adoration

В конце долгого учебного дня самым комфортным местом всегда становится постель. В объятиях чистого покрывала и мягкой подушки, в только что выстиранной белой футболке, когда за плечами учебный день, уроки и уборка, Чарльз всегда чувствует себя в безопасности. Именно здесь, когда комната погружается во тьму, в его голову приходят самые смелые из идей. Сейчас, всматриваясь в проступающий из темноты потолок, все его мысли забивает лишь одно: Винсент Феннел. Его образ никак не выходит из головы последние дни, как бы горе-художнику того не хотелось. Пусть в обычной рутине это не чувствуется, но стоит только вихрю бытовых забот утихнуть, а спокойствию постели раскрыть для него свои объятия, как всё вдруг сходится в одной точке. Проклятый миф о спокойствии внутри торнадо становится явью: он находит спасительный островок там, где и всегда, теперь ставший скорее подобием алтаря для прославления новоиспечённого Бога. Какая ирония. Чарльзу чуждо испытывать нечто такое. По крайней мере, он никогда не придавал большого значения своим чувствам такого рода. Что это всё вообще значит? Столько всего навалилось за последние дни, что, прокручивая в голове каждое из событий, невольно начинает кружиться голова. Винсент заинтересован в нём. Винсент интересуется его творчеством. Винсенту оно нравится. Его старания оценили впервые за долгое время. Тот, на кого Эйлер равнялся всё это время, удостоил его похвалы, той, какую он всегда желал получить. В груди приятно греет осознание этого факта. А после в голове всплывает картина. Улыбка. Та самая, какую он заслужил этим днём, там, в углу школьной лестницы. Что это было за выражение? Под рёбрами словно прокатывается ком, когда он прогоняет через лёгкие побольше воздуха. Запах кондиционера для одежды обволакивает его, вынуждая прикрыть уставшие веки, наконец собирая в голове пазл из чужого портрета. Как же следует назвать это чувство? На языке подбирается, крутится, вьётся ужом предположение, простое, как сам мир. Такое слащаво-кислое, словно протухший фрукт, истекающий зловонными соками. От одной только попытки протянуть первый слог губы искривляются в отвращении. Мысль поспешно откидывают в дальний ящик подсознания за ненадобностью. Избегание ли то болезненной и унизительной правды? Отнюдь. «Нечто такое приземлённое не может подходить Ему» — единственная причина, почему это простое «люблю» кажется оскорбительным. Мизерным, ничтожным, не передающим и малой капли от моря чувств, переполняющих душу художника. Винсента Феннела не хочется любить. Что-то в этой мысли кажется в корне неправильным, как испытывать симпатии к ликам святых в храме. Что-то уничижительное, сродни богохульству в своей несомненной наглости. На что Чарльз не готов пойти. При слове «любовь» всё, что всплывает в голове — это пустые ярлыки и эгоистичные желания. Желания присвоить. Сделать собственностью. Лишить индивидуальности и свести всю сущность человека до простого предмета. Каким можно обладать, словно очаровательной безделушкой на полке. Он бы никогда не поступил так с Ним. Но... Что это, если не любовь? Чарльз хмурится. Его брови сводятся к переносице в ожесточённой схватке с начинающим расплываться в сонной неге сознанием. Он вспоминает их разговор. Вспоминает... «Что есть для тебя Бог, Эйлер?» Нет, не так. «Что ты чувствуешь, думая о Боге?» Сердце с грохотом ударяется об клетку рёбер, готовое замереть. Пропускает удар, пока на языке не всплывает одно единственное слово: Восхищение. Благоговение, тихий восторг. Помесь страха и самой искренней преданности. Схожее со слепым обожанием, оно сводило с ума миллиарды людей. Подстёгивало их совершать поступки за гранью понимания. Разве возможно рядом с Винсентом чувствовать себя иначе? Ведь он такой же. Далёкий и отстранённый. Едва позволяющий дотронуться — протяни руку, и он рассыплется осколками стекла, разлетится пылью, разольётся кровью сквозь пальцы. Позволяя лишь смотреть, но никогда не пустит ближе. Но если этого он хочет... Кто Чарльз такой, чтобы Ему перечить? Винсент Феннел лежит в своей постели, невидящим взглядом устремляясь в ближайшую стену. Здесь, в небольшой полупустой комнате, всё наконец затихает. Ненадолго. Совсем. По крайней мере, пока он может наконец отдохнуть. Свежие ссадины пощипывают, небрежно залитые перекисью парой минут назад. Он не выглядит как тот, кого это хоть сколько-нибудь колышет. Все мысли писателя поглощены чем-то абсолютно иным. В голове всё ещё всплывают черты рисунка. Его собственные черты. Это забавно. Почти чужеродно, осознавать что-то такое, будучи страстным приверженцем идей о человеческом одиночестве. Но писатель находит Чарльза Эйлера очаровательным. В голове разливаются сладким нектаром воспоминания и чувства. Прохлада дождливого дня, запах лекарств, обжигающая боль кипятка — всё это рисует перед писателем картину в ярких тонах, прежде невиданных и неясных для кого-то такого, как он. Как быстро серость дней сменилась чем-то подобным? Но что объединяет все разрозненные кусочки молочного пазла в его голове? О, то самое липкое, грязное, запретное чувство. Знакомое каждому, но такое отвратительное для большинства. Контроль. Ведь дело всегда было в нём, Винсент? Где-то в груди, под клеткой белоснежных рёбер, за тонкими листами кожи и громоздкой стеной из плоти. Начинает разрастаться, биться в отчаянии нечто, именуемое сердцем. Эйфория захлёстывает с головой юношу, пока тот пытается уловить ритм своего дыхания. Грудь вздымается слишком быстро, ладони немеют, легко касаясь собственного лица в попытке привести взбудораженный разум в чувства. Кровь приливает к лицу, окрашивая его в почти болезненный красный, отчего писатель лишь больше напоминает больного лихорадкой. Губы растягиваются в улыбке. Такой широкой, отдающей нездоровой маниакальностью. В последний раз он улыбался также в детском саду, когда обрывал прозрачные пластинки с прожилками у муравьёв, представляя себя ни больше ни меньше, Богом для них. Ах, вот бы и Чарльз видел его таковым. Но что-то в этой мысли не даёт покоя. Сходит наваждение — и тут же осознание собственной значимости заменяется уколом сомнения. Ведь навряд ли его дорогой Чарльз допустит мысль о подобном, пожалуй, абсолютно беспринципном акте самопожертвования. Свою жизнь, свою верность, свою душу. Возложить на алтарь перед ним, словно то — сущая мелочь. Никто бы не согласился на такое добровольно, но... Почему бы не подтолкнуть его к этому? Но любые мысли неизбежно растворяются, подобно морской пене, стоит только ночи вступить в свои права. Принимая измученные души в царство Морфея, та открывает для пытливых умов свои объятия, позволяя тем ненадолго забыться и расслабиться. Чарльз Эйлер наконец закрывает глаза. И последнее, за что успевает зацепиться его мозг — воспоминание о леденящих касаниях чужих ладоней, проходящихся теперь по щекам.