The Gun

We Both Reached for the Gun

(from Chicago musical)

Чхве Енджун бесил до дрожи в пальцах и сбившегося дыхания. Стоило ему появиться в помпезном шумном зале — все взгляды всегда оказывались прикованы к нему. Стоило ему игриво улыбнуться, растянув пухлые губы и сощурив глаза, оправить вечно не дававшие ему покоя шелковистые блестевшие темные волосы, убрав их за ухо, расстегнуть рубашку на еще одну пуговицу, сверху или снизу — парню было без разницы, что именно оголять, все тут же падали к его ногам как перед божеством. Енджун был везде: его громкий гнусавый смех эхом рикошетил от стен, как пули в жаркой перестрелке, его сиплый голос оседал в голове, как будто вино в бокале было отравлено гнусным ядом, бившим в голову, его движения, взмахи руками, когда тот что-то увлеченно рассказывал, били под самый дых, тяжелее и больнее, чем на самых жестоких пытках. Общество подлецов, подонков и самых омерзительных тварей всегда оживало и начинало светиться, стоило Енджуну наконец-то снизойти до них своим присутствием. Начинала играть самая оживленная музыка, алкоголь лился рекой, танцы захватывали залы, свет отчего-то интимно тускнел, а яркие софиты, наоборот, ослепительно блистали. Приглашенные пошло-прекрасно разодетые мальчишки и девчонки сильнее привлекали внимание, утягивали сброд ублюдков к себе, садились на колени или уводили в приватные комнаты. Бароны делились порошковой драгоценностью со всеми подряд, затягивали крутки и легко заключали сделки, на которые рассчитывали. Всех утягивала эта липкая, но приятная атмосфера, стоило Енджуну хищно улыбнуться и призвать затхлый «бал» к адскому веселью одним лишь мановением пальца. Чхве Енджун сверкал в свете софитов как бриллиант, выставленный очередным опытным вором на вечернем аукционе. Он всегда был одет с иголочки, немного странно для того, кто занимал высокое в грязном обществе положение, но от этого не менее притягательно. Только шелковые рубашки на подобные «светские» вечера, которые холодили его разгоряченную кожу, зато внизу обычно — сумасшедшее безобразие. Сегодня — почему-то исключение из правил. Черные завышенные и мастерски выглаженные брюки доходили в небольших разрезах на щиколотках почти до пола, разливаясь по ярко начищенным туфлям. Каблуки на них были явно больше, чем положено для статных мужчин, но Енджун так умело заставлял эти гнусности играть себе на пользу. Исключение в виде брюк привлекало к нему еще больше внимания. Обычно он не брезговал юбками всех мастей, цветов и фасонов, непонятными широкими штанами, иногда… шортами. Его коленки игриво подмигивали, манили к себе расфокусированные сальные взгляды, но Енджун не обращал на них абсолютного никакого внимания. Его боялись — его не брали силой. Даже сейчас, когда в исключении он заиграл новой притягательной мелодией. Хотелось сброситься с корабля, навстречу этой сирене.        Чхве Енджун был трофеем. Недостижимый, ослепительно блестевший, желанный до помутнения рассудка. Чхве Енджун никому не доставался, потому что ни к кому не хотел добровольно идти в руки. Его пытались всячески добиться — красивыми словами, томным шепотом в очаровательно оттопыренное ушко, интимными полуулыбками, прикосновениями к талии, бедрам или сильным рукам. Енджун все пропускал мимо себя. И ни на ком не задерживал свой лисий прищур. Все знали: если рядом будет Чхве Енджун — это головокружительный успех. Это еще большее признание, открытие закрытых ранее путей, преумножение сверкавших золотых гор. Его желали с отчаяньем и идиотской безнадежностью — и дело касалось не просто постели. Любовником парень был, в этом никто не сомневался, просто безбашенным, но гораздо привлекательнее было удержать его рядом с собой. У Енджуна была монополия на торфяк. Безвкусное название для идеально сделанного наркотика. Каждый грамм был ценнее чистого золота, а попытки воссоздать это непонятное чудо в собственных лабораториях не приносили результата. Крышу от подделок не срывало, не заставляло разнежено уноситься в новые дали и не затягивало взгляд сюрреалистичными картинками. Не подсаживало разом до слома костей до следующей дозы. Торфяк был проверкой на прочность. В залах всегда собирались те, кто не падал перед этим искушением. Стоило раз попробовать — можно было прощаться с нажитым имуществом, ведь все уходило на очередную дозу. Кто-то стабильно не выдерживал раз в пару месяцев, и их тела находили уже остывшими. Переизбыток вещества творил с ними страшные вещи, доводя до гроба. На их места всегда вскоре приходили новые лица. Таков был круговорот. Несменными игроками оставались всегда двое: сам Енджун, даже не прикасавшийся к собственному искусительному творению, и Субин, который ко всем наркотикам относился с нескрываемым отвращением. Даже сделок с баронами не заключал. Субин Енджуна на дух не переносил. Непонятно, как тот преуспевал в бизнесе. Он действовал бестолково: разбрасывался своей драгоценностью направо и налево, брал за дозу меньше, чем мог бы получить, заключал множество бесперспективных сделок, распространял дурман на улицах, хотя мог бы двигаться в глубь влиятельных верхушек. Енджун был расточителен, нелогичен, странен, безумен. Субин никогда не мог просчитать его шаги, и это сбивало с толку. Богатство Енджуна тем не менее множилось с каждым днем. Все ждали того, когда случится то, что казалось неизбежным и в то же время нереальным. Сотрудничество двух Чхве друг с другом. Партнерство, сделка, товарные отношения — множество названий для взаимной выгоды. Субин был безжалостно холоден к ведению собственного дела. Порт давно был выкуплен, неофициальный аэропорт отстроен в неприметной местности, даже железные дороги проложены. Полиция стояла у его ног, а чиновниками исправно доставался желанный контрафактный товар или… жестокий компромат, если те вдруг раздражающе вякали. Субин в перевозках имел огромное влияние, парня знали по всему миру — он обеспечивал всех и всем. Его штат сотрудников почтенно и испуганно называли «церберами», потому что они охраняли вверенный им товар с мифическим рвением и адской решимостью. Ни одной потери товара за все года. Ни одной промашки. Ни одного оставленного в живых врага. Бизнес Субина состоял из четко выверенного плана, из сделок, угодных ему, из безропотного подчинения. Енджун своим поведением раздражал. Он был непонятен. Лис закидывал голову в смехе на очередную пошло нашептанную шутку, скользил равнодушной ладонью вдоль красивого изящного тела льнувшей к нему девушки, на которой было жутко дорогое малахитовое белье, чокался наполненными бокалами с очередным сумасшедшим, отважившимся попытать мнимое счастье. Чхве Енджун был настоящей загадкой — бившей по глазам головоломкой. Он состоял из противоречий — такой себе кубик Рубика, где нет ни единого схожего квадратика. Чхве Енджун доводил до гневного раздрая в груди. Его все любили, уважали, почитали, едва ли не на руках носили. Он того не стоил — этот бестолковый торгаш-любитель, что не видел дальше мимолетной выгоды. Никто не понимал обоюдной неприязни двух влиятельных непоколебимых Чхве, но все мерзко радовались такому положению дел. Объединенные империи могли бы казнить всех до единого, заставив ноги безвольно болтаться в воздухе, а шею — отвратительно бухнуть под веревкой. Союз Чхве снился в страшных кошмарах, морозивших пальцы на ногах и руках и заставлявших подрываться с постели и спрашивать у подчиненных, все ли в порядке с бизнесом. Все ли еще гипотетически доступна манившая темная вершина, на которую так сложно взбираться. Субин вяло отзывался на разговоры, предпочитая губить испорченный вечер в бокалах вина. Едва Енджун появлялся на пороге, весь такой ослепительный, радостный и искрившийся, второму Чхве оставалось только становиться тенью. Прислушиваться к разговорам, стоя у стен, прятаться во мраке вне софитов, подзывать едва ли не прыгавших к нему на колени сладких оголенных мальчишек или девчушек с одной единственной целью: — Еще вина, — кивал он, отдавая бокал скривившемуся жгучему голубоглазому блондину. Он и не подозревал, что являлся точно таким же трофеем. Что скривившееся лицо было от досады — ведь красивые темно-синие подвязки оказались не удостоены даже беглого скользившего взгляда. Субина тоже желали, но действовали с ним по другой тактике. Он не любил шума, изяществ, излишних разговоров. К нему обращались всегда по делу или только тогда, когда тот сам подзывал. За его перемещениями следили с любопытством, пытаясь выкрасть его и удостоиться пятиминутным разговором тет-а-тет. С подобных балов Субин всегда уходил с очередным подарком — новой подвеской, усыпанной бриллиантами, запонками и часами, стоившими миллиарды, или даже ключами от новой безумно дорогой тачки, которые потом спокойно продавал. Один раз аноним подарил ему особняк. Субин тогда лишь хмыкнул на такое извращение и отправил связку ключей обратно по зашифрованному адресу. Он не видел смысла отказываться от подарков, раз их ему так настойчиво вручали (тот особняк — просто исключение). Собравшийся в залах сброд вел игру — Субин всегда принимал за вечер только один подарок, делал только одно снисхождение и запоминал только одно новое имя. Больше ему было ни к чему. И все смиренно ждали подходящего момента, таились в тенях за тенью, дышали на огромном расстоянии в спину, отводили глаза, стоило Субину недовольно впериться взглядом. Поблажка работала только до появления Чхве Енджуна. Сегодня выудить Субина на приватный разговор не получилось ни у кого до прихода другого не менее желанного гостя, поэтому все с двойной силой кинулись на него. Если к Субину относились как к дикому псу, что ненавидит резкие движения, то Енджун был для них хищной лисицей, требовавшей чрезмерного внимания. Жалкое зрелище. Субин замечал. То, как лицо Енджуна незаметно для других украдкой морщилось, стоило очередному вдрызг пьяному или обдолбанному подойти к нему (находившихся в сознании под конец подобных сборищ было всего двое — догадаться, кто именно, было нетрудно), то, как он отодвигал прядки сидевших на нем сладких мальчонок-девчонок и после шепота на ухо те испуганно вскакивали, то, как он медленно лакал из бокалов только шампанское и ничего крепче, чтобы не упиться и не стать подобным тем, кого он открыто презирал. Пожалуй, двое Чхве были схожи именно в двух вещах. В легких алкогольных напитках в изящных хрустальных бокалах и в скрытом омерзении и презрении к тому обществу, где им приходилось вертеться. Отвращение делало их неподступными и оттого — всеми желанными. Впрочем, никто не копал так глубоко, чтобы вдаваться в причины их непоколебимости. Тяжелый усталый вздох вырвался из груди, стоило тому блондинчику принести новый бокал и недвусмысленно скользнуть ладонью по внутренней стороне бедра. Субин посмотрел сурово — так, как только он мог. Блондинчик глупо хлопнул своими глазищами, мелко улыбнулся, даже поклонился на всякий случай и поспешил скрыться из виду. Взгляд Субина сквозил лаконичным, но твердым до дури «нельзя», и мальчишка быстро пожалел о непростительном своевольстве. Оставаться среди пьяных обдолбанных тел становилось все тяжелее, и Субин двинулся в сторону громадной лестницы с замысловатыми металлическими перилами и вкраплением драгоценностей. Богатая дешевка. Мрамор под его тяжелыми шагами гулко стучал от небольших каблуков на идеально вычищенных туфлях. Субин игнорировал стоны, стоявшие во всем коридоре и доносившиеся из закрытых спален, и двигался дальше. Свернул в ответвление, где стало намного тише — ни музыки с первого этажа, ни искусственно-протяжных стонов. Прошелся почти в самую глубь, толкнул первую попавшуюся под руку дверь и оказался в роскошной спальне с настежь открытым балконом. Чей особняк это был, в котором происходили подобные сборища, — загадка всего криминального мира. Их зачинщик оставался в мрачной тени. Субин имел привычку по чуть-чуть исследовать большой дом, когда ему становилось откровенно скучно. Когда вокруг не оставалось человека в сознании, с кем можно было бы поговорить. И когда одно смазливое личико с пухлыми губами, острыми скулами и родинкой под глазом начинало слишком выбешивать. Огромная кровать с прозрачным бордовым балдахином и такого же цвета постельное шелковое белье — Субин с интересом провел по холодной ткани ладонью. Ажурный столик с темной столешницей из какого-то явно дорогого камня остался без внимания. На витиеватых полках был обнаружен винтажный проигрыватель, а множество пластинок валились друг на друга. Первая стоящая находка, и дело тут вовсе не в деньгах, а в небесполезности и эстетичности. Субину откровенно было лень копаться в представленных исполнителях, чтобы узнать вкусы владельца, — сомнительная зацепка. Громадный шкаф на другой стороне комнаты из темного дерева привлек к себе взгляд. Резной, весь какой-то чрезмерно изящный, жутко непрактичный, да еще и скрипучий. Субин поморщил все лицо в ответ на тихий звук и глянул внутрь. Кучи одежды. Полки едва ли не продавливались под обилием шмоток и казалось, что их туда просто сумбурно напихивали каждый раз, стоило новой потеряшке найтись после подобных светских балов. Ничего интересного не было. Субин захлопнул шкаф без прежнего разыгравшегося любопытства. Когда-нибудь он разгадает тайну того, чей этот гигантский особняк и кому так нравится устраивать расточительные пиршества. Балкон встретил ночным прохладным ветерком в лицо. Осознание всплыло только сейчас — в залах было душно и жарко. Субин с наслаждением расстегнул черный пиджак и, подумав немного, вовсе снял его и небрежно набросил на витиеватый металлический стульчик. Снова одна сплошная непрактичность: попробуй передвинь его, и мышечная боль от приложенного усилия будет обеспечена. Бокал недопустимо громко резанул тишину, когда был поставлен на очередной дорогущий стол. Он был явно больше, чем тот, который находился в комнате, занимал практически половину балкона. Непонятно было, что он вообще здесь делал. Субин спокойно облокотился о перила, вглядываясь в даль, перевел дыхание, расправил примявшуюся у живота заправленную в брюки золотую рубашку. Она была литой, как настоящая драгоценность, снималась и одевалась через голову, ворот высокий и с небольшими рюшами (украшений он не носил, поэтому такая деталь добавляла ему показной вычурности), а рукава… отсутствовали. Субин предпочитал не снимать пиджак при всех, и чтобы потливо не потечь, прибегал вот к таким неожиданностям. Прохлада остужала тело и успокаивала разум, вытесняя чужое лицо с растянувшейся на нем ухмылкой пухлых губ. Чхве Енджун обычно не давал покоя слишком долго после того, как Субин одним из первых покидал балы после того, как часы пробивали двенадцать. Совсем как Золушка. Сегодня — очередное исключение из правил. Уже давно за час ночи, и Субин не чувствовал тяги домой. Ему критически необходимо было расслабление после очередного успешно выполненного заказа, и он находил его в этой странной тишине, куда не доносилась даже музыка с первого этажа. Видимо, он все же зашел дальше, чем в прошлые разы. Субин устало сел на стул, предварительно вытащив заряженный пистолет из кобуры на бедре, и небрежно отбросил его в центр стола. И, отчего-то решив запихнуть рациональную сторону поглубже, вообще отстегнул эту давившую на кожу сквозь ткань брюк кобуру и точно так же отложил от себя. Он чуть-чуть побудет вот так наедине с ночным спокойным ветром и воротится к себе, стараясь унять гнев внутри и спрятать глубоко образ бесяче проглядывавшихся щиколоток из разрезов, ключиц и части груди из-под расстегнутых пуговиц. Этот Чхве Енджун позволял себе удивительно многое. Имел право. Но этим раздражал до темных пятен перед глазами. Будто все будут падать ниц на пол и целовать ему ноги в этом наряде. Чхве Субин не будет. Вино на балах было удивительно хорошим, а еще не менялось с того вечера, как только пригубивший алкоголь Субин перестал морщить нос. Если честно, он в винах совсем не разбирался — для этого у него был личный сомелье, который всегда поставлял все самое лучшее. Видимо, спустя столько времени в этом странном и непонятном особняке тоже нашелся подобный специалист. Погруженный в мысли, в лицезрение сверкавших звезд, утопавший в окружавшем его ветерке… в общем, расслабленный и немного разморенный от алкоголя Субин заметил цокот каблуков слишком поздно. Одновременно с раздражавшей усмешкой, что неприятно опалила ухо. — Так вот… куда ты сбегаешь после двенадцати ночи? — Чхве, мать его, Енджун размеренно подошел ближе, оставил бокал с почти допитым шампанским на другом конце стола, потянулся наверх, размял шею и облокотился о перила точно так же, как и сам Субин до этого. Ни грамма взгляда, брошенного на сидевшего парня. Им откровенно было все равно друг на друга. Это взаимное присутствие — лишь недоразумение. Несостыковка. Случайность. Исключение из правил, если будет угодно. И все же, Субин не смог сдержать такие привычные в их редких диалогах поддразнивания: — Что, поклонники надоели? — О, ты даже не представляешь, насколько! — привычный сиплый смех разрезал тишину, заставив поморщиться. Они все также не смотрели друг на друга. Енджун был повернут спиной, а Субин… предпочитал наблюдать лишь краем глаза. От этого красочного парня в бордовой шелковой рубашке всегда было непонятно, что ожидать. Он настораживал и заставлял постоянно держать себя в поле зрения, изучать лисьи повадки и подмечать раздражавшие привычки. — Все они хотят хоть капли внимания. Капли множатся и перерастают в море, и это… изрядно наскучивает. — Как жаль, что мне все равно, — Субин показательно громко хмыкнул и отпил половину вина одним большим глотком. Все равно не было. — Ах, да, — Енджун чуть обернул к нему голову, чтобы бросить пронзительный взгляд темных глаз… глаза, если быть точнее. Все, что мог видеть Субин — все, чего был удостоен. Золотые кольца в левом ухе тихо звякнули и блеснули в свете луны. Енджун обожал украшения. — Как я мог забыть? Тебе не все равно только на дорогущие подарки. Сколько побрякушек утащил на этот раз, сорока? — Десять. Завидуешь? — Нисколько. Лжец из тебя никудышный. Одновременные ухмылки тронули их лица. Енджун перевел взгляд снова в даль, и на этом их обмен колкостями объявлялся официально законченным. Отчего-то они не спешили покидать друг друга. Действовали как настоящие мазохисты. Их корежило, кулаки сжимались, лица скалились от гнева, но они с каким-то упорством и упоением продолжали изводить друг друга. Мозолили глаза, отбивали партнеров, срывали сделки. Эти занятия приносили им неимоверное удовольствие — взаимно воткнутые в колеса палки — и они вели какую-то свою, особую, игру, касавшуюся только их двоих. Интимное баловство, доступное только им двоим. Они ревностно его охраняли и жестоко наказывали тех, кто пытался просочиться сквозь трещины их замысловатой игры. Подобные смельчаки желали получить снисхождение от одного из них, когда рушили другого. Но вместо восхваления и почитания получали пулю в лоб и разворованный бизнес. В прошлый раз Субин даже подсобил Енджуну и по-тихому восстановил одну из его взорванных лабораторий. Оба прекрасно понимали, что были в курсе личности таинственного мецената, но упорно молчали. Эта игра друг с другом — только их игра. Других они в нее не впускали. — Симпатичная рубашечка. Я думал, что ты прячешь руки под пиджаками, потому что стесняешься их дряхлости, — Енджун наконец-то полностью обернулся, заскользил ближе к столу и опустился на стул по другую сторону, придвинув к себе собственный бокал. Пузырьков в нем давно не наблюдалось. — Качаешься? — Сворачиваю шеи ублюдкам. — Сексуально, — Енджун нарочито мечтательно выдохнул, растянул губы в лисьей улыбке, промочил их в бокале шампанского. Взгляд его монолидных век вновь перепрыгнул за перила балкона. Он не видел смысла удостаивать лисьим прищуром даже своего главного врага. Высокомерная сволочь. Субин почувствовал, как бешено забилось сердце. Енджуна хотелось подчинить — не чтобы удержать возле себя, а чтобы он наконец-то обратил внимание как подобает. Чтобы принял как равного, как того, кто не хуже него. Их равнодушно-жаркая борьба длилась столько, сколько они себя помнили. — Интересуют убийцы, значит? Я так и знал, что ты — конченный ублюдок. Все, к чему был прикован взгляд — тонкие длинные пальцы, вертевшие ножку бокала. Енджун раздражал напускным равнодушием, нежеланием посмотреть прямо, тем, как легко скользнул по рубашке и расстегнул ее еще на одну пуговицу. Субин теперь мог наблюдать за рассыпанными по карамельной груди мурашками холода. И этот выпендрежник все равно расстегивался больше и больше, хотя и зябко ежился время от времени. Никто не замечал этого — Субин замечал. Потому что маленькие повадки врагов нужно всегда держать в голове. Потому что надо относиться к ним с особым вниманием, скрупулезностью и сосредоточенностью, чтобы выждать момент и победить. Только и всего. — Меня интересует только то, что ты вот-вот начнешь перевозить дурь с континента. Ты отбиваешь моих клиентов, — вид у Енджуна по-детски обиженный, такой, как будто Субин отобрал у него любимую игрушку. Так оно и было, впрочем. Лисий взгляд наконец-то скользнул от темного неба и недовольно остановился на чужих прищуренных глазах. Субин тут же расслабился, удостоенный, наконец, внимания. — Ты не работаешь с наркотиками, с чего такое решение? — Хочется насолить кое-кому. Его фамилия «Чхве», первое имя «Ен», а второе — «Джун». Знаешь такого? — Кого-то припоминаю, — палец в задумчивости заскользил к пухлым губам, игриво постучал по ним и вернулся к тирании бедного бокала. — Ах, да, вспомнил! Чхве Енджун — да-да-да, слышал о нем не раз. Говорят, что он безжалостен, особенно садистски расправляется с теми, кто встает у него на пути, а еще очень не любит, когда ему перекрывают дорогу. Я бы советовал не вступать с ним в бой вот так открыто, не становиться его конкурентом. Бизнес наркотиков и его клиенты — то, за что он готов… убить.        Енджун был прав — он не любил конкурентов. Он позволял на рынке существовать каким-то дешевым или общепризнанным наркотикам — героин, кокаин, метадон, амфетамин… Все они были на порядок хуже, чем его люксовый торфяк, и не могли тягаться с его драгоценностью. Субин специально выбрал в качестве партнера производителя какого-то нового дурмана, название которого даже не удосужился запомнить. По отзывам его крутка едва ли не сводила с ума, заставляла сразу бежать за новой порцией и пользовалась большой популярностью на Западе. Да, может, он и был качеством ниже, с кучей непонятных примесей и явно уступал в кайфе торфяку, но… новая игрушка приманит к себе множество клиентов. Все они несомненно слезно приползут после к безжалостному Енджуну, который сдерет с них в десять раз больше и окупит весь этот непродолжительный застой. Эта заминка лишь чуть-чуть в моменте ударит по бюджету главного барона Азии, но больше, и это было страшнее, заденет его гордость. Всем в криминальном мире было известно, что Чхве Енджун ненавидел терять свое достоинство. Субин играл с настоящим огнем. От него не ожидали столь серьезного шага, хотя вражда Чхве была у всех на слуху и виду. Все ждали с замиранием сердца окончания этого спектакля. Концовки было три: выиграет Чхве Енджун, выиграет Чхве Субин и не выиграет никто — империи падут под натиском друг друга. Последнее было наиболее желательно. Лисий разрез глаз вдруг кинул беглый взгляд на лежавший в центре стола пистолет. Время замерло. Оба они одновременно потянулись за пистолетом. Субин с расчетливой точностью метнулся к рукояти, чтобы быстрее перехватить оружие и направить его на цель. Енджун же хаотично, одним резким хищным прыжком, накинулся на пистолет, и плевать ему было, что его ладонь неудобно легла на ствол, касаясь пальцами чужих. Секундная заминка. Глаза в глаза. Енджун резко выплеснул остатки шампанского из бокала прямо в чужое лицо. Субин рефлекторно выпустил пистолет из рук, дернулся, с остервенением вытирая алкоголь, пораженно замер. Стоило ему открыть глаза — Енджун находился рядом. Прямо перед ним, возвышался как самая стойкая гора, на лице — ни грамма эмоций. Ни намека на прежнюю глупую соблазнительную усмешку, ни капли жалости в грозных глазах. Предохранитель снят, курок взведен, дуло приставлено ко лбу. Субин недооценил противника впервые в жизни. Раньше с ним такого не случалось. Парень усмехнулся и спокойно откинулся на спинку стула — пистолет последовал за ним. — Стреляй, — безэмоционально кивнул Субин. — Готов убить за клиентов? Убивай. Самый продолжительный зрительный контакт из всех, что ранее с ними случался. Парни всматривались друг в друга изучающе. Вот так открыто пытались пролезть в душу, распотрошить там все и ответить на собственные вопросы. Они всегда следили друг за другом: тайно, аккуратно, бегло, украдкой. Не выпускали из поля зрения, садились так, чтобы хотя бы краем глаза замечать чужие телодвижения. Такая привычка стала пагубнее любого наркотика, их ломало без этой детской игры в кошки-мышки. Непонятно, кто из них был кошкой, а кто — мышкой. Возможно, мышек в их забаве не было вовсе. Лишь холодный пес, глава остервенелых церберов, и хитрый лис, один сплошной хаос. На губах Енджуна — вновь распускавшаяся улыбка, притягательная, насмешливая, безумная. Полное отражение всей его сущности. Дуло пистолета медленно скользнуло выше. Енджун убрал лезущие в чужие глаза мокрые от холодного пота светлые прядки, изрек ровным тоном: — Блондинчиком ты нравишься мне не меньше. — Так ты предпочитаешь отвесить комплиментов перед тем, как убить? Замаливаешь грехи таким образом? Может, тебе есть, что еще мне сказать? Например, как ты жить без меня не сможешь? Субин хотел заболтать. Енджун вполне очевидно расслаблялся, и это играло на руку. Резкий выпад, попытка перехвата пистолета, пальцы Субина так легко опоясали худое запястье, отвод в сторону, громкий выстрел, от которого вздрогнули они оба. Единственно выпущенная пуля вылетела за пределы балкона, за перила, в ту даль, в которую они так театрально вглядывались, прячась в ней. Субин опомнился быстрее. Перехватил пистолет, вырвал его из чужих мелко подрагивавших пальцев, приподнялся, толкнул шелковую рубашку. Енджун навалился корпусом на стол, уронил себя на собственные локти, чтобы позорно не распластаться. Поза все равно унизительная, но хотя бы не такая проигрышная. Дуло пистолета оказалось приставлено к его подбородку снизу, чтобы выстрелом пробить всю голову разом, миг — И все снова замерло. Осталась только ночная тишь, взбудораженное вино в бокале сбоку, лисий прищур, направленный снизу вверх. Субин, кажется, отхватил годовую дозу собственного наркотика за последние несколько минут. Непонятно, когда он подсел на эту усмешку пухлых губ, кокетливо выглядывавшие ключицы, насмешливый взгляд. Стоило, наконец, признать. Енджун раздражал, потому что его драгоценное внимание не было направлено в сторону Субина. Лисий прищур хотелось себе полностью: и эти пухлые губы, и родинку под глазом, и пробитые уши с золотыми кольцами, и шелковые рубашки, и то, что под ними. Вся эта игра их порядком заводила. Сегодня что-то шло по-другому, отступало от правил. Более решительно, более несдержанно, более эмоционально. Енджун заряжал хаосом, а Субин подстегивал холодом, который покрывал мурашками тело. Оба понимали, что дрожь невозможно было списать на ночную прохладу. Не сейчас, не сегодня, не в данную минуту. Фишки, которыми они так отточено передвигались по полю, были скинуты еще в тот момент, когда смешок на пару с цокотом каблуков резанул слух. Они были вдвоем. Их никто не видел, не слышал — даже выстрел оказался погребенным в тишине. Пес и лис снимали маски в этой располагавшей к странной близости атмосфере. — Я думал, ты предпочитаешь сворачивать шеи, а не дырявить головы насквозь, — пересохшие губы были беспардонно облизаны, хотя Субин только начал подсчитывать на них трещинки. — Это — мой личный фетиш, — сказал он без тени сомнения или смущения. Хотелось застать лиса врасплох. — Я таким лишь изредка балуюсь. — Субин-и тот еще извращенец, оказывается? Нравится, когда под тобой хрипят? Насмешливый тон и наигранно ласковое обращение отрезвили, заставили понять, кто перед ним, в каком они положении. Предупреждение и скрытую угрозу Енджуну не дали выполнить, но Субин знал — это вопрос времени. Слишком далеко зашли их игры, чтобы продолжать игнорировать друг друга. Сломай или будь сломан. Одна из империй должна быть захвачена. Субин отнял пистолет от чужого подбородка, отвел в сторону под удивленный взгляд лишь за тем, чтобы после второй рукой с силой сжать тонкую шею. Енджун действительно захрипел от испуга — обе руки вцепились в большую ладонь, и барон поспешил встать на ноги вслед за Субином. Во второй руке все еще был пистолет, который теперь оказался плотно прижат к виску. Покрасневший Енджун цеплялся руками, пытался оттолкнуть, хрипел и тяжело ловил ртом крохи воздуха. — Пристрелить бы тебя уже наконец-то. Тихий ледяной шепот разрезал ночную тишь, прошелся между ними разрядом тока, оглушил похлеще раскатного грома. Субин всматривался в жалкие потуги Енджуна оттолкнуть, вдохнуть полной грудью, уйти от пистолета. Ладонь на шее в ответ лишь сильнее сжималась, а дуло жестче давило на висок. Субин словил себя на вполне ожидаемой мысли — удовлетворение такое положение дел не приносило. Убей он Енджуна сейчас, то что? Взлетит ли он? Ему некуда лететь еще выше — собственный предел был достигнут уже давно. Не было, куда лететь одному. — Но я не буду, — наконец-то произнес ледяной пес, выпустил шею из рук и отвел пистолет. Енджун сложился пополам, закашлялся, сплюнул скопившуюся вязкую слюну куда-то в сторону, задышал часто, крупно, жадно. Субин спокойно глядел на это все, приводя пистолет обратно в режим «не беспокоить» и легкомысленно откидывая его на стол. Если бы Енджун хотел его убить, то сделал бы это минутами раньше, когда монета победы сверкала на его стороне, а дуло давило на чужой лоб. Сейчас же Субин просто смотрел на то, как красный оттенок сходил с чужого лица, а на шее — наоборот, наливался. Он ведь не приложил даже и половины силы, не пытался задушить и уж тем более не старался оставить синяк на карамельной коже. Краснота спадет на следующий день, оставив только маленькие выемки от ногтей, зато горло будет першить — напоминание о том, что сегодня произошло. Хитрый лис выпрямился слишком быстро. Вскочил намного более резво, чем все остальные бывшие в его положении, оправил задравшуюся рубашку, выпрямил воротник, потянулся с деловым видом к бокалу с вином. — Это мое вино, — Субин перехватил худое запястье. И Енджун просто-напросто поднес хрусталь к губам вместе с чужими пальцами на собственном запястье, глотнул медленно и спокойно под пристальным раздраженным взором. Енджун всегда его игнорировал. — Оно мое. — Нет, Субин-а, оно мое, — вдруг резко выбросили пухлые губы. Лисий прищур смотрел прямо в холодные темные глаза, в которых что-то вдруг дрогнуло после этих четырех слов. Енджун пошел дальше на свой собственный риск. Хотелось раскрыть все карты, как будто в его голове не легкий алкоголь, который он уже не воспринимал, а собственный торфяк. Чхве Субин представлял из себя дурь похлеще. — Из моей личной коллекции. Его наливают только тебе по моей указке. Так что я буду его пить — хочешь ты этого или нет. — Так вот, кто устраивает эти непотребства, — хмыкнул Субин и продолжал смотреть, какими мелкими глотками Енджун смачивал першившее горло. Пальцы все еще опоясывали худенькое запястье, но никому из них не было до этой детали никакого дела. До тех пор, пока их взгляды взаимно обжигали. — И как же я не догадался? Хотя, признаюсь, тут ты меня удивил. Вокруг балов никогда не было привычной для Енджуна шумихи. Хозяин банкетов всегда действовал скрытно, аккуратно, выкупал необходимые еду, напитки, проституток заранее и в тайне ото всех. Не были известны его контакты, сотрудники не сдавали их, предпочитая даже смерть. Спустя довольно непродолжительное время личность столь богатой персоны перестали пытаться узнать. Балы всегда оповещались по факту, за полчаса до начала. Проезд в особняк закрывался спустя еще полчаса после начала — и больше никого не впускали, кроме Енджуна. Никто не задавал лишних вопросов — даже Субин. Всем казалось естественным то, что именно Чхве Енджуна пропускали после закрытия парадных дверей. Он всегда опаздывал, пренебрежительно относился к установленным правилам, показывал то, что выше всего этого. Никто даже и не подозревал, насколько он находился выше. — Твоя похвала всегда самая ценная, — Енджун привычно усмехнулся, и вот уже только красный цвет на шее выдавал его ранее уязвимое положение. И еще жутко близкое расстояние между двумя парнями, на которое они стремились не обращать внимания. Иначе пришлось бы отойти — они же искренне ненавидели друг друга. — Я тебя не хвалил, — брови сомкнулись почти у переносицы, воруя еще один смешок с чужих губ. — Правда? Мне показалось, я услышал: «Енджуни-хен, ты такой потрясный! Столько лет проводить эти помпезные сходки, а никто не знает твоей личности! Даже я, олух такой, ничего не понял, хотя шарахался по всему особняку!» Ты даже, зайдя в мою комнату, ничего не понял, глупышка, — палец Енджуна под конец тирады расположился посередине чужого лба, совсем как пистолет минутами ранее. Субин отчаянно пытался собрать себя по кусочкам, перестать делать такое удивленное и ничего не понимавшее лицо, но… постыдно проваливался. На него смотрели так открыто — с неподдельным, искренним весельем. И оно освещало в миллионы раз лучше, чем софиты в душном украшенном зале. Лис вообще весь будто светился, становился каким-то простым, уходила вся его вычурность, наигранная привлекательность. Оставался лишь Чхве Енджун с его искренней радостной улыбкой. — Так это твоя комната? — только и мог, что выдавить Субин, и скользнул взглядом за Енджуна. Вся эта вычурность, несостыковка, хаос и в то же время простота большой комнаты становились ему понятной. Как становился понятным и едва ли не падавший от количества вещей шкаф. Субин услышал тихое «балбес», раздавшееся совсем рядом, но решил проигнорировать. — Плевать. Знаешь цену похвалы? Разве капли интимных комплиментов еще не превратились в море? Разве похвала не должна была наскучить — у тебя ведь столько поклонников. Субин чувствовал себя в ловушке — Субин начинал бить. Жестоко, наотмашь. Он не мог сейчас почему-то причинить дискомфорт Енджуну физически и делал это морально. Субин уже давно заметил, что лис хмурился в ответ на ухаживания со стороны мерзкого общества: в их редких диалогах сквозил тихонько намекавший лейтмотив — ему скучно, противно… одиноко. Енджун сейчас отчего-то не огрызнулся привычно, вместо этого — два слова, один непонятный вопрос: — И ты? — Что я? — Ты — тоже мой поклонник? Формулировка страшнее, чем летевшая прямо в лоб пуля. Субин снова замер, непонятно какой по счету раз за длинную ночь. Что-то в лисьем прищуре заставляло его привычным поддразниваниям сойти на нет. Енджун смотрел по-другому. Не было во взгляде высокомерной замашки, насмешки или попытки сбежать. Был только Чхве Енджун, его вопрос и искреннее желание знать ответ. Субин не знал, что делать с этой искренностью. Такому Енджуну хотелось подчиняться больше, чем заносчивому засранцу, принимавшему огромное количество внимания. И Субин решился: два слова — вопрос, два слова — ответ. Око за око. Так существовал криминальный мир, в котором неизменным оставались лишь два игрока. Двое Чхве только сейчас заметили, что до сих пор находились недопустимо близко, а что еще важнее — до сих пор пальцы обхватывали запястье, хотя бокал уже давно покоился в другой руке. Дорвались до дозы, которую теперь не могли выпустить. Как самые отбитые торчки не могли противостоять желанию даже в угоду репутации, привычных масок и собственного достоинства. — Я тоже. Треск бокала. Никто не обратил внимание на выскользнувший из рук хрусталь с остатками аристократической жидкости. Бокал разбился прямо под ногами, рассыпался вдребезги, дорогущий алкоголь расплескался по штанинами. Ничего больше не имело значения. — Наконец-то, — шепнул Енджун несдержанно и очень тихо. Как будто с наслаждением передал долго хранимую тайну. А после… после резкий выстрел прямо в губы. Две пухлые пули накрыли чужие, впились, вторглись сразу глубже. Большие ладони оказались на тонкой талии пока еще поверх холодной шелковой рубашки, а изящные пальцы, теребившие ножку несчастного бокала, — в спутанных высветленных волосах. Поцелуй. Это был определенно точно поцелуй. Остервенелый, жаркий, отчаянный, с попыткой перенять контроль, подмять чужие губы под себя, они не наслаждались, по инерции еще стараясь доказать, кто из них лучше. Проверяли на стойкость, на выдержку, на умение искусно сводить с ума. Не могли отказаться от пагубной привычки, что разделяла их столь долгое время. К хорошему привыкаешь, к плохому — привыкаешь еще быстрее, и вот уже страшно что-то менять. Губы к губам, язык к языку, а стоило им оторваться друг от друга — сбитое дыхание к сбитому дыханию. Хитрый лис вглядывался в глаза с неподдельным интересом, любопытством и долгожданным вниманием, а закоченелый пес — с мягкостью, теплотой и наконец-то с неприкрытым желанием. Дурацкая игра слишком затянулась, натягиваемые маски давили на лицо, привычки обоюдно были изучены вдоль и поперек, намного более пристально, чем это необходимо для врагов. Енджун вновь потянулся, стремясь сократить непозволительно большое для ситуации расстояние, и был безжалостно остановлен. Субин чуть оттолкнул, выпрямился, увел голову в сторону — пухлые губы мазнули лишь по щеке. Лис недовольно нахмурился, скользнул хитрым прищуром, и вот уже искренняя улыбка скрасила его лицо. — Другим было бы достаточно того, что я сам к ним пришел. Но ты же ненасытный пес, верно? Субин молчал, вглядываясь в хитрый прищур. Енджун манил, притягивал к себе, тянул за собой в глубокую яму, откуда невозможно было выбраться. Он всегда таким был — свободолюбивое животное, дикий яркий зверь, чудесная заморская диковинка, которую хотелось в коллекцию. Проблема была лишь в том, что диковинка обладала собственными желаниями, устремлениями, амбициями и минутными хотелками. Какова вероятность, что Субин — не очередной мимолетный интерес? Енджун не медлил — руки скользили по чужому телу, пока он медленно опускался под пристальный морозный взгляд, что холодил похлеще, чем ночной воздух. Этот пес давно был понят и расколот как маленький слабый орешек. Ни милое прозвище, ни похвала, ни грозный голос, ни команды на него не действовали. Чхве Субин любил послушание. Он обожал быть вожаком и лидером. Чхве Енджун же не поддавался дрессировкам или приручению. Таков был его образ. Портрет преступника, составленный со слов других подобных преступников в криминальном обществе. Этот образ рушился прямо на глазах. Ведь лис восседал на собственных коленях, смотрел снизу вверх, задрав голову, и спокойно выжидал, а не атаковал острыми зубками первый. — Ну командуй, — выдохнул он, при этом внимательно и жадно следил за реакцией. Ответом ему был легкий кивок и брошенный вниз взгляд. Просто, лаконично, все еще холодно и наигранно безразлично. Доверие дикого пса нужно было заслужить, и лишь тогда он станет верным спутником по жизни. Так что Енджун безропотно и изящно скользнул ладонями по чужим бедрам, цепляясь за ремень на брюках. Бляшка сверкнула в лунном свете, молния беззвучно, но почему-то оглушающе прожужжала в ночной тишине. Субин шумно выдохнул, когда своенравный лис все так же молча и послушно стянул брюки и нижнее белье вниз, когда обхватил успевший встать за один жаркий поцелуй налитый член ладонью у основания, когда провел по нему на пробу вверх-вниз, что-то взвесил в своей голове, прикинул и тут же одним влажным мазком облизал головку. Нырнул хитрыми глазами в покрывавшийся рябью «холодный» взгляд, отслеживая реакцию и определенно точно спрашивая таким образом разрешение. Оба понимали, что знаменитый Чхве Енджун никогда раньше такого не делал — не стоял на коленях с чужим членом в руке, не облизывал размеренно и размашисто головку, не спускался несдержанно ниже, не смотрел заискивающе вверх, чтобы ему кинули команду, которую он, безусловно, тут же исполнит. Ничего этого не происходило ранее, ведь иначе бы счастливчик, ставший свидетелем и обладателем подобного, раструбил бы всем и каждому об этом. Гордость, достоинство и весь образ лиса бы рухнули и разрушились в одночасье, а ведь он так этого не любит. Пес являлся одним большим исключением для Чхве Енджуна. Ведь Чхве Субин никогда и никому не расскажет, что именно сейчас происходило. Это была часть их игры, доступной только им. Лишь последнее было неправдой. Они больше не играли. — В рот. И приказ мгновенно был исполнен. Енджун бы мог сделать это и раньше, но ему жизненно нужно было доказать, что он готов быть рядом, готов отойти от своих принципов и готов отдаться. И самым легким способом это сделать было послушание, которое, конечно, не станет основной их отношений. Для тряпичных кукол они могли заполучить всех этих сладких мальчонок и девчонок с их подвязками и сеточками в интимных местах. Просто нужно было с чего-то начать первый шаг друг к другу. Енджун и начал. Брать глубже, сильнее сжимать губы, вслушиваться в едва слышные стоны и выдохи, следовать за рукой, которая сразу оказалась в его темных волосах. Он выпускал член полностью изо рта на этот раз с громким причмокиванием, дразняще дышал на головку и снова вбирал, боясь услышать недовольство, которые бы, на самом деле, никогда не услышал. Потому что Субин сдерживался из последних сил, больше ради приличия и прилипшей к нему маски безразличия. Енджун сосал на славу: все те слухи и пошлые желания, витавшие в криминальном мире, были правдивы — лис был безбашенным любовником. Его не останавливала ни стекавшая по подбородку слюна, ни непроизвольно собиравшиеся в уголках глаз слезы, ни хватка на чужих волосах, становившаяся сильнее с каждым покачиванием головы вверх и вниз. Субин крошился, тормоза сдавали, вздохи перемешивались с рваными тихими стонами, а удовольствие разливалось по всему телу — насытиться теперь было невозможно. Лисья дурь действовала безотказно. И вот Енджун спокойно и послушно взял член в рот полностью, так что осталось лишь несдержанно прижать чужую голову к лобку и зафиксировать в таком положении на пару секунд. Этого было достаточно. — Вставай, — Субин смотрел полностью поплывшим взглядом, несдержанно дернул за темные прядки, и Енджун безропотно подчинился. Выпустил член изо рта, не обращая внимания на собственную слюну и чужую смазку, которые просто стер ладонью с подбородка. Субина тряхнуло шаровой молнией, когда Енджун поднялся, облизав и без того блестевшие губы. — Где? — В кровати, — лису шел этот хриплый голос. Ничего удивительного не было в том, что им хватало какого-то ничтожного количества слов, чтобы понимать друг друга. Они могли это сделать по одним лишь чужим движениям тел, досконально выученным за долгие годы как язык жестов. Небольшое расстояние до просторной кровати было преодолено вслепую — они тиранили губы друг друга, не в состоянии оторваться. Громкий чмок — первая доза, сплетенные языки — вторая, сбившееся дыхание — третья, покусывание губ — четвертая. Они не боялись передоза, потому что его попросту не существовало. Даже насытиться было невозможно, а уж перенасыщение было чем-то запредельным, далеким и, если уж быть до конца откровенным, жутко омерзительным и отчаянно нежеланным. Границей чужой территории выступал полупрозрачный балдахин, расступившийся в стороны и покинувший свой пост таможенника. Субин подмял теплое тело под себя, раздвинул чужие ноги в стороны, чтобы притянуть еще ближе. Шелковая рубашка в цвет постельного белья оказалась распахнутой. Субин с наслаждением провел грубыми большими ладонями от шеи вниз, к манившим ключицам, груди и стройному животу. Енджун выгнулся грациозным животным, зажмурился и распахнул глаза, чтобы внимательно следить за чужими действиями. Такое послушание, искреннее безудержное внимание и неприкрытое желание быть ближе простреливало голову насквозь и садистски убивало все прежние отмазки собственного разума. Чхве Субин ничем не отличался от всего этого сброда на балу, потому что Чхве Енджун точно так же дурманил его голову. Лиса хотелось касаться до сумасшествия, кусать и облизывать пухлые губы, поглаживать тонкую талию. Хотя, все же отличие было огромным. Субину позволяли не только желать всего этого, но и с жаром исполнять: звук застежки на красивых туфлях с довольно высоким каблуком, и вот обувь отброшена в сторону сразу вместе с носками, а исключение в виде брюк стянуто вниз и откинуто за балдахин. Енджун разрешал мазать губами по все еще красноватой шее, пока закидывал голову выше, давал шумное согласие из стонов для того, чтобы прежний ледяной пес покрывал поцелуями острую дразнившую ключицу, всю грудь, а после — подтянутый живот. Он целовал и метил то, что только ему разрешали. Субин наслаждался мурашками на карамельной коже, потому что наконец-то убедился в том, что именно он являлся их причиной, а не этот чертов ночной собачий холод.        Раньше он был уверен, что не будет падать ниц перед Енджуном в его этих брюках с разрезами и целовать его ноги. Наверное, стоило все же зачесть себе стойкость и уверенность в словах. Субин же вроде рухнул не на пол, а на кровать, а бедра, являвшиеся частью ног, расцеловывал тогда, когда на стонавшем парне под ним эти самые брюки отсутствовали. Как и нижнее белье, непонятно куда запропастившееся. — Разденься, — выдохнул Енджун почти бесшумно, но был услышан. Чужие любые желания, прихоти и капризы внезапно стали первыми в списке исполнения. Субин, ставивший во главу всегда собственные устремления, внезапно словил себя на мимолетной мысли, что готов выполнить даже самое крошечное мановение пальца. Грозный пес вообще неожиданно начинал обретать нетипичные ему черты: покрывал ласковыми жадными поцелуями манившие ранее через шелковые рубашки шею, ключицы и живот, пока стягивал собственную одежду, с неприсущей ему чуткостью улавливал малейшие вдохи, выдохи и стоны, а еще смотрел с теплом и… спокойствием. Не ледяным равнодушием или раздражением. Пес понял: лис от него больше не уйдет. Они привязались друг к другу не на поводки, а на стальные цепи еще задолго до сегодняшней ночи. И только сейчас позволили себе не в панике бежать в разные стороны, а ринуться навстречу, чтобы избавиться от неприятного удушения. Рядом друг с другом боли не было. Стоило Енджуну оттолкнуть — Субин сел. Лис перевернулся, по-звериному на четвереньках переполз куда-то в громадное количество подушек и молниеносно вернулся оттуда с тюбиком в руках. Субин попытался его перехватить и был остановлен легким шлепком по руке. — Я сам, — шикнул на него Енджун. Сравнение с трехлетним ребенком, у которого кризис самостоятельности, было оставлено для других дней. Они обязательно будут наполнены привычными колкостями и поддразниваниями, но в них будет отсутствовать лишь один простой элемент — парни больше не будут пытаться сделать друг другу больно. Никогда. Рациональный и спокойный мозг Субина отключился, когда притягательные пальцы обхватили его член. Теперь они не теребили ножку хрустального бокала, не проводили подушечками по обнаженному телу восседавшей на коленях жгучей брюнетки, не сжимали рукоять пистолета. Енджун сейчас размазывал лубрикант с ароматом винограда тщательно, двигал ладонью вверх-вниз и внимательно и совершенно бесстыже отслеживал реакции, не мог насытиться интимными вздохами и срывавшимися с чужих губ ругательствами. Сидеть на кровати было пыткой, хотелось завалиться назад, но Субин держался. Вино и шампанское, золотая и бордовая рубашки, пес и лис — они были разными, но к легким алкогольным напиткам и отвращению к мерзкому обществу прибавилось еще одно сходство. Они не притрагивались к различным веществам, потому что являлись худшими и одновременно самими лучшими наркотиками друг для друга. Субин приостановил приподнявшегося над его бедрами Енджуна, и лису хватило беглого, но внимательного взгляда, чтобы понять. Волновался. — Милый, я был готов каждый гребанный бал и каждый чертов раз на других встречах, когда знал, что ты тоже там будешь. На всякий случай. — И стоило нам играть в эти игры? — Определенно стоило. И это чистая правда. Эти лисьи-псовые кошки-мышки подталкивали их к тому, что они имели сейчас. Игра, в которую они втянулись, позволяла им присматриваться друг к другу издалека, узнавать украдкой каждую мелочь о «враге», падать в чужой мимолетный взгляд все больше и больше. Они сдерживали себя, потому что знали: после принятой дозы пути назад не будет. Приходилось взвешивать каждый шаг и действие, чтобы не сорваться. Случившийся срыв по итогу ощущался острее, лучше, эмоциональнее, прекраснее и сильнее. Долгие годы разлуки и напущенной враждебности стали всадниками апокалипсиса и настоящего конца света — порознь существовать теперь было невозможно. Крах бывших империй наконец-то наступил, но явно не так, как рассчитывали на это их настоящие враги. Эти олухи явно не подозревали, что Енджун в один из дней просто возьмет и несдержанно насадится до упора на член Чхве Субина, которого вообще-то презирал. Они явно не допускали даже мысли о том, что изящные пальцы вцепятся в широкие плечи, что шелковая бордовая рубашка сползет вниз, оголив плечи и оставшись висеть где-то на изгибах локтей, что большие ладони будут обхватывать узкую талию, прижимать плотнее к себе, обеспечивая трение чужого члена и насаживая на свой. Картина того, что бывшие враги будут одновременно стонать и стремиться быть ближе (хотя ближе было некуда) являлась просто бредом, алкогольным мороком и наркотическим забвением. А для несменных двоих все это было долгожданной реальностью. И то, как Субин прислонился лбом куда-то в чужое плечо, и то, как Енджун откинул голову назад, и только чужая крепкая хватка на талии и свои пальцы, впившиеся в обесцвеченные волосы, удерживали его. Субин двигался быстро, но как-то аккуратно. Искал сначала правильный угол, чуть меняя положения тел, а после протяжного стона и резкой дрожи вбивался только туда, подстраивался под задаваемый темп и не забывал время от времени оставлять влажные поцелуи в шею и плечо. Енджуна от такой чуткости, явного неравнодушия и заботливости крыло намного больше, чем от всего остального. Главный Цербер, жестокий с врагами и бескомпромиссный в делах, — таким Чхве Субин был для всех. Чхве Субин, который после капризного «Быстрее!» не смог противостоять чужим желаниям, хотя понимал, что сам практически на пределе. Рациональный мозг верещал внутри и говорил, что нужно замедлиться, растянув долгожданную близость на максимум. Чувственная и эмоциональная же сторона, пробудившаяся одним чужим смешком в ночи на балконе, явно сейчас выступала уверенным деспотом. Енджун обиженно глянул на него, когда услышал протяжный стон, а после — липкость между ягодиц. Этот взгляд прищуренных глаз, впрочем, быстро потух, сменившись вниманием и жадностью, потому что не хотелось пропускать ни мгновение. Полуоткрытые распухшие от поцелуев губы, хаос в волосах, бывший ранее идеально залаченной прической, подрагивавшие ресницы и красные пятна на щеках и шее. И все же, Енджун не удержался от каприза и хныканья, когда из него так нахально вышли. — Я не все! — Я знаю, — «что тебе нужно» не было произнесено, но оба с быстрой реакцией, выработанной в уклонениях от пуль и ударов, поймали его в воздухе. Так что оказавшийся через секунду вновь на шелковых простынях Енджун весь затаился. Сколько бы он ни изучал Субина, тот все равно оставался для него непонятной ледяной грудой — вроде и видишь все насквозь по краям, но лед в центре настолько плотный, что превращается в сплошной мрак. И разглядеть ничего не получается. Не выдать громкий стон и не выгнуться, уткнув пятки в матрац, было невозможно, когда Субин неожиданно обхватил твердый стоявший член ладонью и навалился практически всем телом. Шепот в ухо был слишком оглушающим. — Я знаю, что ты хочешь знать, как я сходил по тебе с ума, — влажный поцелуй куда-то в мочку, медленное тягучее движение ладонью вверх-вниз, тяжелое дыхание, пускавшее мурашки по шее. Енджун практически заскулил, совсем как настоящее животное. — Я ненавидел приходить на все эти балы, потому что знал, что ты тут будешь. Что мне снова придется играть в эту игру, прикрываться презрением к тебе. Так я мотивировал свое желание постоянно смотреть на тебя. Все эти твои наряды — шелковые рубашки, юбки, стразы на веках — все было для меня, я знаю, — Субин несдержанно, но аккуратно прикусил красное ухо. Енджун попытался его то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Ни движения ладони, ни горячий шепот на ухо не были прекращены. — И я все это видел. И уходил пораньше, потому что оставаться больше не мог. Потому что в груди начинали бурлить не ненависть и злоба, а восхищение и притяжение. Потому что в голове вдруг начинала биться шкодливая мысль — а подойди я к тебе и поцелуй на глазах у всех, были бы мы и дальше врагами? Посмотрел бы ты на меня точно с таким же отвращением, как и на других? — Нет! Енджун под Субином вдруг весь сжался, зажмурился, мелко задрожал. Ладонь увеличила темп, срывая с пухлых губ чувственные стоны. Мягкие и теплые поцелуи растворялись где-то в висках, волосах, на щеках и скулах, пока Енджун наконец-то шумно кончал и пока на него смотрели с таким теплом, что ветер с балкона казался простым мимолетным дуновением. — Конечно, нет, — Субин мягко улыбнулся, сгребая в охапку обмякшего лиса и притягивая к себе. Трепетный поцелуй был оставлен на влажном виске. — Я всегда это знал, но нужно же мне было хоть чем-то себя останавливать.

***

Они были полностью обнажены друг перед другом — как физически, так и чувственно. Енджун лежал на чужом плече и едва ли не по-лисьи мурчал, пока ладони, погрубевшие в многочисленных драках и разборках, поглаживали его, стремясь запомнить на ощупь шелк кожи. Времени для них не существовало. Не было ночного тянувшегося из стороны холода или начинавшего светлеть у самой границы неба, не являлись проблемами два разбитых бокала на балконе. Были только они и их долгожданное воссоединение. Нега была прервана, когда Енджун вдруг резко дернулся, как будто сбрасывая с себя остатки сна, вскочил и приставил указательный палец к чужому лбу: — Разорви контракт с тем жалким барыгой, понял меня?! — Субин лишь кивнул, позволяя ямочкам озарить собственное лицо. — Че ты мне тут улыбаешься? — почти взвизгнул парень. — Завтра же заключаешь со мной контракт, я ясно выразился?! — Хорошо. — И вообще… теперь ты только мой партнер! — Енджун открыто капризничал: хмурил брови, выпячивал губы, жмурился. Не было той статной высокомерной гордыни, был лишь Чхве Енджун с его обиженными желаниями, детской наивностью и подкупавшей искренностью. — Хитрюжка, я ведь разорюсь, — Субин аккуратно переплел пальцы с чужими, убрав не щадившее его дуло пистолета ото лба, и мягко поцеловал в костяшки. — Не разоришься! Я буду платить тебе как за все твои сделки! И даже больше! — Тогда разоришься ты. — Нет! Чистый хаос в его натуральном виде. Нежелание думать наперед, подсчитывать расходы, лишь необдуманные решения, эгоизм и собственничество. Таким Енджун был… только для Субина. Иначе бы он не преуспел, не стал хищником в криминальном мире, не вызывал страх. Устраивание тайных балов подтвердило эту скромную догадку. — Я не разорву старые контракты и буду заключать новые, — размеренно произнес Субин и стал свидетелем сморщившегося обиженного лица. Пальцы попытались выпутать из цепкой хватки. — Взамен я сделаю все, что угодно — все, что пожелаешь. — Свидание в моем ресторане. Пусть твой сомелье подберет что-нибудь стоящее на этот раз из твоей коллекции, а не из моей. Принесешь с собой. — Стой, в смысле мой сомелье на тебя работал? — Субин насквозь прострелен загадкой, что смешно дул губы и пыхтел как дикий зверек, нависая сверху. — Работал, потому что тебе не нравилось мое вино, так что мне пришлось твоего паренька купить, — Енджун шумно выдохнул и закатил глаза в ответ на нахмуренные брови. — Ну возможно, я чуть-чуть пригрозил его убить и совсем немного, то есть, почти сломал ему палец. — Он ходил с гипсом на руке! — пазлы сложились, и Субин хмуро смотрел на грустного парня над собой с моськой виноватого котенка. — Я не виноват, что ты натренировал всех своих церберов так, что они никого, кроме тебя, в авторитет не ставят! И вообще… сомелье твой согласился мне помочь после того, как я уже отчаялся и жалобно эмоционально протянул о том, что не знаю, как еще тебя привлечь. Имя сомелье скользнуло между сцепленными зубами, приправленное ругательствами. Субин знал, что с этим мальчишкой будут одни проблемы, и все равно не смог противостоять его большим серьезным глазам. А тот, оказалось, давно уже перешел с шуток в сторону босса, где хитрый лис был главным действующим лицом, к действиям. Енджун задорно смеялся и просил не убивать мальчугана, с которым успел подружиться. И Субин лишь согласился, потому что теперь чужие желания вдруг стали для него намного ценнее, чем собственные. Потому что Енджуна хотелось окружать теплом и чуткостью, а не холодом и безучастием, и исполнение его прихотей стало одним из основных пунктов. Захоти Чхве Енджун весь мир — Чхве Субин бы задействовал все свои активы, всех людей и всего себя, чтобы этот мир поставить перед лисом на колени. — У тебя есть ресторан? — вспомнил он еще то, что хотел спросить. — Есть! И кинотеатр есть, и танцевальная студия, и компьютерное кафе… и куча всего. Это ты только своими перевозками занимаешься, у меня еще и легальные бизнесы есть. Субин был удивлен. Ему поразительно приятно было узнавать новое о Енджуне, раскрывать неизведанные ранее грани и находить новые ответвления в этой хитрой загадке. Его умение вести бизнес больше не оспаривалось в собственной голове, а презрение и ненависть не растекались по венам. Субин открыто восхищался — неземной красотой, стройной фигурой, изяществом и пластичностью, решимостью, уверенностью, умению строить сложные планы и с точностью приводить их в исполнение. Таким Енджун ему открывался и заставлял чувствовать сочившееся из глаз тепло, которое окутывало жадного до ласок лиса. Субин не скрывал своих чувств во взгляде, и Енджун с наслаждением принимал все это. Холодный пес наконец-то обратился в милого пушистого щеночка. — Хорошо. Ужин в твоем ресто-… — Свидание! — сразу надулся Енджун и закатил глаза. — Свидание в твоем ресторане, — терпеливо исправился Субин и кивнул. — Что-то еще? — Ты переезжаешь сюда, в наш особняк. — Так вот, кто мой тайный поклонник? Енджун надул губы, буркнул что-то под нос — то ли ругательство, то ли оправдание, и вдруг раскрасневшийся лег обратно. Повисла смущавшая тишина, потому что неожиданно раскрылось еще одно исключение. Затем Субина настиг тихий, скромный ответ: — Да. Вместо привычных драки, ругани, игнорирования, поддразниваний — нежные поцелуи, дальнейшее наслаждение друг другом в ночи и громкие несдержанные стоны. Вечер оказался пронизанным одними сплошными исключениями. Эти глупые идиоты были неправы. Империи объединились, готовые ставить всех перед собой на колени. Стоило признаться — Субин не удостоил никого снисхождением этой ночью, потому что поставил в четкий прицел кое-кого другого. Потому что слишком долго нежное и теплое «люблю» маскировалось за грозным и холодным «убью».

Они потянулись одновременно не к пистолету.

А друг к другу.