Writober 2024: Arshelex/ZHONGCHI

На этот раз он в сырой алтарной пещере Чужого на окраине Дабоквы, вблизи замерзшей горы. Где-то в кирпичных недрах столицы веселятся и пьют аристократы, но тушки крыс на синей драпировке напоминают о простом - о старости и бедности. Кости уже сухие. Пожелтели. В центре алтаря, увешанное амулетами из китовой кисти, чернеет сердце. Аякс у него на коленях. Он запускает между губ Чжунли холодный и осклизкий, как щупальце спрута, язык: ласкает зубы и рот, и все его прикосновения сквозь одежду колются, подобно вспышкам электричества. Чжунли остается лишь надеяться, что сердце то - бычье. На крайний случай, свиное; возможно - плотоядного яка, большое и когда-то перекачивавшее кровь. Ему прекрасно известно, что культисты Чужого, Банда Безглазых, убивают и свежуют в таких пещерах людей во имя своего бога. Чжунли просто предпочитает не думать. Карта «сокровища Чужого» лежит у него в кармане плаща. Костлявые пальцы Аякса забираются вовнутрь и вытягивают бумажку, не разрывая поцелуя. Иначе он бы посмеялся. Этому прибежищу, своему «избранному», крысиным остовам, кускам неизвестного мяса с запекшейся кровью по краям, культистам, молитвам, алтарю - это глупость: думать, будто столь древнюю тварь возможно призвать жертвами и просьбами. «Сокровище где-то здесь», думает Чжунли. «В алтаре». Ему плевать на деньги и богатство, почти так же плевать, как Аяксу - на охотящихся за ним выродков Академии натурфилософии и аристократов. Они гудят и пьют, трахаясь, как звери, чтобы привлечь его внимание. Чужой целует лишь его. Чжунли отворачивает голову: подожди, бог. Возбуждение свалено внизу живота горячими канатами, и Аяксу, щурящему черные глаза, даже не надо прибегать к божественному провидению. Набухший твердый член - прямо под ним. Он облизывает губы, они блестят призрачным слоем человеческой слюны. Красивое зрелище. Но Чжунли находит на камнях рядом карту-бумажку - и расправляет ее. Рот болит от их острых поцелуев, но Чужой его знает, каким образом все-таки удается выговорить: - О каком сокровище говорил лавочник? «Чужой знает». Забавная фраза в сложившихся обстоятельствах. Магия зажгла на алтаре доисторические, малость засохшие свечи, и по одной лишь вспышке света, скользнув в пещеру, Чжунли понял, что бог где-то рядом. Он осмотрелся, тронул крошечные косточки, а уже через минуту Чужой со смирением оплаченной на ночь вперед шлюхи устроился на его коленях. Сам поцеловал его и сам первым потянулся к ремню. Свечи горят позади него. Желтый свет льется на рыжие волосы и окаймляет плечи золотом, пытается высветить тьму в глазницах, но все пустое. Выловить юрких угрей из-под толстенного слоя тивийского льда и то проще; в глазах Чужого сама Бездна, ведь он ее сын и хозяин одновременно. Это, вероятно, невозможно. Но Чжунли уверен: Бездна смеется и улыбается ему, мелькая блеском в черноте глаз напротив. - Как думаешь сам? - жонглирует вопросами Аякс. Голубой туман наползает с горы на Дабокву. Туман застилает город, словно призрачная перина, укрывает крыши и смешивается с горьким дымом заводов, несколько клубов затекают даже сюда, в пещеру у подножья священной для культистов Чужого горы. Клубы пахнут льдом. Свежестью. Чжунли обращает взгляд на карту с карикатурно намалеванным крестиком в месте алтаря, и Аякс перехватывает его запястья - божественная хватка тоже холодная. Словно туман. Какая-то… вакуумная. Он не может не представлять, каково это: войти внутрь Чужого членом или пальцами, но у них будет еще много времени. Аякс прижимается по-юношески крепкой грудью к его, и открывает рот: - Золото? Сундук ожерелий? Оружие? Кинжал? Артефакт? Может, книга?.. Дыхание холодит. Чжунли находит себя водящим пальцами по высоким мальчишеским скулам, они у Аякса в крапушках рыжеватых веснушек, будто у «поцелованного солнцем» дитя из тивийских легенд. Это греет что-то внутри. Выше свалившегося горячим камнем в пах возбуждения; в легких, а - возможно - и в сердце. - …амулет или инкрустированная серебром кость левиафана? - когда произносят это, губы Чужого уже у него на животе. Чжунли дергается и хмурится, как от хлестанувшего рядом кнута; все потому, что Аякс все еще холоден, как зима в Тивии, и как труп - тоже. Ремень приглушенно «щелкает». Где-то вне пещеры завывает ночной ветер и волки, хрустят ломаемые под весом снега ветки. Бог расслабляет бездонный ледяной рот. Перед этим - выправляет член Чжунли из брюк и белья, долго рассматривает, словно игрушку; пальцы гладят дорсальную вену, и от одних этих уколов тянет кончить. На лицо, возможно: хотя мать и Семь Запретов Смотрителей в вей-гонском штабе воспитывали не так. Что-то про язык, беспокойные руки и распутную плоть. Аякс, Чужой, по-человечески заправляет выпавшую рыжую прядь себе за ухо, следом лижет головку. Капля белесого предэякулята манит его, словно жемчужина в толще воды. Раскатывает вкус по нёбу. Белково и терпко. Чжунли дышит открытым ртом, животом, грудью и будто бы каждой клеточкой тела одновременно. Жар сгущается пульсациями - чувство, точно наглотался по дурости пролежавших на солнце годами камней. «Избегай зова плоти, жаждущей удовольствия. Воистину, легчайший способ загубить жизнь - беззаботно предаться плотским наслаждениям». Пальцы находят чувствительное место за правым ухом Чужого, начиная растирать там кожу: хотя его когда-то убили, лимфоузлы не просто не взбухли - Чжунли едва чувствует там уплотнение, свойственное на всех этапах жизни каждому человеку. Там пустота. Кожа идет рябым волнением, словно вода в луже. Аякс вынимает член изо рта и отстраняется, слизывая липкие нити с растрескавшихся губ. Тьма у него в глазах маслянистая, тьма блестит и забавляется, тьма похожа на сытую кошку. Клубок пустоты. Концентрация ничего. Чжунли проглатывает вей-гонское ругательство и тянет Аякса наверх, чтобы поцеловать; перед тем, как их языки встретятся, Чужой улыбается - и хрипит: - Здесь есть сокровище, - целуется он тоже по-детски: мажа по уголку губы, а потом подавляя смущенный смех. «Ребенок». Его убили четыре тысячи лет назад в теперь не существующем морском городке у Яро, и смерть отпечатала его лик, веснушки, рыжие волосы, детские шрамы под коленкой и даже на ладони. В свои десять мальчишка Аякс ткнул отцовским охотничьим ножом себе в руку. Никто точно не знает, сколько прошло лет, прежде чем Провидцы уложили его на алтарь и вскрыли грудную клетку, словно запеченной на праздник месяца Тьмы тивийской утке. Выглядит он едва ли старше двадцати. Мысль о Ху Тао приходит невовремя, и Чжунли поводит головой, и сам - первый - целует его во второй раз. Дыхание Чужого опаляет рот колючим холодом. Электричество и мороз. - …уже догадался, какое именно? - Да. Аякс неторопливо и с явным рвением возвращается к своему делу: вытягивает шею, несколько раз сдергивает твердый член, дразнит кончиком языка и старается взять сразу до горла. Выходит - правда, перед этим приходится привыкнуть и расслабиться. Ощущение странное. Точно пытаешься проглотить куски моря. Чжунли успокаивает колючую тонкую кожу поглаживаниями: все хорошо, просто вспомни, как был человеком и чувствовал этот мир, да, вот так. Человеко-бычье сердце на алтаре дергается, как если бы еще перекачивало кровь, запускало системы тела. Чжунли кончает в вакуумное нечеловеческое горло. Ногти царапают камни. Бумажка-карта трещит, когда рвется. В пещере нет сундука, но есть Чужой, и каждая секунда его внимания к тебе - что-то куда дороже, чем золото или кинжал. Это сокровище. Внимание.