поговорить». Отправив сообщение, он на секунду задумывается и добавляет: «На трезвую голову». Остается надеяться, за это короткое время Серёжа не успел залить стресс в ближайшей забегаловке. 2 Дима топчется у пешеходного перехода, смотрит на здание Александринского театра и думает сперва о Тише, затем о своем театре, который больше не его. Это до сих пор грустно, однако он хотя бы ушел по собственной воле, а не… Он вдруг сомневается, подходящее ли выбрал место встречи, потом одергивает себя: считать, что Серёжу триггерят все театры в округе, как минимум странно. После этого заключения мысли безо всякой логики перескакивают на то, что белые туристические автобусы похожи на толстых мультяшных муравьев с усиками-антеннками. Серёжа выныривает из-за ближайшего автобуса и молча останавливается рядом, затягиваясь сигаретой. – Привет, – зачем-то ляпает Дима. – Вроде виделись уже, – Серёжа в самом деле сверлит взглядом здание театра, но без каких-то явных эмоций. – О чем ты хотел поговорить? – О вреде курения. Эффект неожиданности срабатывает: Серёжа косится на него с недоумением. – Да шучу я, дыми на… хм, здоровье, – Дима прочищает горло. – О работе, о чем же еще. У нас есть завтрашний день. Надо, не знаю, порепетировать, или обсудить все, или… Хрен его знает. Чтобы в понедельник мы нормально отыграли сцену, а не заново довели тебя до панички. – Не было у меня никакой панички, – бурчит Серёжа. Ну да, ну да, а на съемочной площадке сегодня он просто в «Морская фигура, замри» поиграть решил. Ладно, может, панички и не было, но кататонический ступор на минималках не лучше. – Окей, – Серёжа, оглядевшись, выкидывает окурок в урну. – Ко мне, к тебе, в отель? Чего? Дима тянет носом воздух, пытаясь за табачной вонью унюхать запах алкоголя. – Ты пил? – наконец спрашивает он напрямую. – Чуть-чуть, от нервов, – Серёжа морщится. – Я не бухой. В смысле, мы же не на улице репетировать будем. Ко мне или к тебе в отель, я имею в виду. Ты где остановился? – К тебе, раз приглашаешь, – на автомате говорит Дима, быстро рассудив, что на своей территории Серёже будет спокойнее, и лишь потом изумленно уточняет: – Прямо сейчас, что ли? – На завтра мы с Отто забились. Диму коротит. Он гадает, при чем тут телохранитель Хольта, которого он – то бишь Олег – вроде как давным-давно взорвал, и вообще, стоп, эта не та вселенная… Спустя мучительную секунду дереализации до него доходит, что речь о Владе, рэппере, с которым Серёжа тусит на квартирниках. Господи, сегодня и вправду была сложная смена. – Думаешь, успеем до ночи? Не то чтобы Диме сильно улыбалось сразу после двенадцати часов тяжелых съемок устроить себе неоплачиваемую переработку, а затем катить в отель на такси, но… Ладно, отоспаться можно завтра, а в качестве оплаты раскрутить Серёжу на какую-нибудь еду. – Если не успеем, я тебя напою чаем и положу на диване, – отвечает Серёжа, непонятно, серьезно или нет. Диме ничего не остается, кроме как согласиться. – Только давай… – Серёжа смотрит на часы. – Подруливай к одиннадцати, у меня еще кой-какие дела. Адрес скину сейчас. Диме хочется голосом Олега Волкова вопросить: «Ты прикалываешься?» Очень похоже на то, что Серёжа изо всех сил саботирует репетицию, или беседу, или что там у них в итоге получится. Они не успеют до ночи, они ночью начнут. И выйдет черти что, потому что обоих будет рубить. Дима уже давно не студент, чтобы скакать сутками на силе энтузиазма и шила в жопе. Серёжа, в принципе, тоже. Может, плюнуть на все да пойти спать, а там уж как карта ляжет? Но Дима ответственный, он обещал, да и работу хочется сделать по максимуму хорошо. Серёжа, к слову, обычно не менее ответственный, если не сказать гиперответственный, сильно же его эта идиотская сцена подкосила. Дима давит укол раздражительности на корню и списывает его на голод. Пока Серёжа делает свои загадочные дела, надо купить пожрать. И энергетики. Кофе, наверное, у Серёжи найдется. *** – Цветы, конфеты, потанцуем? – Дима с порога сует мрачно зыркнувшему Серёже пакет и чувствует себя отомщенным за «ко мне, к тебе, в отель». В пакете, ясное дело, не цветы, а банки с энергетиками и несколько коробочек с едой. Конфеты, правда, там действительно есть, но они не для Серёжи – тот все же на диете, хотя и близко не такой строгой, как для «Грома», плюс в целом к сладкому равнодушен. – Разогреть тебе? – проявляет гостеприимство Серёжа. – Я не голоден. Дима тоже не голоден: перекусил в кулинарии. Он обувает предложенные тапочки, моет руки и заходит в комнату, в которой исчез Серёжа после того, как показал, где ванная, и сунул пакет в холодильник. Первым делом в глаза бросается разобранная постель с розовым бельем. Ну, небось не розовым, а этим, как его, цвета фуксии. На подушках разбросаны малюсенькие одежки – курточки и пелеринки, и Дима тупо пялится на них, пока из-под кровати не доносится сердитое шипение. Боже, кошка. Китти. Серёжа выкладывает иногда кружочки с ее нарядами, отчего фанатки неизменно заливают Телеграм розовыми слюнями. – Ребенка бы тебе завести, – ляпает Дима. – Будет кого наряжать. Серёжа, собирая по кровати одежки, сердито фыркает. – Кому как не тебе знать, что ребенок – это не только лялька для одевания. Он прав, конечно, а Дима от усталости несет фигню. Надо что-то делать поскорее, пока мозги еще хоть как-то работают. – Давай поговорим. Серёжа со вздохом опускается на край кровати. Дима следует его примеру, но сохраняет дистанцию. – Дим, я пробовал психотерапию, не зашло. – Понятия не имею, что делают на психотерапии. Просто скажи мне, в чем проблема. Серёжа угрюмо молчит. Тянет ко рту палец, но отдергивает на полпути, принимается расковыривать художественную потертость на джинсовой штанине. Потом внезапно подскакивает и, сходив за стоящей у стены гитарой, начинает почти неслышно перебирать струны. Окей. Время наводящих вопросов. – Тебя… к тебе… – это самое худшее предположение, и его стоит проверить первым. – К тебе клеился кто-то? Грубо? – Что? Бля, нет, – Серёжа варварски прихлопывает струны и хмурится. – То есть девчонки клеились, понятно, и дофигища настырно иногда, но это я пережить могу. Ладно, уже радует. Дима вычеркивает первый из мысленных пунктиков. – Ты чего-то стесняешься? Вряд ли. То есть даже если и стесняется, то на работу бы это не повлияло. В конце концов, в паре проектов он расхаживал голышом и ни о каких серьезных проблемах в связи с этим не заикался. Дима невольно вспоминает, как Серёжа в интервью жаловался на катастрофу с бритьем. Для этой постельной сцены им тоже велели разобраться с лишними волосами, но, видно, Серёжа успел узнать о существовании крема для депиляции, и гримерам не пришлось лихорадочно спасать положение. – Нет, – подтверждает его мысли Серёжа. – Ты меня боишься? – Нет! В его голосе звучит искреннее возмущение, мол, как ты мог такое подумать. Слишком искреннее, пожалуй. Там, на площадке, вылезла классическая реакция «Бей, беги, замри». Бежать оказалось некуда, а бить – в текущей ситуации неадекватно, поэтому на «замри» все и застопорилось. – Ты меня боишься, – повторяет Дима уже без вопросительной интонации. Он растерян, честно. – Но почему? Я тебе ничего не сделаю. Он хочет добавить: «Это ведь понарошку», однако говорить такие вещи молодому, но вполне состоявшемуся актеру ужасно глупо. А то он после пары десятков проектов сам еще не догадался. – Я прекрасно, блядь, это знаю, – сердито бормочет Серёжа. – Чтоб я сам понимал, что в этом котелке, – он стучит себя по виску, – творится. Дима тоже не знает, что в этом котелке творится, но сильно подозревает, что проблема объясняется просто: Серёжа слишком вжился в роль. Снова. Вот и вылезли естественные реакции. В чем-то Дима все-таки ошибся: мальчик вырос в роскошного мужика, а загоны остались плюс-минус прежними. Решение тут, кажется, несложное. Когда поешь смешную песню, произносишь забавный монолог или читаешь стебный фик для проекта «Фикбука», ржать тянет только первые эн раз. То же и здесь: вечно бояться ресурса не хватит – едва до Сережиного взвинченного мозга дойдет, что нет никакой угрозы, все должно получиться в наилучшем виде. – Надо все-таки репетировать, – устало вздыхает Дима. – Повторить раз пятьдесят, если придется. Это же не травма. Ты вымотаешься, и в какой-то момент тебе станет пофиг. От кучи повторений ощущения притупляются. А заодно увидишь, что то, чего ты боишься, не происходит. – Лично я нихера не боюсь, – напоминает Серёжа, терзая струну на одной ноте. – Это все оно. Что «оно»? Сущность в виде гномика? Хочется пожурить, что нездорово вот так себя на части делить, но Дима решает оставить этот вопрос квалифицированному специалисту. – Давай не будем с места в карьер. Поваляемся, – он жестом указывает на подушки. – Могу массаж сообразить. Гитара отправляется обратно в угол. Они раздеваются до белья, единогласно решив, что так будет максимально близко к требуемой ситуации. Серёжа рушится на постель ничком, утыкается лицом в подушку и сопит. Как бы не заснул. Дима, осторожно вытянувшись рядом на боку, и сам беспокоится, что может отрубиться. Через минуту он невесомо кладет ладонь Серёже пониже лопаток. Серёжа крупно вздрагивает, но только один раз, и поглаживания принимает совершенно спокойно. В тусклом свете загорелая Димина пятерня на фоне бледной кожи выглядит почти черной. Серёже из-за витилиго жариться на солнышке нежелательно, так что смуглеют у него в основном лицо, шея и руки. Дима обводит указательным пальцем вытатуированные буквы. Татухи у Серёжи, откровенно говоря, кошмарные. У Димы тоже есть татуировки: строчки на ребрах, бедра вверху плотно забиты изображениями птиц. Но это красиво и со смыслом. В Сережиных стрелах, загадочном слогане с ошибкой и кресте-зачеркивании также, наверное, какой-то смысл прячется, однако прячется очень хорошо. Вот слово «цыган» на английском легко объяснимо, но накарябано вкривь и вкось и в целом выглядит так, словно пьяный тату-мастер завалил Серёжу прямо на улице и, пока тот плакал и кричал: «Мама, я не хочу умирать!», сделал свое черное дело. Вероятно, нерабочей рукой и с закрытыми глазами. Дима тихонько хмыкает вспыхнувшей в воображении картинке. – Ты че ржешь? – бубнит Серёжа. – Да так, татухи у тебя… прикольные. Серёжа безошибочно догадывается о значении едва уловимой паузы. – А сам-то? Еще б на жопе набил. Да хоть на лбу. Гримеры нужное дорисуют, ненужное замажут. – Разделаемся с сериалом – снимемся в фильме про цыган, – Дима большим пальцем проминает мышцы вокруг лопаток и вдоль хребта. – Ты украдешь коня и гитару, а я украду… – Меня, – прыскает Серёжа. – Будешь тащить меня на горбу вместе с гитарой. – И с конем. Они дружно фыркают от смеха. Дима все еще смеется, когда Серёжа резко поднимает себя на локтях и впивается в его рот яростным поцелуем. Дима чуть не давится. Учитывая все дубли, они успели обменяться не одним десятком поцелуев на площадке, но здесь нет режиссера, который бы велел Серёже притормозить, и тот ни в чем себе не отказывает. В поцелуе ни чувственности, ни страсти, лишь направленная неизвестно на кого агрессия и явное стремление вытолкнуть себя из зоны комфорта. Если бы существовало выражение «целовать защитным жестом», именно им бы Дима действо и описал. Ему тоже неловко: внезапность, плюс привычка вести, плюс ощущение, что Серёжа незадолго до этого выкурил пачку сигарет, а потом зажевал тюбиком ядреной мятной пасты, плюс черт знает что. Серёжа пытается прижимать его плечи к кровати в расчете на сопротивление, но Дима сопротивляться даже не пробует. И в принципе никак не реагирует. Наконец, у Серёжи кончается воздух. Он отстраняется и пыхтит, как паровоз. – Кончай курить, пока дыхалка совсем не отвалилась, – хрипло советует Дима. Серёжа бросает на него обиженный взгляд. – А ты кончай меня учить, как мне жить, – вяло парирует он. – До тридцатника дотяну – начну вести здоровый образ жизни. – Ну-ну, поглядим, – и Дима без перехода спрашивает: – Серёжа, солнце, какого хуя ты, блядь, творишь? В последние годы он почти не матерится за пределами съемочных площадок. Это на съемках все такие загибы закладывают, что куда там строителям, и Дима не исключение, но с двумя маленькими детьми дома начинаешь волей-неволей следить за языком. – Я еще ничего творить не начал. – У Серёжи совсем красные губы, а глаза поблескивают так, что Дима невольно вспоминает Птицу. – Вот скажи, ты смог бы меня трахнуть? Дима открывает рот, закрывает рот. – Раз у меня есть чем, а у тебя есть куда, то, очевидно, смог бы, – в итоге выдает он. – Что ты мелешь вообще? Давай ты с меня слезешь, и я тебе чай с ромашкой заварю, а? Или у тебя что-нибудь серьезнее найдется? Серёжа ворчит и снова плюхается на спину рядом. Дима порывается встать, но холодные влажные пальцы стискивают его руку повыше локтя. Крепко и довольно больно. – Подожди, мы договорились репетировать, а не чаи гонять. Ага. Как бы такими темпами корвалол гонять не пришлось. Но Серёжа не отпускает, и Дима послушно возвращается в прежнюю позу. – Что ты надумал? – Органичность, спонтанность, опора на жизненный опыт. Так Вениамин Михайлович учил, – Серёжа цепляется за его руку, словно боится, что он удерет, стоит ослабить хватку. – Подходящего жизненного опыта у меня нет. А из спонтанности херня какая-то получилась. Дима догадывается, куда он ведет. Это ему совсем не нравится. – Ты хочешь, чтобы я тебя изнасиловал, что ли? – Бля, нет, что ты несешь? – Серёжа так возмущен, что все же разжимает пальцы. – Какое изнасилование, если я сам прошу? Дима машинально растирает руку. – Так. Еще раз. О чем конкретно ты меня просишь? Серёжа тяжко вздыхает. – Дим, я тебя, вроде, поцеловал, а не башкой в стену вмазал. Я предлагаю трахнуться по-настоящему. Тогда на съемках эта сцена будет вообще как два пальца обоссать. Я смогу сосредоточиться на том, чтобы достоверно изобразить переживания Никиты, а не на том, что об меня сзади голый мужик трется и я в душе не ебу, что с этим обстоятельством делать. М-м-м, возможно, концентрироваться не на голом мужике сзади, а на переживаниях своего героя? Собственно, с этой проблемой Дима и рассчитывает разобраться многочисленными прогонами сцены. Повтори-ка все несколько десятков раз, и на голого мужика сзади будешь обращать не больше внимания, чем на гудки машин за окном. Ну трется и трется, не по злому умыслу же, по сценарию положено. Но вслух Дима невозмутимо роняет: – Гениально. Пару секунд Серёжа молчит, видно, пытаясь разобраться в интонации. Напрасно: Дима специально убрал всю интонацию напрочь. Наконец, он сдается. – Серьезно? – Нет, бля, конечно, не серьезно! Это ужасная идея, хуже не придумаешь! – Нет, ну почему же, – задумчиво тянет Серёжа. – Хуже было бы, если б я пошел практиковаться на стороне. Бедный измученный Димин мозг кипит и булькает. Сам Дима чувствует себя так, будто у него теперь не только жена есть, но и всученный силой муж-манипулятор, пытающийся раскрутить его на ревность. Дима приподнимается на локте. Серёжа делает движение, точно собирается снова его ловить, но, сообразив, что уходить тот не намерен, роняет руку. – Серёж, ты меня шантажируешь, что ли? Типа, если я не соглашусь тебя трахнуть, то ты побежишь искать других желающих? – Нет, ты реально башкой пизданулся, – Серёжа для наглядности стучит себя пальцем по лбу. – Я, блядь, каждый божий день высшие силы благодарю, что моим партнером оказался ты, а не какой-нибудь незнакомый мужик. Иначе… не знаю… Пришлось бы просить, чтоб меня в кровати на компьютере дорисовывали. Дима нервно хихикает. Не исключительно из-за того, что невольно представляет, как бы неизвестный бедолага изображал неземную страсть и прочие эмоции с зеленой куклой. Нет, еще его смешит Сережино бульдожье упорство. Он ведь, хитрюга, все по очереди пробует: не сработало взывание к здравому смыслу (по мнению Серёжи – по мнению Димы, это ебанутость в чистом виде)? Окей, попробуем шантаж. И шантаж не работает? Ладно, подкатим лестью. Осталось только нож к горлу приставить. – Хорошо им там в Голливуде, – сетует тем временем Серёжа. – Хочешь – дублер, хочешь – цифровая графика, не то что у нас. Только натура, только хардкор. – Да и у нас такое можно сделать, – жмет плечами Дима. – Это в контракте надо было изначально прописывать. Не думаю, что кто-то будет искать лишнее время, лишних людей и лишние финансы потому, что ты вдруг переобулся на полпути. – Я не переобувался! – обижается Серёжа. – Я хочу все сыграть сам, это ты меня поддержать не хочешь. О, пытается вызвать чувство вины. Все же остались промежуточные варианты до ножа к горлу. Дима ждет, что будет дальше, с почти научным интересом. – Я тебя поддерживаю. Просто ты палку перегибаешь. Что будет в следующий раз? Когда тебя захотят в очередном фильме в очередной раз пристрелить, попросишь реальные патроны, чтобы все было как по-настоящему? – Ой, кто бы говорил, мистер Разрешите-мне-записаться-на-гимнастику-я-сам-сальто-сделаю. Дима невольно хмыкает. Туше. Но по-любому, как можно такое сравнивать? Последний вопрос он озвучивает вслух. – Как можно сравнивать секс и сальто? – переспрашивает Серёжа. – Ну-у, – он показательно задумывается, – сальто сложнее. Бляяяя, да как же он все под себя выворачивает! – Слушай, ты этого никогда не делал. Я тоже. Если мы сейчас лоханемся, то в понедельник ты будешь думать не о переживаниях Никиты и не о голом мужике, сиречь мне, сзади, а о том, как двенадцать часов с больной жопой вертеться. – А мы не лоханемся, – с отвратительной уверенностью заявляет Серёжа. – Я подготовлюсь, ты будешь поаккуратнее, и моя жопа не пострадает. Господи. – Так я правильно понимаю, что ты согласен? – вкрадчиво спрашивает Серёжа. – Может, все-таки завтра? – слабо пробует Дима. – Завтра Отто. Сейчас, пока мы оба не передумали. – Хрен с тобой, – Дима закрывает лицо ладонями. – Иди, готовься… Серёжу сметает с кровати, а Дима стонет вслух. Вот уж правду говорят, что иногда легче дать, чем отвязаться. Технически давать будет Серёжа, но ощущения такие, что трахать будут Диму. Жестко и изощренно. В самый мозг. 3 Пока в ванной шумит вода и, судя по звукам, Серёжа бьется разными частями тела о дверцы душевой кабинки, Дима берет телефон. Выбор у него небогатый: либо попытаться наскоро нагуглить что-нибудь о безопасных техниках гейского секса, либо опять-таки что-нибудь нагуглить, но чисто для настроения. Допустим, побольше лубриканта, растяжка, презервативы и не строить из себя отбойный молоток – это Дима и без «Гугла» знает, этого должно хватить. Значит, остается настроение. Фильмов по теме Дима уже насмотрелся перед съемками: он всегда ответственно подходит к подготовке к ролям. Не порнуху, конечно, смотрел, а художки. «Ни одна ночь не станет долгой», например, последние серии первого сезона «Чужестранки»… Второе было откровенно жестковато, а вот «Ни одна ночь» на отношения Никиты и Дениза легла почти идеально. Он было от старательности и в порно сунулся, но позакрывал все ролики после пары минут просмотра. Все же между художественным фильмом и порнографией слишком большая разница. Что там у Серёжи есть сексуального? Выбор падает на видео со съемок для «Собаки.ру»: Серёжа стреляет подведенными глазами и провокационно облизывается, нарочно оставляя краешек языка на виду между слегка разомкнутых губ. Подцепил же где-то гримаску: Дима видел её и на других фотосессиях. Такие фокусы больше пристали женщине, но Серёже, хотя в его внешности женственности ноль, странным образом идет. Так даже Диме кажется, а дамы всех возрастов и вовсе штабелями укладываются. Дима представляет, как Серёжа, вооружившись видео с хищными инстаграмными красотками, оттачивает нужное выражение лица перед зеркалом, и улыбается. Настроение действительно приходит, но совершенно не то. Он чувствует скорее умиление, похожее на то, которое возникает, когда Иваша распевает в расческу вместо микрофона. Ай, ладно. Каких-то резко негативных эмоций Дима не испытывает, Серёжа красивый, отвлекающих факторов в виде съемочной команды, камеры и необходимости помнить когда и куда поворачиваться нет, а все остальное – чистая физиология. Дима верит, что организм его не подведет. Хлопает дверь ванной, и в комнату вваливается Серёжа в полотенце. Слишком скоро. – Всё? – озадаченно спрашивает Дима. – Ты уверен, что подготовился достаточно? – Я подготовился еще до твоего прихода, – бубнит Серёжа. – Сейчас только душ принял, а то потею от нервов, как свинья, и… ну, всякое по мелочи. Так вот какие дела у него нашлись после встречи около театра. Он уже тогда все решил. Сумасшедший человек… – Ладно, я тоже пойду сполоснусь, – Дима откладывает телефон на тумбочку. – Чем вытереться можно? Серёжа выкапывает в комоде полотенце, и он удаляется в ванную, подкинув на прощание пищу для ума: – Кстати, а ты знал, что свиньи не потеют? * Когда Дима возвращается, Серёжа валяется на кровати, небрежно прикрыв бедра сложенным полотенцем, и с крайне задумчивым видом таращится в потолок. Не то обдумывает феномен непотеющих свиней, не то пытается морально настроиться. Впрочем, он сразу же приподнимает голову и бодро сообщает: – Гондоны и смазка на тумбочке. Как ебать меня будем? Дима закатывает глаза. – Молча, Серёж. Мол-ча. Серёжа фыркает и роняет голову обратно на подушку. – В смысле, если что-то не так, ты бей тревогу, конечно, но «Смехопанораму» устраивать не обязательно. – Смехо… что? Ох, милое летнее дитя. Что ты знаешь о юмористических передачах, популярных в конце девяностых-начале двухтысячных? – «КВН», – исправляется Дима: эта как-то больше на слуху – и последний раз пробует отговорить Серёжу от радикальных способов решения его маленькой актерской проблемы. – Может, все-таки между бедер? Серёжа, вняв приказу, в своем ответе лаконичен: – Нет. Только натура, только хардкор, да уж. Дима не дурак кидаться на него с членом наперевес, тем более, ему самому требуется время, чтобы проникнуться. Он подталкивает Серёжу на бок, обнимает со спины, мелко, сухо целует в затылок и шею, жмется всем телом, потирается, позволяя к себе привыкнуть. Ему тоже нужно привыкнуть. Это все еще странно – человек в его руках крупнее, жестче, грубее знакомых женских тел, есть, за что ухватиться, можно сжать сильнее, не боясь причинить боль. Серёжа похож на теплую, упругую статую, единственно дышит урывками да пламенеет видимым ухом. За ухо Дима его и кусает. Легонько. Серёжа, отмерев на секунду, трясет головой. – Опять будешь уши облизывать? – шепчет он. Жаль, что не в голос, в шепоте сложно считать интонации. Его брошенная якобы мимоходом реплика про облизывание ушей в гримерке произвела фурор после выхода «Игры». Для трейлера сняли фейковую сцену, в которой ПтицеОлег и доктор Рубинштейн что-то кричат в уши Разумовскому с обеих сторон. Хабенский тогда делся куда-то, Дима с Серёжей репетировали без него. Когда изображаешь активный ор, сложно не брызнуть слюной разок-другой. Серёжа, кривясь, заявил, что у него в слуховом проходе уже воды, как в Неве, и Дима, выбивая кринж кринжем, широко, по-собачьи мазнул языком ему по уху, едва не наевшись волос. Серёжа несолидно взвизгнул, порозовел, врезал Диме локтем под ребра и мстительно облизал ухо в ответ. Дима разогревается на удивление быстро, трется бедрами ритмично, в охотку, потом, опомнившись, тянется проверить, как там дела у Серёжи. Дела никак. Серёжа отталкивает его руку и скрипит: – Н-не надо… пока. – Ну ты двигайся, – просит Дима. – Хоть как-то, хоть чуть-чуть. «Будьте так любезны, окажите мне сопротивление», – проносится в мыслях голосом графа Дашкова. У Димы уже достаточно ролей, чтобы они начали путаться и выскальзывать из памяти, но харизматичный вампир из «Караморы» пока помнится вплоть до интонаций. Оказывать сопротивление Серёже сейчас определенно не нужно, но хотелось бы ощущать какие-то другие признаки жизни, кроме сбитого дыхания. Дима с некоторым трудом переворачивает его на спину, заставляет согнуть ноги и задумывается, рассеянно водя губами по шершавому колену и разглядывая спокойный член. Нехорошо. Партнеру в постели тоже должно быть приятно. Тянет как-то исправить ситуацию, но на экспресс-курс по минетам он точно не подписывался. – Не вздумай, – говорит Серёжа потолку. – Я и так, блядь… счас сгорю. Жаль, что не от возбуждения. Дима вообще-то и не собирался, но из духа противоречия наклоняется и медленно, длинно мажет языком по стволу. Солоно и бархатисто, можно даже сказать, что приятно. Серёжа, возмущенно пискнув, зажимает его голову бедрами. – Да ладно, я пошутил, – фыркает Дима в подрагивающий живот и забирает между зубами складку кожи и жирка. Не прикусывает: лишних следов оставлять не стоит. – Бля, – Серёжа разводит колени и нервно толкает его макушку. – Ну ты меня еще жрать начни. Делай свое, окей? Я догоню. Паршивая какая-то стратегия, но Дима решает не спорить. Он подпихивает Серёже под поясницу скомканное одеяло, чтобы было удобнее, и вкруговую массирует поджавшееся отверстие. Плоть тугая и скользкая, податливая, края покраснели и глянцевито блестят. – Зафига? Я уже… – бормочет Серёжа. Дима его не слушает. Он-то, может, и «уже», но ладони у Димы больше, пальцы толще, а Серёжа, вопреки своим словам, судорожно втягивает воздух и сжимается так, что внутри становится до боли узко, когда Дима вталкивает два смазанных пальца. Свободной рукой Дима гладит его по напряженному животу. Оправившись от неожиданности, Серёжа без понуканий расслабляется, пальцы словно засасывает глубже. Дима растягивает его, добавляет третий палец, растягивает сильней. Проходит совсем немного времени, и пальцы двигаются свободнее, Серёжа дышит ровнее, но лицо у него сосредоточенное, он как бы прислушивается, в каком ухе звенит, а член по-прежнему вялый. Дима убирает пальцы. – У тебя не стоит. – И? – мгновенно откликается Серёжа. – Похер. Главное, у тебя стоит. Стоит же? – он приподнимается на локтях, пытаясь рассмотреть. Ну допустим стоит. Ситуация непривычная, но Дима не святой. – Ты разве не хочешь кончить? – Задача не в этом, – Серёжа снова падает на простыню. Задача, господи. Он, может, заранее не только подготовиться к сексу успел, но и план вечера, то есть уже ночи, накидать? Типа цели, задачи, обратная связь, выводы, рекомендации. Дима устал думать еще часа четыре назад. Он молча раскатывает презерватив, добавляет смазки от души, подхватывает Серёжу под колени и не торопясь, плавно проталкивается внутрь. По ощущениям все равно тесно и суховато, хотя смазка аж капает. Или так и должно быть по сравнению с женщиной? Сережа не издает ни звука, лишь щурится, отворачивая лицо. Он весь красный и кусает губы. – Больно? Серёжа, ничего не ответив, хватает его за плечи и настойчиво тянет на себя. Дима, пытаясь не дергать тазом, послушно ложится сверху, неудобно ткнувшись лицом в подушку рядом с его головой. Серёжа обхватывает его руками и ногами, цепляет подбородком между плечом и шеей, прижимает так, будто собирается залезть под кожу. Его мелко потряхивает. Дима въезжает до конца и толкается несколько раз на пробу. Горячо, туго и, блядь, офигенно, просто офигенно. Он, не сдержавшись, глухо стонет в наволочку. – Твою мать! – вдруг громко и отчаянно восклицает Серёжа. Дима замирает. Что случилось? Плохо? Или наоборот хорошо? – Она смотрит, – шипит Серёжа ему на ухо. Что-что? Кто «она»? Соседка с биноклем? Но окна напротив отсюда не видно. Или у Серёжи глюки приключились на нервной почве? По взмокшей спине от иррациональной тревоги бежит холодок. Собрав волю в кулак, Дима очень осторожно садится – Серёжа его беспрекословно выпускает – и еще осторожнее оборачивается. На полке под телевизором истуканчиком сидит Китти, в её круглых глазах, в толстых меховых щеках и прижатых ушах-тряпочках столько праведного негодования, что куда там бабкам у подъезда. Ясно, что несчастная кошка все это время ныкалась под кроватью, испугавшись гостя, а когда над головой начали возиться совсем уж шумно, не выдержала и выползла посмотреть, что происходит. Очевидно, происходящее она сочла возмутительным. Иначе чего пырится так, словно вот-вот обретет дар речи чисто затем, чтобы обозвать гадких человеков проститутками и наркоманами. – Надо её убрать, – Серёжа, морщась, снимается и тоже садится. – Ей два годика всего, маленькая она на такое смотреть. Дима не знает, что и сказать. Что два кошачьих годика – это около двадцати пяти человеческих лет (спасибо Ивашиной недавней гиперфиксации), поэтому Китти – вполне совершеннолетняя барышня? Что Серёжа – дебил, нечего было пугать, мог бы спокойно сказать, что на них кошка таращится? В итоге Дима не говорит ничего. Но с тем, что кошку надо убрать, он согласен. Не из-за переживаний за её воображаемую нравственность, а потому, что ей может взбрести в голову в разгаре процесса поточить когти о чью-нибудь спину или полюбопытствовать, а что это там такое интересное болтается. Серёжа и вправду уходит ловить Китти, бормоча ласковую чепуху. Дима, ощущая себя персонажем второсортной комедии, сидит на постели, следит взглядом за его раскрасневшейся задницей и рассеянно поглаживает слегка приунывший от встряски член. Выдворив кошку в коридор, Серёжа тщательно закрывает дверь и криво улыбается: – Продолжим с того места, где остановились? Дима приглашающим жестом указывает на разоренную постель. – Как оно? Серёжа неопределенно качает головой. – Еще не разобрался. Скользко, много, – он морщится. – Сейчас как будто… пустовато. Стремное ощущение. Он залезает на кровать и опускается на локти и колени, спрятав лицо в складках наволочки. Будь Дима ценителем, вид он бы, наверное, определил как аппетитный, но. – Переворачивайся. Я лицо твое видеть хочу. – Ты мое лицо все равно не видишь. И я не хочу, чтоб ты его видел. Стыдно. – А разве одна из… э-э, задач, – Дима выделяет слово скептической интонацией, – не заключается в том, чтобы от стыда избавляться? – он звонко и несильно шлепает Серёжу по ягодице. – Переворачивайся, говорю. Серёжа подчиняется, невнятно бубня что-то про тиранов и абьюзеров. Смерив взглядом его не слишком-то заинтересованный в происходящем член, Дима стягивает презерватив, льет в руку побольше смазки и, забрав в ладонь оба ствола, начинает ритмично двигать кулаком. Серёжа выглядывает из-под согнутой руки. – Что ты делаешь? – Довожу тебя до нужной кондиции. – Да зачем… – Затем, что сунуть хер тебе в зад я всегда успею. Серёжа прячется обратно. И свое, и Сережино тела реагируют на знакомые движения как надо. Серёжа розовеет до самых сосков, шире разводит колени, чуть ли не укладываясь в «лягушку», шумно дышит сквозь зубы. Убедившись, что оба члена в боевой готовности, Дима надевает новый презерватив и входит почти без сопротивления. Серёжа, глухо ахнув, дергает его на себя и снова цепляется, как коала. Впивается пальцами, скребет короткими ногтями. Толкаясь, Дима ощущает, как мокрая головка трется об его живот. Отступившее было возбуждение набрасывается с утроенной силой. Он едва контролирует темп. Жарко, обжигающе жарко, туго и, блядь, офигенно, просто офигенно. Дима был уверен, что кончит первым, но Серёжа внезапно стискивает его руками и ногами до хруста, беспорядочно тычется открытым ртом то в шею, то в плечо, крупно дергается, разжимает хватку и обессиленно роняет голову на подушку, поскуливая как от боли. Ему явно не больно. Между их телами становится совсем мокро. Милосерднее было бы остановиться, вытащить и додрочить, но Дима физически не способен отказать себе в том, чтобы толкнуться в обмякшее тело еще несколько раз. Если завтра Серёжа не сможет сидеть, это будет его вина, однако Дима пока не в силах заставить себя почувствовать раскаяние. Оргазм приносит приятное, сладкое опустошение. Дима без сожалений расслабляется, не спеша слезать. Сережа не хрупкая тростиночка, и раз его смущал плотный телесный контакт, то пусть как раз и привыкает. Какое-то не поддающееся определению количество времени они молчат, только дышат жадно. – Все это замечательно, конечно, – наконец хрипит Серёжа. – Но репетировать-то мы когда будем? Дима, задохнувшись от возмущения, лупит его пяткой. Серёжа лающе смеется. – Ну ты как вообще? – Пока особо ничего не болит. – Я не о том. – А, – Серёжа пожимает плечами. – Физически заебись, а в мозгах… не знаю. Утром видно будет. Дымка эйфории медленно, но безжалостно развеивается, и Дима красочно представляет, что и как может пойти не так утром. – Если вдруг поймешь, что в мозгах не заебись, поговоришь со мной перед тем, как делать глупости. – Угу. – Я серьезно. – Да-да, как скажешь, папочка. – Господи, Серёжа, – Дима кривится и скатывается с него на простыню. – Заткнись, я тебе сейчас рот с мылом вымою. – Кстати о мыле, – Серёжа делает движение, точно собирается сорваться с места галопом, но, моментально передумав, поднимается плавно и осторожно. – Я первый в душ. * В отель Дима не возвращается. Про чай и диван тоже никто не вспоминает. На дворе давно ночь, после оргазма и теплой воды сонливость накрывает тяжелым одеялом. Спать хочется настолько, что аж дурно. Они моются и, будто так и планировалось, вместе укладываются на перестеленной кровати. Ощущать разгоряченной кожей свежее прохладное белье чуть ли не слаще оргазма. – Слушай, а у тебя все комплекты розовые? – Это фуксия. – Я так и знал, – довольно говорит Дима и вырубается. 4 Писк врывается прямо в мозг. Дима поднимает голову, перед глазами все как в тумане. Но события вечера и ночи всплывают в памяти отчетливо. – Эй, – он пихает Серёжу в середку вытатуированного крестика. – Твой будильник. – Нахуй, – почти не сонным голосом откликается Серёжа. – Ты к Отто собирался. – Нахуй. – Ну будильник хотя бы отключи. Серёжа отвечает тем же словом, что и в два предыдущих раза. Застонав про себя, Дима тянется через него, нашаривает телефон, отключает будильник – и еще три штуки с разницей в десять минут – и валится обратно, засыпает мгновенно. * Когда он просыпается во второй раз, на наручных часах далеко за полдень. Серёжа лежит на прежнем месте, но тоже не спит. На голове у него такое птичье гнездо, что хоть ворон заселяй. – Утречка, – буркает он. – Это я во сне все будильники вырубил? Дима не поправляет его относительно времени суток. – Это я их вырубил. Пытался тебя разбудить, но ты послал нахуй. Серёжа вскидывает брови. – Тебя? – Меня, Отто, будильник, возможно, весь мир заодно. – Что ж, – философски замечает Серёжа, – зато выспались. Если Влад телефон не обрывает, значит, не так уж я ему сегодня и нужен. Дима пытается сообразить, стоит ли давать какой-то комментарий, но Серёжа спихивает с себя одеяло и перекатывается на бок. – Ну-ка, обними меня. Они вчера даже одеться не потрудились. Так и спали голышом. Думать физически больно. Дима обнимает его со спины. Кожа у него горячая и покрыта легкой испариной, пахнет вчерашним гелем для душа и немного потом. – Ага. А потрись. – Твоей заднице ночных приключений не хватило? – Не трогай мою задницу, просто потрись. Какие, однако, логичные инструкции. Дима послушно ерзает, задевая его ягодицы и поясницу затвердевшим со сна членом. Серёжа, слегка прогнувшись, подается навстречу, и Дима бесстрастно отмечает, что просыпающееся тело проявляет заинтересованность. В ванную бы. – Сойдет, – заключает Серёжа. – Вечером пару раз прогоним по сценарию, и можно надеяться, что завтра я не буду изображать оленя в свете фар. А сейчас я хочу курить и жрать. Ты какую-то еду приносил? *** В понедельник к восторгу Евгения они отснимают сцену со второго дубля. Сняли бы с первого, но под финал Дима склоняется к уху Серёжи и страшным голосом шипит: – Никитос, ОНА СМОТРИТ. Они гогочут хором так, что едва не падают с кровати, а съемочная команда таращится на них, как на идиотов.

КОНЕЦ