о тех, кого судьба привела на пиратский корабль.

Прохладный солоноватый ветер уже привычно обдувает лицо, пока Сонхва бесцельно бродит по палубе. Они только утром пришвартовались в гавани одного западного городка, и часть команды высадилась на берег, чтобы под видом торговцев пополнить запасы провизии. А Сонхва остался здесь, хотя у него был шанс хоть на немного, но вернуться на сушу, почувствовать твёрдую почву под ногами и обрывистыми воспоминаниями, которые возникли бы от всего, что его окружило, вернуться в прошлое. Просто, кажется, места ему теперь на суше нет. Впрочем, как и в море — он, неумёха никому не нужен ни здесь, ни там. Бесполезный, только мешающий слаженной команде недо-аристократишка здесь, а там — преступник, благодаря которому из городской тюрьмы сбежала дюжина пиратов. Хоть побег их капитана и, якобы, похищении королевского племянника на Сонхва не повесили — впрочем, признаться честно, ему всё равно, в скольких ещё преступлениях его обвинят Уже всё равно. Он знал, на что идёт, предавая корону. Даже бездействие означало бы предательство, но он искренне хотел помочь Юнхо — своему господину и своему другу, с которым не готов был распрощаться. Однажды маленький Сонхва, простой городской мальчишка, родителям которого катастрофически не хватало средств на жизнь, был отдан слугой в королевскую семью. Потому что Юнхо нужен был компаньон и тот, кто за ним присмотрит. Потому что Сонхва был красив, хорошо говорил и был легко обучаем новому. Он мог, пожалуй, в будущем стать учёным, если бы имел возможность. Но он выбрал быть рядом с тем, кто стал ему ближе семьи. Семьи, которой наверняка уже нет в живых. Если самого Сонхва не смогли осудить за преступления, то за это должны были поплатиться его родные. Пускай даже это вне закона — королю закон не писан. И со скорым осознанием этого неподтверждённого, но уж точно правдивого факта, Сонхва опустился в пучину одиночества. С Юнхо они были близки, но всегда держали дистанцию. Ни с кем больше он не знал, как найти общий язык. Пираты были слишком другими. Сонхва был для них чужаком, пускай часть из них и спас, помог пройти по подземельям через весь город, выбраться в гавань и доплыть до корабля. Они добрались все. Некоторые — раненные, но добрались. Сам Сонхва тогда получил две пули в плечо, близко-близко друг к другу и к одной из крупных артерий. Под конец пути, в шлюпке, он лежал на чьих-то коленях, чувствуя, как кровь всё вытекает и вытекает. И начинал молиться за собственный упокой. Он смутно помнит те первые дни, когда Юнхо помогал его выхажить. Помнит боль; лицо — точнее, два лица. И второе — единственная причина, по которой Сонхва хоть иногда чувствует себя кому-то нужным на этом корабле. Он тоже другой, но не слишком, как остальные пираты. Он другой ровно на столько, чтобы идеально дополнить Сонхва. — Будешь киснуть — яйца отвиснут, — ворчливо проговаривает паренёк, при том с невиданной аккуратностью обрабатывая медленно заживающие раны. Сонхва шипит от боли, к которой так и не смог привыкнуть за те несколько дней, прошедших с момента попадания к пиратам. Его до сих пор лихорадит, то и дело укачивает, а раненная правая, рабочая рука, не поднимается больше, чем на несколько сантиметров. От этого лишь страха внутри больше, он окутывает постоянно, все те нескончаемые часы, пока Сонхва лежит в каюте. И становится легче лишь в те редкие минуты, когда заходит судовой врач, чтобы сделать перевязку. Его зовут Ким Хонджун и он с завидным упорством при каждом своём визите пытается хоть немного растормошить своего пассивного, молчаливого больного. — Я бы посмотрел, как ты заговорил, — сквозь зубы цедит Сонхва, хмурится, — если бы в тебя выпустили пару пуль почти в упор… Сука, больно! — вскрикивает, когда неприятные ощущения резко усиливается. — О, ты и такие слова знаешь? Неожиданно, — улыбается Хонджун, не переставая делать свою работу. — И поверь, мальчик, во мне железа и побольше было. Но ничего, живой. Когда через два дня Сонхва становится хуже, и он от жара, кажется, будто горит, Хонджун перестаёт шутить. Понимая, что инфекция от воспаления не отступает, он остаётся ночевать рядом. — Сонхва, — зовёт Хонджун тихо, беспокойно, потому что Пак не спит, ворочаясь с бока на бок в неудобном гамаке. — Что? — отвечает тот почти истерично и уж очень отчаянно. Он не понимает, почему ему становится только хуже, когда остальные уже поправляются. Может, дело в плохом иммунитете или в том, что лекарств здесь не так много. Но Сонхва чувствует, что, если заснёт, то уже не проснётся. — Многие умерли не потому, что у них не было шанса, — голос Хонджуна в противовес чужому спокойный и всё ещё тихий. В темноте его маленькая, грубая ладонь находит ладонь Сонхва, мягкую и с длинными пальцами, которые со своими переплетает. — Они умерли, потому что перестали бороться. А ты не переставай. Не просьба — приказ. А приказов Сонхва ослушаться не может. Каждый следующий раз, когда Хонджун приходит, Сонхва вспоминает то прикосновение, упорно пытаясь понять, не причудилось ли оно ему в лихорадке. Однажды сам ухватывает чужую ладонь — легко, чтобы у Кима осталась возможность отпрянуть безо всяких усилий. Но он только отвечает лёгкими поглаживаниями. Мимолётно, но так ценно для Сонхва. Этот взбалмошный, язвительный, вечно растрёпанный парень становится причиной, по которой Паку хочется просыпаться по утрам. И, даже когда раны подживают, а Хонджун, скрепя сердцем, говорит, что теперь Сонхва должен менять повязки самостоятельно, он приходит в чужую каюту, небольшую, переделанную под склад-кабинет. — Чего забыл? — интересуется Ким, хотя и головы не поворачивает на него. — От боли ничего не дам. Терпи, а то подсядешь на эту гадость. А лекарства у нас все посчитаны. — Нет, — мнётся Сонхва, — я пришёл… просто. — Просто так ко мне не ходят, милый, — парирует Хонджун, откидываясь на спинку стула. И с горечью добавляет: — Только когда нужна помощь. — А я пришёл, — Пак прикрывает за собой дверь, ступает вглубь комнаты осторожно, будто прощупывает почву. — Захотелось. К тому же я мог бы помогать тебе, когда рука окончательно заживёт. Я немного смыслю во врачевании. — Да я тоже, собственно, немного, — Хонджун жмёт плечами, а следом наконец смотрит за Сонхва. Такого искреннего — читается в глазах. Такого же одинокого — чувствовалось с самого первого момента, когда Ким его увидел. Колкий и не принимающий чужаков, он, сам не понимая почему, разрешил Паку остаться. И на следующиц день, и всю следующую неделю. Они читали те несколько врачебных книг, которые Хонджун унаследовал от прошлого врача или заимел по случайности. И разговаривали. Слишком много для коллег и много даже для друзей. Хонджун оказался выходцем из трущоб, подростком попросившимся на первый попавшийся корабль. Торговый, вскоре взятый на абордаж пиратами. Ким едва избежал смерти — благодаря подвешенному языку — и присоединился к команде обычным матросом. А вскоре нашёл себя в медицине. Потому что хотел не убивать, а лечить. Однако в ладах со смертью он явно был — иначе то, что он заставил её обойти Сонхва стороной, объяснить нельзя. Пак отчётливо помнит тот момент, когда они впервые поцеловались. Это было спонтанно — как и всё в их неоднозначных отношениях — и безумно приятно, пускай они просто столкнулись губами на пару коротких секунд. — Современная медицина, — начинает Хонджун, смущённо отвернувшись, — не даёт ответов, правильно ли подобное. Однако мне совершенно плевать. В моей картине мира я делаю то, что считаю нужным. — Тебе именно нужно, — Сонхва вытирающий губы тыльной стороной ладони, смущён не меньше, — прям нужно целовать другого мужчину? — Хм, — задумывается Хонджун и, повернувшись, расплывается в улыбке: — да, если этот мужчина — ты. Потому что, понимает Пак, ему такого человека рядом не хватало. А теперь он есть. Ветер продолжает обдувать лицо, и Сонхва подрагивает от вечерней прохлады. — Слушай, у тебя со здоровьем и так не всё хорошо, — ворчит позади родной голос, а родные руки обнимают со спины. — А ты стоишь тут, зараза такая. О себе подумай хоть, а? — Ага, — кивает Пак и поворачивает голову, чтобы губами коснуться лба Хонджуна. Он слишком низкий, чтобы из такого положения дотянуться до губ. — Пошли в каюту, агакаешь мне тут, — Ким лишь глаза закатывает и следом тянет за собой. В тепло. В уют — он для Сонхва там, где Хонджун.