where, in what form, shall we meet again?

"You and me

So affectionate to each other like this,

Where, in what form,

 Shall we meet again?"

- In the Evening by Kim Gwang Seop

– Такое чувство, будто мы давно знакомы, – говорит бабушка. – Сухо постоянно о тебе рассказывает. Сухо в коме уже три месяца. Сиын сидит за кухонным столом напротив его бабушки. У него в руках дымящаяся кружка чая. Пожилая женщина смотрит на него настороженно, словно боится, что он сейчас исчезнет. С тех пор, как он впервые увидел бабушку в больничной палате Сухо, у нее прибавилось седых прядей. Она выглядит старой и хрупкой, и это наполняет Сиына болезненным чувством вины. Она неделями уговаривала его приехать в гости, а он постоянно находил оправдания, чтобы не ехать. Придумывал отговорки: домашнее задание или несуществующие планы с родителями. Но правда в том, что он просто не мог вынести мысли о том, чтобы оказаться в этом доме без Сухо. Сиын знает, что его боль несопоставима с горем бабушки, которой приходится есть, спать и жить в этом доме с привидениями, пока ее единственный внук дышит через трубку в холодной больнице за много километров отсюда. Поэтому сегодня Сиын стиснул зубы и принял приглашение. И уже жалеет об этом решении. Повсюду фотографии Сухо. Пухленький младенец Сухо, одетый в нежно-зеленый ханбок в свой первый день рождения. Четырех-пятилетний Сухо прыгает в грязную лужу в желтых резиновых сапогах. Сухо, каким его знает Сиын: с коротко стриженными волосами и добродушным лицом. На фото он обнимает бабушку и улыбается. Сиын не может смотреть на эти фотографии, иначе закричит. Не может смотреть на бабушку, потому что глаза горят огнем. Так что Сиын смотрит в темный чайный омут в своей чашке. Она обжигает ладони. Он только крепче сжимает горячие керамические бока. – Когда он возвращался с подработки, я спрашивала его, как прошел день, а он рассказывал о тебе, – продолжает она своим мягким скрипучим голосом. Сердце бьется болезненно и глухо. Словно в его груди кто-то заколачивает гроб. Он ничего не говорит. Если он откроет рот, то просто развалится на части и вряд ли сможет собрать себя заново. К счастью, не похоже, что бабушка против монолога. – Иногда он рассказывал, чем ты занимаешься, но в основном это были просто повседневные мелочи, – добавляет бабушка с нежной улыбкой на лице. – Мой мальчик любил милые мелочи. Ее трогательные слова пронзают его до костей. Сиын зажмуривается. Перед мысленным взором он видит Сухо так ясно и четко, что это больше похоже на воспоминания: – В школе есть один пацан. Его зовут Сиын. Он самый умный парень в нашем классе, – Сухо сидит за этим же столом, отламывая хвостики стручковой фасоли, пока бабушка нарезает зубчики чеснока. – Он красивый, как девчонка, но сердитый, как маленький дьявол, – он смеется и бросает в миску очередной стручок фасоли. – Все в школе его немного побаиваются, но я думаю, что он милый. Он как тот дикий котенок, которого мы кормили на фермерском рынке, помнишь? – Сиын ненавидит острую еду, – говорит Сухо, склоняясь над кастрюлей с острым супом из тофу, который готовит бабушка. – Если бы он был сейчас здесь, то не смог бы это съесть. Я все время говорю ему, что нужно развивать свою терпимость к острому, потому что он лишает себя хорошей еды. Ты согласна, бабушка? – Сиын полный лох в баскетболе. Сегодня на площадке я надрал ему задницу, – говорит он, все еще пытаясь отдышаться после матча и пробежки до дома. Бабушка бьет его по голове свернутой в рулон газетой: – Следи за языком, Ан Сухо. – Ой, ой! Ладно, извини! Попу! – Сухо наклоняет голову, морщась: – Я имел в виду попу. Блин, обязательно было так сильно бить? И вот уже Сухо исчезает. Образ развеивается в воздухе, словно вишневые лепестки на весеннем ветру. На кухне снова холодно и серо. Свет воспоминаний меркнет. Сиын вздрагивает. – Мне всегда было не по себе, – шепчет бабушка. – Родители Сухо погибли в автокатастрофе, когда ему было всего несколько месяцев, поэтому ему пришлось жить с такой жалкой старушкой, как я. Она крепко сжимает руки на коленях. – Когда он учился в средней школе, у меня диагностировали почечную недостаточность. Он бросил ММА, чтобы водить меня на диализ. Я его об этом не просила. Я не хотела, чтобы он прекращал тренироваться, – на ее лице отражается вина. Сиыну хорошо знакомо это чувство. – Он так любил соревноваться. Для него это было своего рода искусством. Но как только мы вышли из клиники, Сухо сразу же пошел к своему тренеру и сказал, что больше не вернется в зал. Он подрабатывал, чтобы помочь мне оплачивать больничные счета, – бабушка резко вздыхает: – Из-за меня у Сухо не было возможности побыть обычным учеником старшей школы, как все остальные дети. Сердце пронзает тонкой иглой. Он хотел бы забрать всю ее боль, но единственный человек, который может это сделать, сейчас прикован к больничной койке. – Сухо так не считал, – осторожно говорит Сиын. – Он никогда не жаловался и не делал из этого проблему. Он хотел заботиться о вас. Он любил вас больше всех на свете. Сиын вспоминает, с каким теплом Сухо отзывался о бабушке и как ласково мерцали его глаза в свете ресторанчика: «Только я и бабушка. Я – все, что у нее есть». – О, Сиын. Он не должен был заботиться обо мне, – горько говорит бабушка. – Он ребенок, а я взрослая. Это я должна была о нем заботиться. Теперь он... Она качает головой и промокает нос платком. – Бабушка, – тихо говорит Сиын. Почему она не может понять, что совершенно не виновата? Это целиком и полностью его вина, и только его. Она пытается улыбнуться. – Я не единственный человек, которого он любил, ты же знаешь, – нежно говорит бабушка. – Сухо любил тебя всем сердцем, Сиын. Он никогда не говорил этого вслух, но этого и не требовалось. Я знаю его лучше, чем себя, и он любил тебя. Она смотрит на него ярким открытым взглядом. Он не заслуживает ее доброты. У Сиына дрожит нижняя губа. Его следующий вздох больше похож на всхлип. «Я не выдержу, – думает он. – Это слишком». Он сглатывает болезненный комок в горле. «Сухо любил тебя всем сердцем». И посмотрите, как Сиын ему отплатил. Бабушка наклоняется через стол и похлопывает его по руке: – Так что ты не должен чувствовать себя виноватым из-за случившегося, ладно? Я не виню тебя, и конечно, если бы Сухо был здесь, он тоже не стал бы тебя винить. Я наблюдаю за тобой последние несколько недель, и честно говоря, я беспокоюсь за тебя, Сиын-а. Ты как будто не живешь. «Потому что я и не живу. Я не сражался против Уёна, Бомсока и остальных, когда это случилось, – думает он. – Но я все равно умер на ринге в тот день». – Я не знаю, как жить без него, – признается Сиын. – По минуте за раз, – твердо говорит бабушка. – Потом по часу. А потом час превращается в день – и мы продолжаем жить. Сиын кивает. Он отпивает чай. Чай наверняка мятный, но он совершенно не чувствует вкуса. Сиын уже несколько месяцев не чувствует вкуса еды или питья. – Хочешь посмотреть его комнату? – внезапно спрашивает бабушка. – Не стоит, – говорит Сиын. Звучит так, будто он не хочет навязываться, но на самом деле он имеет в виду, что не сможет. – Пожалуйста, пойдем. Все в порядке, – говорит она, уже вставая. – Я не заходила туда с тех пор, как все произошло. Мы можем пойти вместе. Он слышит в ее голосе подтекст: бабушке нужно, чтобы Сиын был сильным, чтобы она тоже могла быть сильной. – Хорошо, – соглашается он. Сиын следует за пожилой женщиной по коридору, ступая по скрипучим половицам, мимо ванной и гостевой комнаты. Спальня Сухо находится в самом конце. Дверь закрыта. Они останавливаются перед ней. Дрожащими пальцами бабушка тянется к дверной ручке. Она берется за нее и делает глубокий вдох. Сиын кладет ладонь поверх ее. У нее мягкая и сухая кожа. Она, наверное, самый храбрый человек, которого он знает. – Вместе, – говорит Сиын. Бабушка улыбается: – Вместе. Они одновременно поворачивают ручку и вместе переступают порог. Сиыну приходится перешагнуть через выцветшие футболки, спортивные шорты, толстовки и домашние тапочки, хаотично разбросанные по полу, чтобы добраться до центра комнаты. В углу стоит вентилятор, направленный на неубранную кровать и стойку с гантелями. На стене над телевизором висят плакаты Брюса Ли, Слэм данк, Криштиану Роналду и Человека-паука. Напротив кровати несколько полок, заполненных кубками ММА, медалями и поясами тхэквондо – вплоть до черного пояса 9-го дана. Сиын медленно ходит по комнате, словно впитывая ее в себя. Это место переполнено Сухо. Здесь он все еще в сознании и жив. Человек, находящийся в коме, не стал бы держать открытую банку кока-колы на тумбочке. Его отглаженная школьная форма не висела бы на двери в ожидании нового учебного дня. Не было бы ключей на вбитом в стену крючке в ожидании, что их схватят и вставят в замок зажигания. Сиын задерживается перед полкой с трофеями. Он выводит указательным пальцем иероглифы имени: Ан Сухо. – Привет, Сухо, – шепчет Сиын кубку за первое место. Он произносит это так тихо, что вряд ли бабушка услышит его даже в полной тишине. Кубок, конечно, не отвечает, но это доказательство того, что Сухо существовал. Сухо не призрак и не плод воображения Сиына. Он был настоящим, и он все еще существует. – Этот мальчик, – бабушка тихо усмехается себе под нос, – он никогда не убирает свою комнату. Сиын оборачивается и видит слезы на ее лице. Он застывает. Она прикрывает ладонью рот, пытаясь сдержать рыдания. – Я попросила его убраться в комнате перед уходом, – дрожащим голосом добавляет бабушка. Сиын должен ее утешить, но все слова, которые приходят на ум, кажутся бессмысленными. «Все в порядке». Но это не так. Ничего не в порядке. «Я уверен, что с ним все будет хорошо». Сиын больше ни в чем не уверен. В горло будто залили жидкий цемент. – Прости, – выдавливает она. – Пожалуйста, оставайся здесь сколько тебе нужно. Бабушка выходит из комнаты и прикрывает за собой дверь. Сиын слышит приглушенные звуки ее рыданий, пока она идет по коридору. Внезапно он остается один. Руку пронзает боль. Он сжал ее в кулак так сильно, что до крови пропорол ногтями кожу на ладони. Бабушка просила не винить себя, но разве это возможно? Если бы не Сиын, Сухо все еще был бы здесь. Это неоспоримый факт. Люди, которые связываются с Сиыном, страдают. А иногда их убивают. Это еще один неоспоримый факт. Сиын стоит перед кроватью. Он смертельно устал. Он садится на краешек и смотрит в окно. По улице проходят люди. Они понятия не имеют, кто такой Сухо. Он не может решить, повезло им или нет. Сиын ложится поверх одеяла и зарывается лицом в подушку. Она все еще пахнет им. «Я скучаю по нему», – думает он, но это не совсем верное определение. Это как если бы отсутствовали жизненно важные органы. Нельзя обходиться без сердца или мозга. В голове раздается голос бабушки: «Ты как будто не живешь». Без них ты просто умираешь. Сиын хватает другую подушку и крепко прижимает ее к груди. Он знает, что Сухо безжалостно задразнил бы его за это, если бы увидел. Но его здесь нет, поэтому Сиын может делать что угодно. Сиын не знает, как долго лежит так, закрыв глаза и обнимаясь с подушкой, пока по щекам стекают горячие слезы. Может, десять минут. Может, час. Он не собирается засыпать. Но он очень устал. «Вернись, – думает Сиын, погружаясь в сон. – Хотя бы тенью, хотя бы сном. Только вернись».** – Сиын-а, ты спишь? – спрашивает знакомый теплый голос. Он резко открывает глаза. Как всегда, первое, что видит Сиын – это Сухо. Тот лежит на боку в нескольких сантиметрах от него, подперев ладонью щеку, и немного нависая над Сиыном. На нем нет ни царапин, ни синяков, из рук не торчат трубки, нет кислородной маски. Сухо в сознании и жив. Сиын не подвергает этот факт сомнению. – Да, – говорит Сиын. – Я сплю. Сиын замечает, что они лежат на зеленом холме в тени большого дуба. Ветерок приносит сладкий аромат жимолости. Светит солнце. Небо голубое. Все хорошо. Ничего не болит. Он не подвергает сомнению и это. – Но пора просыпаться, – говорит Сухо. – Я не хочу, – он звучит как капризный маленький ребенок, но ничего не может с собой поделать. Это первый раз, когда он видит Сухо вне больничной койки за, кажется, вечность. Зачем ему просыпаться, когда единственный человек, которого он по-настоящему любит, находится прямо перед ним? Сиын впитывает все: темные глаза, линию переносицы, высокие дуги скул, изгиб рта. Он такой красивый, что это причиняет боль. Уголки губ Сухо растягиваются в улыбке: – Почему нет? – Я хочу остаться с тобой, – приблизившись, говорит Сиын. Ветровка Сухо сложена под головой в виде импровизированной подушки, и она немного мнется, когда он двигается. Раньше они никогда не были так близко. В реальной жизни Сиын обязательно бы смутился. В этом сне Сиын хочет заползти Сухо под кожу и остаться там навечно. Жутковато, зато правда. – Я знаю, – Сухо убирает прядь волос ему с глаз. – Но тебе все равно придется вернуться. Его прикосновение настолько легкое, что Сиын его едва чувствует. Во взгляде Сухо чувствуется такая неподдельная нежность, что сердце Сиына замирает. – Ты пойдешь со мной? – умоляет Сиын. Он чувствует, как к глазам подступают слезы. Сухо только улыбается. Едва заметная хитрая улыбка, как будто он что-то скрывает. – Можно остаться еще немного? – снова пытается Сиын. Сухо делает вид, что размышляет над вопросом. – Хорошо, еще минутка не повредит, – наконец говорит он. – Но потом тебе придется вернуться. Договорились? – Договорились, – соглашается Сиын. Минуту спустя Сухо двигается ближе к Сиыну. Он думает, что Сухо собирается его поцеловать и уверен, что позволит ему это. Безумие какое-то, правда? Сухо его друг, но все же... Вместо этого Сухо наклоняется к уху Сиына так близко, что губы касаются кожи. Это больше похоже на поцелуй, чем на шепот, так что в каком-то смысле Сиын оказывается прав. Он вздрагивает от прикосновения, веки против воли закрываются. – Увидимся завтра, – обещает Сухо. Проснувшись, Сиын не может понять, где находится. Он дезориентированно моргает, рассматривая незнакомые темные фигуры в комнате. Затем он видит пояса тхэквондо и постер Человека-паука на стене. Точно. Он в комнате Сухо. Бабушка, наверное, очень удивилась, когда обнаружила его спящим. Сиын вытаскивает из кармана мобильник и включает экран. Глаза лезут на лоб. 5:55 утра. Он проспал целых десять часов. Почему она его не разбудила? Затем Сиын понимает, что лежит не поверх одеяла, а укрытый им. К тому же на нем больше нет серой толстовки с капюшоном. Она висит на стене, рядом с синей ветровкой Сухо. На тумбочке стоит небольшая упаковка клубничного молока и пакет чипсов, которых раньше там не было. Присмотревшись, Сиын понимает, что это не просто старые чипсы. Это медовые чипсы – те, что продаются в торговом автомате. Его любимые. Раньше Сиын и Сухо по очереди покупали друг другу вкусняшки на переменах в торговом автомате. Медовые чипсы и клубничное молоко для Сиына. Чипсы «Орион пока» и холодный кофе для Сухо. Целую восхитительную секунду Сиын уверен, что это дело рук Сухо. Наверняка после долгой ночи, проведенной за видеоиграми и просмотром фильмов, Сиын случайно уснул в его кровати. Наверное, Сухо уложил его спать, снял толстовку и оставил на тумбочке его любимые вкусняшки. Скорее всего, сейчас он в ванной. Или, может, пошел в круглосуточный магазин на углу, чтобы перекусить. Этот парень всегда голоден. Последние три месяца были просто плохим сном, и они вместе посмеются над этим, когда Сухо вернется. Да. Так и есть. Все хорошо. Ничего не болит. Затем он вспоминает. Сиын вспоминает жалкое, пустое выражение лица Бомсока в классе, вспоминает разбитые окна и сломанную лодыжку Уёна, вспоминает, как дрался изо всех сил, но этого все равно оказалось недостаточно, чтобы вернуть Сухо. Сиын снова потерял своего друга. Он думал, что в нем больше не осталось слез. Его глаза все еще опухшие, а кожу на щеках по-прежнему стягивает от подсохших соленых дорожек. Но он снова плачет – из-за пакета чипсов. Наверное, Сухо как-то проговорился бабушке, что это его любимые чипсы. Она сходила и купила их, чтобы подбодрить, а затем нашла его спящим в постели Сухо. Она, наверное, думает, что он самый жалкий парень в мире. – Сиын-а, – кричит бабушка из-за двери. Минута тишины. Сиын уже думает, что ему показалось, когда вновь слышит ее голос: – Сиын, ты проснулся? Могу я войти? Какой странный вопрос. Это ее дом, это комната Сухо, а не Сиына. Ей не нужно спрашивать разрешения, чтобы войти. Он быстро встает, вытирает слезы тыльной стороной ладони и спешит открыть дверь. – Извините, я не собирался засыпать, – быстро говорит он. – Я сейчас уйду… – Нет, дело не в этом, – бабушка смотрит на него широко раскрытыми глазами. – Дело в Сухо. Сердце Сиына замирает. В груди что-то сжимается. Он не может вспомнить, как дышать. Бабушка едва удерживает в руках домашний телефон. Ее так сильно трясет, что она дважды почти роняет его. Трубка все еще светится и мигает, словно на другом конце провода кто-то есть. Сиын знает этот номер. Больница. – Что? – хрипло спрашивает Сиын. – Что с Сухо? На глаза бабушки снова наворачиваются слезы: – Мой мальчик, он... он... Его не стало? Он умер? Сиын готовился к этому моменту. Всегда оставался шанс, что Сухо может никогда не очнуться. Но все равно такое ощущение, что его сбил грузовик, а внутренности разметало по шоссе. Но вдруг на лице пожилой женщины появляется дрожащая улыбка, и это единственное, что удерживает Сиына от приступа рвоты прямо на деревянный пол. Она берет его за руку и сжимает ее так сильно, что становится больно. – Сухо проснулся, – наконец говорит бабушка. – И он спрашивает о тебе.