Тарнкаппе

      — Да, знаю его. Майлз хороший парень. Бегает трусцой. Я не видела его какое-то время, но три или четыре дня назад ночью он вернулся.       Тучная чернокожая женщина, Нэнси Глэспи, стояла на тротуаре у нескошенного газона небольшого и старенького, но аккуратного домика. Почтовый ящик с фамилией «Апшер», выведенной на металле белой краской, чуть дребезжал от ветра, флажок был поднят.       Напротив нее стоял невысокий полный блондин. Одну руку он держал в кармане, другой время от времени гладил возившихся у его ног собак — по мордам, между ушами, за ушами, под подбородком. Те подпрыгивали, натягивая поводки и выпрашивая еще хоть каплю внимания.       — Майлз Апшер? Был здесь три-четыре дня назад, ночью? — переспросил Пол, — Мэм, боюсь, это невозможно. Майлз Апшер погиб раньше.       Полин стояла у машины, внимательно вслушиваясь в разговор. Нэнси вскинула брови, а затем с нажимом произнесла:       — Чушь. Так и было. Никуда он не умер. Он стоял прямо там, — она указала ладонью на крыльцо дома Апшера, — А мои собаки буквально с ума сходили. Это так странно… — расстроенно пробормотала женщина, — Он им всегда нравился.       Пол почесал питбуля за ухом, и тот довольно заворчал.       — Неужели это был призрак? — испуганно выдохнула Нэнси спустя пару мгновений обоюдного молчания, — Вы же не хотите сказать, что он как-то мог вернуться домой после смерти?       Их беседа продолжалась недолго. Пол сказал, что им нужно проверить состояние дома для оценки страховки для выдуманной сестры Апшера, и миссис Глэспи ушла выгуливать собак дальше.       — Думаешь, это возможно? Та женщина сказала, что видела его после Маунт-Мэссив.       Марион стоял на крыльце дома Апшера, сунув руки в карманы брюк, — на ладонях еще оставались тепло и запах собак.       Полин Глик, держа спину прямо, возилась у замка с таким видом, будто обсуждала за завтраком вчерашний матч. Она вскрыла дверь ловко и даже не наклоняясь, чтобы контролировать процесс.       Ей хватило лишь чуть навалиться плечом на дверь и просунуть в скважину отмычку — профи из нее вышел сомнительного характера.       — Я так не думаю, — первой войдя в коридор, сказала она и, спустя пару секунд, нащупала выключатель. Слабый свет озарил небольшой беспорядок, который по мере продвижения к гостиной превращался во вполне серьезный разгром, — Даже если бы он был здесь, нам бы потребовался не один день, чтобы найти его под всем этим дерьмом.       — Тогда нам лучше начать, — кивает Марион.       На первый взгляд это был обычный бардак: бумаги, стопки старых журналов, пачки распечаток, флешки, россыпи стикеров. Но если присмотреться, в хаосе чувствовалась система.       Это был беспорядок человека, который не потерял голову, а торопливо вычищал свое прошлое. В прихожей на вешалке остались джинсовка и куртка — остальную верхнюю одежду, похоже, Майлз забрал или же не считал нужным хранить, даже обуви не было — наверняка выбросил, чтобы скрыть размер ноги или следы, черт его разберет. У стены стояли коробки: одни наполовину пустые, другие плотно набитые бумагами, одеждой, инструментами. На полу валялись смятые конверты: из одного выглядывал угол старого бейджа с именем Апшера — журналистский пропуск, жетон в мир расследований и желтой прессы.       На фото юноша улыбался — он казался слишком дружелюбным для памяти видеокамер Маунт-Мессив.       В гостиной царил рабочий хаос: на диван свалены папки, на журнальном столике — аккуратные стопки распечаток, стянутые резинками. Несколько документов явно пытались уничтожить: края подпалены, но не до конца, словно хозяин действовал методично, выжигая только особенно чувствительные места, и плевать ему было на остальное. Пепельница была переполнена обугленными клочьями.       Возможно, это было сделано специально — пустить их по ложному следу, заставить перебирать и восстанавливать бессмысленные клочки информации, выжженные потехи ради.       На рабочем столе лежали разобранный ноутбук, аккуратно смотанный кабель питания, диктофон с несколькими записями — вряд ли что-то важное, но Полин все равно спрятала его в карман, — списанный до вмятин блокнот и наполовину разобранная камера. Чашка с застоявшимся черным кофе. Пара папок без маркировки. Даже мусор здесь выглядел организованным: смятые распечатки без заголовков, обгоревшие углы — но ни одной фамилии.       Ни одной заметки, ни фотографии, ни упоминания о Маунт-Мэссив. Если Майлз и хранил записи, он уничтожил их подчистую. В железных архивных шкафах стояли корешками вверх досье с заголовками вроде «ФрискоКемикал, 2008», «ТетроМедЛаборатория, эксперименты», «ТефлонДюсон, суды», «МонсантоАлабама, архивы 2002», «Проект Кассандра, 2010–2011» — аккуратно отсортированные, с временными метками и пометками, где искать продолжение истории. Некоторые дела были отмечены красным маркером, будто он собирался к ним вернуться.       На стене у рабочего места висела доска, затянутая схемами: имена и даты соединялись неровными линиями фломастера. Среди них — фамилии чиновников, названия корпораций, газетные вырезки о разливах химикатов, коррупции, судебных исках. Все что угодно — кроме Меркофф и личных данных самого журналиста, что могло бы облегчить агентам поиски.       Полин прошла на кухню и открыла черную от копоти микроволновку. В нос ударил запах паленых проводов. Внутри были свалены жесткие диски — разобранные, просверленные, исцарапанные: пластины, сорванные считывающие головки, а в итоге — частично подплавленные микроволнами.       — Он уничтожал все выборочно, — спокойно заметила Полин, поднимая один из подпаленных листов, — Не паника. Зачистка.       Плевать, что Пол не должен был знать, что Апшер, вероятнее всего, до сих пор жив. Ее напарник не был идиотом — все понял, как только вошел в эту халупу, а может и раньше. Она не станет произносить это вслух. И он тоже. Всех все устраивало, все всё понимали.       — Тебе не кажется, что здесь что-то движется? — раздался голос Пола из коридора.       Только теперь Полин заметила, как по листу на ее руку переползают мелкие черные точки. Прищурившись и всмотревшись, она крикнула, чтобы Марион услышал:       — Это муравьи, — агент стряхнула насекомых с ладони и рукавов пиджака, огляделась, и ей стало не по себе, — Боже, тут ими все кишит.       Муравьи, словно блики на обратной стороне век, и правда были везде — на полу, на стенах, на разбросанном хаосе из бумаг и техники. Они, словно ждали, когда в дом нагрянет кто-то, чтобы показать свои усики из укрытий.       — Не просто муравьи, — повысил голос Марион из гостиной.       Полин быстрым шагом вернулась к нему и остановилась на пороге. Пол сел на диван, раскрыл свою сумку, вытащил ноутбук, уложив технику на столик, и начал выгружать фотографии из Натропа.       — Я уже видел их.       — Что ты имеешь в виду?       Пол пролистал несколько снимков, а затем повернул экран к подошедшей напарнице.       — Кто-то пытался получить доступ к счетам Майлза Апшера через вышку недалеко от дома Тиффани Хоуп. И муравьи здесь такие же, как там.       Он ткнул пальцем в экран. Полин присмотрелась к изображению на экране. На фото — маленькие черные хитиновые твари.       — Бред, они все похожи, — Полин запустила пальцы в волосы и стряхнула несколько муравьев с плеча, — Неважно. Откуда здесь их столько?..       Пол не успел ответить, хотя явно что-то надумал, женщина просто не дала ему возможности, воскликнув:       — Бинго!       Она заметила подпаленный край бумаги, выглядывающий из-под стола. Ловко подцепив лист острым носком туфли, она вытянула его и подняла, поднося к лицу. На бумаге, к ее радости, были напечатаны адреса почтовых ящиков и, кажется, пароли к ним — вряд ли основные, скорее запасные, но и это уже было хорошим началом. Одна небольшая ошибка репортера в море других, которые им еще только предстоит найти.       — Кажется, это пароли, — улыбнулась Полин с победной кровожадностью.       И тут же вскрикнула.       Резкая, жгучая боль пронзила тыльную сторону ладони, чуть выше костяшки большого пальца. Бумажка выпала у нее из рук.       — Маленький ублюдок меня укусил! — зашипела женщина, потирая место укуса.       — Черные муравьи не кусаются, — нахмурился Пол, но в ту же секунду сам вскрикнул, если не громче, — Черт! Ауч!       Он вскочил с дивана, пытаясь стряхнуть с себя муравьев, но те, словно партизаны, забрались под одежду и жалили, нанося удар за ударом.       — Черт, черт, черт! — орал Марион, пританцовывая, хлопая себя по ногам, рукам, бокам, подпрыгивая и безуспешно пытаясь сбросить с себя рой кусачих тварей.       Идея оказалась не такой хорошей — муравьям было плевать, они только во вкус входили.       — Они на мне! Нет, только не там, не там! — крикнула Глик, сдергивая с себя пиджак и вытягивая из брюк рубашку вместе с чернеющими тельцами муравьев. Они сражались с болью недолго, агент воскликнула, — Вода! Срочно в ванную!       Они рванули к ванной комнате наперерез, подпрыгивая и матерясь, и оба ввалились в таз одномоментно, расталкивая друг друга и поспешно включая лейку на полную. Вода ударила по телам, волосы мгновенно прилипли ко лбу и шее тяжелыми прядями, но боль не уходила. Наоборот: промокшая одежда прижала насекомых к коже, и те продолжали вцепляться еще яростнее.       — Не помогает, блять! — заорала Полин, ухватившись за плечи Мариона, чтобы не поскользнуться на мокром акриле.       — Что за дерьмо?! — взвыл он в ответ.       — Огонь! — крикнула женщина, словно это должно что-то объяснить тучному, паникующему напарнику.       Полин, не дожидаясь реакции коллеги, первой вывалилась из ванной, задыхаясь от боли и злости. С мокрых рукавов стекала вода, по шее ползли муравьи, и она с остервенением смахивала их ладонями, оставляя на коже красные полосы. В коридоре ее качнуло, но она тут же рванула к встроенному шкафчику у стены — скорее по наитию, чем по плану. Это была догадка, основанная на опыте.       Дверца распахнулась с треском, ручка с силой ударилась о стену.       Внутри, среди рулонов бумажных полотенец, запасного мыла, аптечки и старого освежителя воздуха, стоял почти полный баллон лака для волос.       — Есть! — выдохнула она и, схватив баллон, сорвалась с места.       — Что ты, мать твою, делаешь?! — донеслось из ванной, где Пол продолжал орать и биться о косяк плечом, пытаясь стащить с себя липнущую рубашку.       — Спасаю твою толстую задницу! — рявкнула Полин, уже несясь на кухню.       Она влетела туда, распахнула ящик у плиты, потом второй, третий. Ложки, открывашка, резинки, счета, батарейки. Не то.       Следующий.       — Блядство!       Она рванула к плите, припоминая, что та должна была быть газовой. Зажгла конфорку — автоматический электроподжиг, благослови его бог, был установлен.       Пол к этому моменту уже выбрался из ванной в коридор. Лицо у него было багрово-синюшное, волосы мокрые, рубашка наполовину стащена и висела на одном рукаве. По шее, груди и круглому животу продолжали сновать черные точки — им все было нипочем.       — Дерьмо, дерьмо, дерьмо, — хлопал в ритм каждому слову агент.       — Ай, стаскивай, сука, одежду! — приказала Глик, то и дело отвлекаясь на резкую боль, отбивая громко ладонями по мокрому телу под липнущей тканью.       Марион подчинился — кое-как расстался с рубашкой, стащил брюки, те плюхнулись на пол мокрым комком. Он даже носки поспешно стянул, но боли меньше не становилось — старые укусы тупо ныли, пульсируя, а новые добавляли острых ощущений.       — Стой смирно! — гаркнула Полин.       — Что?! — оповестил мужчина, смотря как из спрея шипением вырвался длинный язык пламени, когда коллега направила струю лака на открытый огонь.       — О, Господи! — заорал Пол, отшатнувшись.       — Замри, идиот!       Она короткими, точными движениями провела огнем вдоль его тела, плеча, по воздуху у шеи и груди — не касаясь кожи, а лишь слизывая жаром муравьев с поверхности. Запахло горелым хитином и химией. Насекомые скрючивались, осыпались на пол черной крупой, некоторые вспыхивали крошечными искрами.       Пол визжал, ругался, дергался, но, к его чести, не побежал.       — Левый бок! — выкрикнул он в панике.       Полин развернула струю. Еще один резкий язык пламени слизнул муравьев с намокшей кожи. Пол захлопал себя по груди, затем замер, тяжело дыша, когда последние твари посыпались вниз.       — Господи Иисусе… — выдохнул он, ошалело глядя на нее, — Это… это сработало.       Полин сунула ему баллон, попутно скидывая с себя вымокшую рубашку, длинные брюки-клеш.       — Моя очередь!       Глик встала у стены в одном белье. Треугольные чашечки бюстгальтера топорщились как пирамиды в Египте. Очень хотелось скинуть и их, и трусы, но Полин еще могла здраво рассуждать — им нужно выйти на улицу хотя бы в нижнем белье.       — Только попробуй меня подпалить, Марион, и я сама тебя доем, — прорычала она сквозь зубы.       — Ничего не обещаю, — прохрипел Пол, направил спрей в сторону конфорки и нажал на кнопку.       — Быстрее!       Полин дернулась, когда жар прошел вдоль ее плеча, потом по боку, по запястью, вдоль бедра. Пол действовал так же, как она секунду назад: коротко, быстро, поверхностно, стараясь не задерживать пламя на коже дольше необходимого. Муравьи лопались и осыпались вниз.       — Ниже! Ниже, черт тебя дери! — выкрикнула она, отбивая с талии еще несколько насекомых.       — Я вижу!       Еще одна вспышка.       Через несколько секунд все стихло.       На полу кухни валялись обугленные муравьи. Пахло лаком, гарью, паленой химией и чуть-чуть подпаленным волосом. Оба стояли тяжело дыша, взъерошенные, мокрые, перекошенные от боли и адреналина.       Пол первым нарушил тишину:       — Валим отсюда.       Глик кинулась из дома бегом — благо хоть не в чем мать родила.       Марион последовал за ней, громко шлепая пятками по все еще живому, наполненному мелкими тварями дому.       Они остановились только у машины.       — Черт, вот же черт! — ругалась женщина, открывая заднюю дверь и подтягивая с пола на сидение спортивную сумку, — Я люблю дамское внимание, но муравьи мне в трусы еще не лезли!       Пол сел на пассажирское сидение впереди, расчесывая руки и бедра с остервенением.       — Спортивный костюм, — послышалось сзади со стороны Глик.       Обернувшись на коллегу, достающую внезапную запасную одежду из сумки, мужчина спросил без особой надежды:       — У тебя есть что-то на меня?       — Неа, — протянула женщина, даже не повернув голову.       Пол обернулся обратно на дорогу и разочарованно и устало выдохнул, прикрыв глаза на пару секунд.       — И что мне, твою мать, делать?       Полин промолчала, возилась сзади, отталкивая сумку в глубину салона и втискиваясь следом. Была слишком занята сокрытием своих костей от случайных прохожих.       Сердце все еще отбивало гимн, а укусы продолжали щипать и зудеть, но Полу удалось немного выровнять дыхание и вспомнить, что он оставил в доме не только одежду, но и свой ноутбук.       Что же, им так или иначе придется вернуться в этот дом — сразу после того, как специалисты убьют там всех, у кого было больше ног, чем у обычного человека.       Пол открыл глаза.       Дорога перед капотом тянулась бесконечным желто-серым полотном — пыльным и зажаренным под все еще палящем осенним солнцем. Агент осмотрелся — семья с ребенком, недавно отдыхающая на крыльце, ушла в дом, а чуть дальше, на следующем повороте, бездомный толкал перед собой коляску с кучей хлама.       В массивной покрытой светлыми жиденькими кудрями груди агента что-то щелкнуло, а опасение ударило наотмашь по лысеющему затылку.       Марион ощутил, как собственные глаза лезут на лоб, брови вскинулись:       — Это тот бездомный из Колорадо! — его голос раздался в машине громом, и сзади послышалось недовольное шипение.       Напарница выдохнула и одарила его скептичным тоном, едва ли взглянув вперед — натягивала брюки на заднем сидении на тощий зад:       — Невозможно.       Но Пол был уже слишком взбудоражен, чтобы сомневаться:       — Я уверен, что это он. Он нас преследует.       Мужчина потянулся к ручке двери.       — Пол… — предупреждающе начала Полин, но напарник ее уже не слышал. Он выскочил из автомобиля в одних белых трусах и желтом галстуке, окликая незнакомца:       — Эй!       Бездомный в фиолетовой толстовке тут же бросился опрометью прочь, отталкивая в сторону агента тележку. Та опрокинулась с грохотом на всю улицу.       У младшего агента не оставалось выбора — он кинулся следом как есть.       Тучное тело, босые ступни — плевать ему было на это, остаточный после нападения муравьев адреналин ударил в виски, опьяняя и подзадоривая. Фиолетовое пятно впереди — цель, а он — старая, но все еще способная гончая.       Марион давно так не бегал.       Уже через полквартала легкие у него начали гореть так, будто кто-то натолкал в грудную клетку раскаленных углей. Пятки отбивало о растрескавшийся асфальт, в боку кололо, желтый галстук болтался на шее как издевательство, а бездомный впереди, несмотря на весь этот нелепый вид, двигался удивительно быстро и ловко.       — Стой! — заорал Пол, сам слыша, как жалко и заполошно звучит его голос.       Бездомный даже не обернулся.       Он нырнул за угол, пересек улицу, лавируя между припаркованными машинами, и направился к мосту, перекинутому через заросший канавой сток. Кто-то просигналил ему вдогонку громко и возмущенно. Пол, тяжело пыхтя, несся без оглядки, чувствуя, как по обожженной укусами коже снова проступает пот. Тело было еще ватным после всей этой возни с муравьями, каждая мышца протестовала, но остановиться он уже не мог.       Почему было так важно остановить его? Он мог бы сделать вид, что не заметил, никто бы не усомнился.       Но это казалось важным — пульсировало в мозгу.       Он видел этого человека раньше. В Колорадо. Издалека, мельком, будто случайную помеху на краю сознания. Но теперь был уверен. Слишком знакомая походка, слишком узнаваемая фигура в этом драном фиолетовом тряпье, слишком уж неслучайно он возник снова.       Пол добежал до насыпи, едва не поскользнулся на пыльной осыпи, съехал вниз на полусогнутых ногах и ухватился за бетонную опору моста, чтобы не рухнуть окончательно.       Под мостом было прохладнее. Тень лежала густо, вода внизу еле шевелилась, пахло сыростью, гниющими листьями и застарелой мочой. Где-то капало. И там, у стены, среди брошенных пустых палаток бомжей, каких-то пледов и найденного мусора, его уже ждали.       Бездомный стоял спокойно лицом к нему, будто никуда и не убегал.       Будто все это было нужно лишь затем, чтобы привести Пола именно сюда.       Марион согнулся, уперся руками в колени и несколько секунд просто жадно хватал воздух ртом.       — Сука… — выдохнул он, — Сука, стой… стой на месте… Фуф, Господи…       — Я и стою, — спокойно ответил бездомный.       Голос у него оказался неожиданно ровным. Не пьяным, не безумным, не дрожащим, а почти вежливым.       Пол медленно выпрямился. Пот стекал по вискам, влажная грудь ходила ходуном. Он прищурился, разглядывая мужчину внимательнее. Худой, жилистый — видно даже под массой тряпок, лицо замотано до глаз, а те слишком цепкие, слишком внимательные, слишком спокойные.       Пульсирующая картинка медленно становилась статичной, и агент заметил на бетонном основании моста за спиной бомжа какие-то координаты, написанные белым мелом.       — Ты работаешь на Меркофф, не так ли? — спросил фиолетовая толстовка.       Пол вернул взгляд к преследуемому, выровнял спину.       — Кто ты такой? — спросил Пол, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем он себя чувствовал.       Бездомный чуть склонил голову набок, почти незаметно:       — Думаю, ты слышал обо мне, — пожал плечами, — Меня зовут Саймон Пикок.       У Пола в животе неприятно похолодело, хотя снаружи жара и погоня все еще держали его распаренным.       Пикок спросил резко:       — Как тебя зовут?       — Ты следил за мной.       — Да, следил. У тебя есть кое-что, чего нет у большинства наемников Меркофф.       — Я не наемник, — мотает головой Пол.       Саймон Пикок едва слышно хмыкает, игнорируя:       — У тебя есть чувство стыда. Ты знаешь, что то, чем ты занимаешься — неправильно.       — Это работа, — холодно, достаточно спокойно, заученно.       Мужчина напротив вдруг посмеивается:       — И ты гоняешься за мной весь искусанный и голый. Кто так делает вообще?!       — Терпеть не могу неведение.       Их разговор похож на партию в теннис — удар, ответ, удар, ответ. Ничего лишнего, быстро и точно, как по учебнику. Пикок быстро подбирал слова, нападая, меняя тактику общения на ходу.       — Как тебя зовут?       Повторено это было без угрозы, почти буднично. Как если бы речь шла о погоде.       Пол расправил плечи, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. Пикок явно давил, ему было нужно имя.       — Нет, — коротко отрезал Пол, а после перехватил динамику, сразу расставляя все точки над «i», — Я читал твое досье, Пикок. Ты работал на Меркофф. А 6 лет назад устроил утечку файлов компании и исчез. Ты многих вдохновил.       — Конечно, я устроил утечку. Ты работаешь на дьявола, — Саймон не отрицал, говорил все также сухо, продолжая продавливать свое.       — Ты пытаешься уничтожить компанию, — простая констатация факта, но тут же, как следствие, в единое мгновение озарение брызнуло с языка вопросом, — Ты защищаешь Вейлона Парка?       — Вы никогда не найдете его, — в голосе слышится самодовольная, жалеющая собеседника улыбка, признание и горделивость сменяются новым вопросом, — Что такое проект «Вальридер»?       — Я бы не сказал тебе, даже если бы знал, — честно ответил Пол.       — Преднамеренное невежество, — горький вздох, — Помню, я был таким же. Это почти позволило поспать мне спокойно несколько ночей.       Вонь под мостом невыносимым абрисом затекала в ноздри, окутывала пространство.       Пикок продолжил:       — А как тебе спится? Как ты оправдываешь работу на само зло?       Это был удар ниже пояса, но Марион не изменился в лице. Его Элисон, милое солнышко, его дочь только начала новый курс лечения, прописанный лучшими врачами по страховке от Меркофф. Он не собирался обсуждать это, поэтому сжал челюсти и промолчал.       — Ты сомневаешься, ты не такой как другие псы Меркофф, — кивает фиолетовый человек, не собираясь затыкаться.       Пол невольно возразил:       — Сомнение не делает меня хорошим человеком.       Он не собирался делиться с этим человеком ничем сокровенным, не даст себя запутать, надавить на больное. Он решил засунуть куда подальше свою совесть ради дочери, и он мнения не менял. Плевать ему было на других — на Вейлона Парка, на Майлза Апшера, на психов из Маунт-Мессив. Пусть хоть всей оравой подохнут в канаве следом за Пикоком.       Собеседник дал ему всего несколько мгновений, прежде чем его голос наполнился убедительной болью и пропагандой, в которую он верил:       — Маунт-Мессив — камешек, брошенный в пруд. Рябь пойдет дальше. Эксперименты на людях, — он вдруг ткнул пальцем себе за спину, развернувшись вполоборота, — Это то место, где начнется настоящая болезнь.       — О чем ты? — Пол проследил за указанием и уткнулся в позабытые координаты на бетоне, вдруг ощутив что-то неприятное, словно речь шла о его дочери, — Ты про координаты?       — Если ты не посмотришь, что там… Если спокойно будешь спать по ночам и дальше, узнав, на кого работаешь, то ты больше не человек.       — Я не буду играть в твои идиотские игры, — выдохнул агент сдержанно, стараясь держаться холодно. Все это начинало раздражать.       — Это не игра. Мне нужна твоя помощь. Мне нужен кто-то внутри Меркофф. И я не спрашиваю тебя, я тебя информирую, что ты поможешь мне.       Заявление было громким. Пол непонимающе нахмурился.       — Пикок, я вынужден выполнять свою работу и…       — Ладно, — сказал он, — Я понимаю. Значит, сделаем иначе.       — Что иначе?..       Пол не успел договорить.       Глава VIRALeaks метнулся вперед неожиданно быстро — слишком быстро для человека, который только что стоял, ссутулившись, как старый бродяга. В руке у него оказался неровный кусок грязноватого розового пенопласта, вытащенный из мусора или спрятанный где-то в складках барахла. Одной рукой он дернул Пола за галстук на себя, второй резко втиснул пеноизоляцию ему в рот.       — М-мф?!       Пол отшатнулся, замахал руками, инстинктивно вцепился в запястье противника. Пенопласт противно заскрипел о зубы. От неожиданности и нехватки воздуха он сжал челюсти, поскользнулся и упал на спину.       Саймон Пикок приземлился сверху ловко, прижимая мужчину к земле и хватая Пола за подбородок — пахнуло гнилью.       Удар, пришедшийся на спину агента, был достаточным, чтобы Марион оставил четкий слепок на куске пеноизоляции.       Пол замычал и с силой толкнул противника в плечо. Пикок не встал, он рывком выдернул кусок пенопласта обратно, давая Полу наконец-то вдохнуть воздух.       — Стоять! — женский крик заставил возившихся в мусоре мужчин одновременно повернуть голову.       Глик в черном обтягивающем спортивном костюме достала пистолет и нацелила его в голову бездомного. В глазах ее плескалась не ярость, не желание защитить напарника. Нет, там таилось куда более страшное — отточенный профессионализм.       — Это Саймон Пикок! — крикнул Пол, сбрасывая чужую руку со своего лица с усилием.       Саймон, словно не замечая угрозы со стороны внезапно объявившегося агента, медленно поднялся на ноги, пряча завоеванный кусок со слепком в глубины плаща.       — Я сказала стоять! — Полин сделала острожные пару шагов вперед, не уводя внимательного взора от врага.       — Я ухожу, — тихо сказал глава VL так, чтобы услышал его только Пол, что сел на задницу, потирая ушибленную поясницу и отплевываясь розовой пеной, — Пожалуйста, не заставляй меня причинять тебе боль.       Он рванул в сторону со скоростью горного козла, и Полин раздраженно цикнула, прицеливаясь:       — Ну хорошо, — холодно произнесла она и спустила курок.              ***              Вейлон Парк готовил ужин на двоих — впервые за долгое время. Он и сам не думал, что когда-нибудь снова будет этим заниматься, но вот на сковороде уже шкворчали не два яйца, а четыре. Белок схватывался по краям, покрываясь золотистой корочкой, и Вейлон, поймав себя на почти забытом чувстве домашнего уюта, потянулся к консервированным яблокам. Пробил крышку ножом, как всю жизнь делал, несмотря на то что жена терпеть этого не могла. Здесь некому было делать замечания.       Он уже вываливал ломтики сладких ароматных яблок на тарелку, подавляя слюноотделение, как вдруг грохот извне заставил подорваться. В следующую секунду он уже бросил все и торопливо вышел в коридор. Мимо ванной, дальше, к занятой теперь комнате.       Комнате, что была отведена новому соседу.       Чем ближе он подходил, тем сильнее внутри поднималось дурное предчувствие. Из-за двери доносились странные звуки — будто кто-то рыдал, задыхаясь, срываясь на судорожные вдохи.       — Мистер Апшер? — начал издалека Вейлон беспокойно, ускоряясь, — Майлз, все в…?       Не спрашивая разрешения, программист толкнул дверь.       И замер на пороге.       Комната выглядела так, словно по ней только что пронесся небольшой, но очень злой ураган. Одеяло валялось на полу, подушка улетела к противоположной стене, стул опрокинулся. А Майлз сидел на краю кровати, согнувшись пополам, вцепившись обеими руками в живот, и… смеялся.       Не просто улыбался. Не нервно хмыкал. Его натурально колотило от смеха.       Он задыхался, всхлипывал, пытался втянуть воздух и снова срывался в хохот, едва не сползая с матраса. По щекам текли слезы, лицо покраснело, на виске пульсировала жилка.       У его ног клубилось густое призрачное облако — слишком плотное и темное, слишком живое, чтобы принять его просто за игру света. Вейлон ощутил от него знакомое уже, неприятное давление — тот самый морфогенетический шум, от которого хотелось стиснуть зубы и отвести взгляд.       Значит, оно тоже было здесь. И оно впервые выделялось рядом с Майлзом так явно, что Вейлон мог определить его местоположение без дополнительных средств — без камеры с ночным видением.       Стоило подумать об иных способах отличить призрака от пространства? Или пора таскать с собой камеру?       — Боже… — выдавил Майлз сквозь смех, замечая гостя на пороге, — Ты бы видел его рожу… Господи, как он орал…       Вейлон моргнул.       — Чью рожу?       Майлз вскинул на него совершенно безумные, сияющие глаза и ткнул пальцем в пустоту рядом с кроватью, как будто там все еще стояла увиденная им сцена.       — Бульдога, — выдохнул он, — В одних трусах. И в этом его идиотском желтом галстуке…       Его снова согнуло от хохота.       Вейлон сделал осторожный шаг вперед.       — Что произошло?       Майлз открыл рот, но вдруг повернул голову чуть в сторону — к облаку. Улыбка у него стала шире, почти детской, почти счастливой.       — Не дуйся, — сказал он в пустоту с задором, словно дразнил, — Это было идеально.       Вейлон застыл. Он уже наблюдал за беседой Апшера с экспериментальной игрушкой Меркофф, но в тот раз все было иначе… Тогда они ругались. А теперь на ругань это похоже не было.       Майлз слушал. Несколько секунд — внимательно, чуть склонив голову, будто улавливал ответ из другого конца комнаты. Потом фыркнул и мотнул головой, хрипло отвечая невидимому собеседнику:       — О, нет, простите великодушно. В следующий раз я, конечно, заранее продумаю для твоих насекомых маршрут.       — Нет, подожди, подожди, — сказал он в пустоту, задыхаясь от смеха, — Не начинай. Это было красиво.       Он замолчал, слушая. Потом фыркнул, вытер мокрые глаза и покачал головой:       — Красиво, да. Не только эффективно. Есть разница.       На этот раз выражение его лица стало почти оскорбленным.       — Ой, да брось. Можно подумать, если бы я дал им забраться глубже, ты бы не был в восторге.       У Вейлона внутри все напряглось, диалог репортера с его личным… жителем выходил за рамки понимания программиста.       — Майлз… — аккуратно позвал Парк.       Но журналист, кажется, почти забыл, что в комнате есть кто-то еще. Он слушал, морщился, перебивал, снова начинал смеяться.       — Они лезли в воду, ты серьезно? Что я, по-твоему, должен был сделать, построить им мост?       Пауза.       — Ну и что? Все равно сработало. Мы бы не успели загрызть их насмерть.       Пауза подлиннее. Парк переваривал услышанное и холодел.       — Нет, в рот — это уже перебор, — сказал он почти рассудительно, продолжая смотреть в пустоту, — В глаза, может быть. Под веки. Это да, это сработало бы быстрее.       Парк застыл.       Майлз снова слушал. Потом коротко, сухо рассмеялся.       — Ну да, конечно. В уши тоже. Я понял.       Он сказал это так буднично, словно обсуждал план перестановки мебели. И что бы себе там Апшер не представлял, у программиста засвербело от желания прекратить это.       — Майлз! — уже жестче окликнул его Вейлон, чувствуя необходимость прервать эту шизофреническую беседу.       Только теперь журналист снова посмотрел на Парка — глаза влажные, лихорадочно блестящие. По лицу было видно — мысленно он все еще не здесь.       — Они были у меня дома, — наконец-то начал пояснять он уже Вейлону, все еще улыбаясь, — Агенты Меркофф, группа зачистки или кто они, я не знаю. Но я видел их.       — Видел?       — Не глазами, — он махнул рукой, с трудом выстраивая мысли в линию, — Через муравьев. Через щели, пол, стены. Как если бы весь дом стал одной огромной шкурой, а я чувствовал, как по ней ползают вши.       — Как у тебя вышло?       Но Майлз уже отвлекся, снова повернул голову к своему рою, и Вейлон начал понимать, что сейчас репортер явно не был способен на адекватный диалог с кем-то, кроме нанороя.       — Нет, это хорошее сравнение. Очень хорошее.       Пауза.       — Не ной. Ты не должен уметь.       Вейлон медленно подошел ближе, не сводя глаз с Майлза, спросил навскидку, понадеявшись, что услышит ответ:       — И что ты сделал?       Тот поднял голову. Улыбка у него была широкой, злой и почти мальчишеской.       — Немножко помог.       — Кому?       — Муравьям.       Он сказал это с почти хвастливым удовольствием.       — Ты… можешь управлять муравьями? Всеми?       Майлз потер лицо обеими ладонями, пытаясь отдышаться после приступов смеха. Улыбка никуда не делась.       — Не как бог муравьев, если ты об этом. Это скорее… — он взглянул куда-то в сторону, и на этот раз в выражении мелькнуло что-то осторожное, опасливое, — Через него. Через то, как эта дрянь прорастает во все подряд. Я их направлял. Совсем чуть-чуть. Подталкивал. Показывал, где тепло, где кожа, где мягкое.       Потом замолчал, будто прислушался, и закатил глаза.       — Нет, я не «отвлекался». Я импровизировал.       Пауза.       — Потому что было смешно, да.       Еще пауза.       — Потому что они визжали как какие-то свиньи.       Последние слова прозвучали с таким искренним удовлетворением, что Вейлон почувствовал, как по спине у него проходит холодок.       — Что именно было смешно? — спросил он осторожно.       Майлз посмотрел на него почти удивленно — как будто уже успел забыть о присутствии программиста в комнате.       — То, как быстро из уверенного в себе ублюдка можно сделать животное, — сказал он откровенно, но было видно, что откровенность эта неадекватная, проходящая мимо человеческих стопоров в голове, — Сначала они еще пытались держать лицо. Потом начали хлопать по себе, трясти штанами, орать. Вобла эта вообще чуть не подпалила ему ноги. А он так перетрусил, что чуть молиться не начал и все равно продолжал отмахиваться от них, как будто они сейчас прогрызут ему член. И потом вылетел за Пикоком босиком, в трусах и галстуке. Что за жалкий идиот. Муравьи, Вейлон. Муравьи чуть не загрызли двух корпоративных уродов.       Он снова расхохотался. Вейлон не засмеялся. По коже упрямо расходились волны холода и, вероятно, несправедливого отчуждения.       — Это не смешно.       — Нет, — поправил Майлз и покосился в сторону темного облака, — Смешно было бы, если бы они добрались до слизистых и там застряли. Или если бы они полезли в воду слишком поздно.       Он осекся на полуслове, будто слушая возражение. Потом кивнул.       — Да. Да, я знаю. Под одежду надо было вести раньше.       У Вейлона перехватило дыхание.       — Майлз, ты сейчас себя слышишь?       Тот поднял на него глаза — ясные, блестящие, страшно живые. И снова дернул головой, отвлекаясь на духа, как марионетка, которой велели держаться сценария.       Вейлон пытался вспомнить — кажется, также вел себя его младший сын, когда ему поставили СДВГ — не мог сосредоточиться. Впрочем, вряд ли беда Апшера была в этом — синева под его глазами и красные белки глаз говорили о долгом отсутствии сна.       Делирий — сказал случайный психолог в подсознании Парка, но он отогнал мысли о депривации сна.       Вальридер существовал, это не было массовой галлюцинацией.       Наконец, Апшер выслушал что-то от нанороя и вернулся к Парку, запоздало отвечая на его претензию:       — Вейлон, — сказал он, голос его дрогнул на миг, но выровнялся на одной лишь вере в сказанное, — впервые за очень долгое время у меня было ощущение, что я не просто бегу и прячусь, а что они — в моем доме, в моей ловушке, по моим правилам. Так что да. Мне было охуенно хорошо.       Он снова повернулся к пустоте рядом с кроватью.       — Нет, не сильнее. Достаточно.       Секунда тишины.       — Не надо мне сейчас рассказывать, что было бы лучше.       Еще пауза. Более длинная. Улыбка с его лица не исчезла — напротив, стала тоньше, опаснее, как у уязвленного хищника.       — Если бы им полезло в глаза, они бы уже не думали ни о Пикоке, ни обо мне. Просто орали бы. А если в рот, когда человек вдохнул…       Вейлон почувствовал подступающую тошноту.       — Майлз. Хватит. Ты не в себе.       Майлз снова не услышал — или сделал вид, что не услышал. Он смотрел в темноту, и по его лицу пробегали быстрые тени реакции: раздражение, азарт, мрачная веселость.       — Нет, это не одно и то же, — отрезал он, — Я не хотел, чтобы они сдохли.       Он слушал. Медленно усмехнулся.       — Вот именно. Больнее было бы так.       У Вейлона пересохло во рту.       — Ты споришь с ним о том, как лучше пытать людей? — спросил он почти шепотом.       Майлз повернулся к нему с тем выражением, которое бывает у людей, давно переставших считать слово «нормально» полезным.       — Вейлон, он буквально древняя хищная электрическая чума из человеческих суеверий. Конечно, мы спорим о том, как лучше пытать людей.       Потом опять повернулся к пустоте и нахмурился, но веселость в его голосе никуда не делась.       — Нет, я не садист, хватит.       Пауза.       — Это другое.       Пауза.       — Да пошел ты. Не начинай гордиться мной, — огрызнулся Майлз, — Это тревожный симптом.       На этот раз слова прозвучали резко, почти зло. Он выпрямился, лицо на миг стало каменным.       — Нет. Не надо мне это повторять.       Тишина.       Вейлон ничего не слышал, но видел, как меняется Майлз. Как медленно сходит с него смех. Как под лихорадочным азартом проступает что-то более тяжелое.       Повисла короткая тишина, в которой неуловимо что-то ворочалось — неприятное, отрешенно-ледяное.       — Я смеялся не потому, что они могли умереть.       Пауза.       — Потому что они были жалкими.       Пауза. Апшер сжал кулаки, его лицо потемнело, и Вейлон ощутил как в комнате накаляется воздух, как становится ощутимо холоднее, как что-то злое просачивается в его собственный разум.       — ПоТомУ ЧТо это быЛИ оНи, а не Я.       Парк не сразу понял что изменилось в Апшере, и лишь через долгое мгновение осознал — юноша стал зыбким, как песок, его образ на мгновение рассыпался на мелкие частицы, и выглядело это как сиюминутная вибрация, волной прошедшая по всему его телу.       — Господи Иисусе, — пробормотал Вейлон.       — Что? — Майлз резко обернулся на программиста, и тот всем телом ощутил исходящую от журналиста враждебность, — Не надо меня отчитывать. Они не люди.       Он резко вдохнул и замер, как будто осознал собственную реакцию, и в глазах его впервые за эти несколько минут появился луч понимания. Журналист нахмурился, анализируя все, что успел наговорить перед Парком.       Вейлон уставился на него, чувствуя, как в груди что-то неприятно проваливается. Старший заговорил быстрее, цепляясь за любую возможность вытащить Апшера назад, к реальности, подальше от влияния роя, подальше от анализа, который сейчас мог обернуться им обоим боком:       — А Пикок? Ты говорил кто-то погнался за Пикоком. Что с ним?       И это попало точно. Майлз застыл. Сморгнул какую-то лихорадочную мысль, запрокинул голову наверх и уставился в потолок, делая тяжелый глоток воздуха — тот застрял в гортани комом.       — Я…       Он слушал что-то еще — но уже без спора, без раздражения. На лице появилось выражение человека, которому указывают на постыдные решения его жизни.       — Я не следил, — сказал он наконец.       Тишина.       — Я бросил. Потому что… Мне стало скучно, я подумал…       — Майлз?       Журналист мотнул головой, взгляд его на секунду смазался.       — Я не… Я подумал, что…       Вейлон увидел, как до него доходит простая, мерзкая правда: пока где-то там решалась чья-то жизнь, он сидел здесь и хохотал, вспоминая, как люди корчились от боли и страха. Не потому, что иначе нельзя было спастись. А потому, что ему понравилось.       Майлз сгорбился.       — Заткнись, — прошептал он в пустоту, но теперь без злости, почти жалобно.       Еще секунда. Он резко сдвинулся к краю кровати. Побледнел так быстро, будто кто-то выкачал из него всю кровь.       — Майлз? — Вейлон поднялся.       Тот посмотрел на него мутными, но внезапно совершенно трезвыми глазами.       — Чт… Мне нехорошо… — послышалось сквозь пальцы.       Он вскочил и почти выбежал из комнаты. Через мгновение из ванной донеслись рвущие, болезненные звуки рвоты.       Вейлон остался один.       — Пиздец, — шепотом сказал он в пустоту, понадеясь, что Вальридер ушел за своим носителем и не сможет доложить Апшеру безусловно полезное мнение Вейлона о сложившейся ситуации.       Вейлон сам согласился на соседство с ним, поэтому, жалобы тут были излишними. Не хотелось бы, чтобы Майлз почувствовал себя белой вороной в их небольшом клубе самоубийц.       Справедливости ради, после того, как репортер сбежал выблевывать из себя остатки совести, в комнате словно проветрили после душной ночи.       Парк неспешно вышел в коридор. Из ванной доносился сухой кашель, сдавленные хрипы, плеск воды.       И только дойдя до кухни, Вейлон почувствовал запах гари.       Он замер. Потом выругался и рванул к плите.       — Яичница!       Но было слишком поздно — черное нечто скукожилось на стали и кипело черной дымкой. На ужин остались яблоки и чай.