Тарнкаппе

      — Пахнет черненьким?       Шутка, конечно, была идиотская. Из тех, после которых хочется немедленно умереть или хотя бы кашлянуть в кулак и сделать вид, что ты вообще молчал. Но это всё равно было лучше, чем стоять столбом. Поэтому Майлз, как человек с пониженным инстинктом самосохранения, предпочёл открыть рот.       — Яйца сгорели, так что вместо них тушёнка. И яблоки. А ещё, похоже, специально для тебя — кризис морали. Комплексный завтрак.       Вейлон стоял в небольшой кухне, обитой металлом, над дешёвой столешницей — и у него ещё оставались силы шутить.       Ну конечно. То, что надо. Самое время. Прямо идеальный штрих для завершения картины: бункер, тушёнка, блевота с примесью чего-то нечеловеческого и двое людей, у которых с психикой такие отношения, что они не разговаривают, а обмениваются колкими фразами после нервного срыва.       Они оба были больны. Не «немного не в форме», не «устали», не «сейчас бы отпуск». Нет. Насквозь. До костей. До спинного мозга. До той глубины, где уже не депрессия, а просто дно.       — Отлично, — Майлз поднял большие пальцы вверх, привалившись к дверной раме, — Обожаю, когда завтрак начинается с намёка на нравственное разложение. Сразу аппетит просыпается.       Осуждения не последовало. Ни проклятий, ни тяжёлых вздохов, ни даже особенно выразительного взгляда. Поэтому он просто стоял и смотрел, как сосед ставит две металлические тарелки на маленький деревянный стол, потом отворачивается к раковине, открывает навесной шкафчик, достаёт две чашки — всё это с той почти нелепой собранностью, которая в данных обстоятельствах уже выглядела как издевательство над хаосом.       — Садись, Майлз, не стой в дверях, — спокойно произнёс Парк.       Опасливо, неловко, с каким-то почти детским стыдом и внутренним раздражением проводив Вейлона взглядом, репортёр всё-таки вцедился на кухню — именно так, не вошёл, а вцедился, будто был не человеком, а слабым жилистым веществом, которое потеряло форму по дороге и теперь стыдится этого.       Апшер очень старался держаться так, словно ничего не произошло. Словно он не вёл себя как среднестатистический психопат — если у среднестатистических психопатов вообще бывают такие эпизоды, — хихикающий над чужой болью с восторгом, а потом извергающий из себя желчь, рвоту и чёрную сукровицу.       Справедливости ради, обмен идиотскими комментариями его немного расслабил. Ему не нужны были косые взгляды. Не сейчас, не после собственной истерики.       Сарказм, чёрный юмор, ирония — три столпа психического здоровья. Точнее, три картонные подпорки, которыми можно подпереть разваливающийся сарай сознания и делать вид, что это архитектурное решение.       Он и без душных замечаний уже достаточно окосел от происходящего.       Не садясь, но подхватывая вилку и тыкая ею в кусок яблока, Майлз заметил:       — Я только что выблевал, кажется, что-то важное и, похоже, окончательно ебанулся. Так что да, яблоки очень кстати.       Ты не окончательно. Но прогресс есть.       Саркастично, заметил Вальридер, вплывая следом.       Репортёр замер. Потом медленно опустил вилку, и яблоко с тихим шлепком упало обратно в тарелку. Этот звук почему-то неприятно отдался где-то в среднем ухе. Слишком звонко. Слишком реально. Слишком кухонно для всей этой… чертовщины.       Саркастично.       Вот уж действительно. Приехали. Отлично. Поздравляем, Майлз, теперь внутренний паразит комментирует твою жизнь с интонацией уставшего коллеги. Дальше что? Будет закатывать глаза? Просить не драматизировать? Советовать пить больше воды?       Для полной картины не хватает только Бэнкса.       Апшер закатил глаза за них обоих и уселся на своё место за маленьким деревянным столом. Взгляд остановился на металлической тарелке с едой.       Есть не хотелось.       Но он давно не ел. Пропустил уже два приема пищи, на которые его звал Парк — притворялся, что спит. Потому что в горло не лезло.       А питание — это важно. Не потому, что организм требовал, не потому что калории. А потому что хотелось доказать самому себе: он всё ещё жив. Всё ещё человек. Всё ещё делает человеческие вещи — сидит на кухне, держит вилку, ест яблоко, не орёт, не ползёт по стене, не распадается на муравьёв.       Хотя та часть разума, которая ещё сохраняла способность к честности, тут же подсказала: в этом желании продолжать бытовые ритуалы человечества — еда, чай, сидение за столом, — слишком много самообмана.       Горько понимать, почему ты делаешь то, что делаешь.       Неприятно понимать это правильно.       Ещё неприятнее — понимать и всё равно продолжать.       Майлз провёл ладонью по глазам, надавил на веки, дёрнул головой, словно хотел стряхнуть лишние мысли, липкую душевную грязь, невидимые пятна, налипшие на кожу изнутри. После рвоты лицо у него наверняка посерело. Под глазами залегли фиолетовые тени. Белки покраснели.       А губы всё ещё помнили истерическую усмешку. Ту самую, от которой любому нормальному человеку стало бы не по себе.       В зеркале, пока он смывал с губ остатки кислой жижи, Майлз себя почти не узнал. И всё равно зачем-то повторил ту улыбку — специально, с какой-то тупой, болезненной проверкой, будто хотел убедиться, что она всё ещё может лечь на лицо. Легла даже слишком легко.       Пришлось сбивать её ледяной водой.       Вейлон заваривал чай у раковины, стоял спиной к нему, и у Апшера было несколько драгоценных секунд, чтобы придумать, чем замаскировать своё психоневротическое состояние. Хотя слово «замаскировать» звучало слишком оптимистично. Скорее — чем прикрыть этот дымящийся внутренний завал, чтобы снаружи не так бросалось в глаза.       Дымом заволокло уже всё.       Можно было действовать по старой схеме. Проверенной, надёжной, глупой. Как после смерти родителей. Как во время особенно мерзких судебных процессов. Как в тот день, когда они с Питером разругались в пух и прах и Майлз потом делал вид, что это почти смешно, почти пустяк, почти не больно, если говорить быстро и язвительно.       То есть — шутить.       Поддержать тон. Отмахнуться. Сказать что-нибудь нелепое, слегка токсичное, по возможности обаятельное. Сыграть живого человека, которому не страшно. Или хотя бы привычно страшно.       Он был в обществе реальных людей — впервые за несколько дней. Пора привыкать к нормальному.       В обществе человека, который затащил тебя в Маунт-Мессив.       Смеяться было удобно. Шутки отвлекали. Шутки были бинтом, которым он годами перетягивал себе голову, пока оттуда лезло всё подряд.       И это, возможно, сработало бы — если бы собственное поведение в комнате не напугало его до дрожи в коленях.       Он мог иронизировать. Мог шутить. Но теперь всё это шло с натугой. Потому что он правда забыл, что происходит на самом деле, пока задыхался от хохота. Забыл, что боль настоящая. Что муравьи настоящие. Что Вальридер настоящий. Что он сам — тоже, к сожалению, пока настоящий.       И от этого делалось особенно мерзко. Потому что игра в насилие затянула его так легко.       Слишком легко.       Мерзость. Какая же мерзость эта реальность.       Боишься, Майлз?       Прозвучало почти безлично. Почти. Но издёвка всё равно проскользнула, как лезвие между рёбер.       — Ты же мне там не яд подмешиваешь? — невпопад выпалил Майлз, растягивая губы в улыбке — лишь бы заглушить Вальридера.       Улыбка ощущалась чужой. Вялой. Вымученной. Как плохо наклеенный пластырь на дыру в стене. Совсем не такой яркой и лёгкой, к каким он привык. Искренности в ней было ровно ноль.       — Я не буду тебя осуждать, если да, — добавил он, — Даже, возможно, поблагодарю. Смотря насколько гуманно сработает.       Хуже всего было то, что Парк не ответил. Только пожал плечами — или не пожимал, и Апшеру так только показалось.       И в этот момент «сносная» атмосфера слетела, как дешёвая маска, под которой всё это время и так была тяжёлая неловкость, просто никто не хотел смотреть ей в лицо. Все стало таким настоящим, таким глубоко омерзительно реальным.       Репортёр скосил глаза.       Вальридер стоял в углу кухни, у холодильника, высоким тёмным провалом, будто пространство не до конца понимало, как его в себя встроить. Свет над столом словно избегал падать на него нормально. Как будто даже лампа была не в восторге от соседства.       Когда программист обернулся, Майлз вдруг почувствовал что-то вроде стыда. Слабого, но знакомого. Так бывало каждый раз, когда приходилось оправдываться перед родителями за очередной ночной побег из комнаты. Та же дурацкая смесь: виноват, раздражён, пойман, хочешь огрызнуться, но не можешь, потому что тебя, кажется, всё-таки видят насквозь.       В общем, ожидаемо.       И стыд, и неловкость, и потерянность.       И страх.       Страх перед мнением нового соседа был чувством до смешного глупым, недостойным взрослого, самоуверенного журналиста, который своими репортажами прикончил не одну мерзкую корпорацию.       И всё же.       Как ни крути, рядом с Парком он невольно чувствовал нечто вроде детской неуверенности. Вейлон сам создавал вокруг себя этот контур спокойного, собранного человека. Не то чтобы непрошибаемого — нет, как раз наоборот, в нём чувствовалось напряжение, эмоциональность, эмпатия, просто он держал всё это внутри, а не разбрасывал по комнате, как Майлз свои мысли.       Может, дело было в возрасте. Может, во внешности. Может, в опыте. Парк был старше — не критично, но в контексте всего остального разница казалась большой. Парк был состоявшимся человеком. С семьёй. Со стабильной жизнью — вплоть до катастрофы. С одной, пусть и чудовищной, ошибкой за спиной.       А Майлз был…       Ну, Майлз был тем ещё чертилой.       Молодым, взбалмошным, категоричным, нестабильным даже в собственной жажде приключений. Человеком, который в любой непонятной ситуации либо лезет вперёд, либо шутит, либо делает обе ошибки сразу.       У них была разная аура. Настолько разная, что это почти ощущалось физически.       Немудрено, что Парк казался надёжнее даже после всего пережитого. Он держался лучше не потому, что Майлз хуже. Ну… не только поэтому. Просто Вейлон был устойчивее, спокойнее, взрослее. Так Апшер утешал себя, стараясь не думать о второй личности в собственном теле и недавнем совершенно неадекватном опыте управления колонией муравьёв.       Да, действительно. Очень взрослая, стабильная биография. Журналист, одержимый нанороем и, возможно, чем-то похуже. Отличная графа для резюме.       Вейлон мягко, хоть и чуть натянуто улыбнулся, сел напротив и пододвинул к нему чашку с чаем.       — Тебе лучше? — спросил он тихо, с едва слышимым беспокойством.       Майлз взял вилку, ткнул ею в мягкое яблоко, поднял глаза и совершенно серьёзно ответил:       — Нет. Но мне определённо веселее.       Ты не веселишься, Майлз.       — Веселюсь, — упрямо повторил Апшер вполголоса.       Он и сам не верил собственным словам. Ему было хреново — настолько, что уже начинало становиться всё равно. Или он просто очень хотел, чтобы стало всё равно. Это разные вещи. К сожалению.       Тебе не все равно. Тебе понравилось.       Он ухмыльнулся, игнорируя замечание паразита. Будто не выглядел как мертвец с шизофренией. Будто не сидел в несмешном бункере после несмешных событий и не пытался шутить несмешные шутки, слушая несмешные комментарии несмешного нанороя.       Бардак.       Настоящий, густой, липкий бардак.       Мысли дёргались, как провода под током: еда, рвота, муравьи, чай, Питер, родители, улыбка в зеркале, Вейлон, стыд, Меркофф, усталость, яблоко, а вдруг я сейчас снова засмеюсь, а если не засмеюсь — что тогда, а если я уже поехал, а если это только начало, а если…       Стоп.       Нет, не стоп. Ничего не стоп.       В глазах Вейлона мелькнуло что-то нечитаемое, и Апшер внезапно вспомнил их первый разговор в бункере. Тогда, увидев нового носителя нанороя, программист предположил, что тому стоит выспаться. Так и сказал: поспи, Майлз, тебе надо отдохнуть, здесь безопасно. И оставил его одного в комнате — тёплой, относительно уютной, тихой.       А что сделал Апшер?       Спойлер: спать он не стал. Притворился.       Потому что слово «безопасность» означало для него не то же самое, что для нормальных людей — с некоторых пор. Да и для ненормальных, вероятно, тоже. За больше чем сутки с их встречи наверху Майлз, кажется, только успел помыться да стащить книгу из комнаты Вейлона — с разрешения, конечно, он всё-таки не совсем животное. Хотя с каждым часом вопрос становился дискуссионным.       Теперь, задумавшись, он подсчитал, что не спал почти двое суток.       Вот почему он вёл себя как ебанутый.       Наверное.       Поэтому же?       А ты как думаешь?       Репортёр вздрогнул и повёл плечами.       Потому что честный ответ ему не понравился ещё до того, как успел оформиться в слова.       Парк вздохнул, потер переносицу и Апшер поднял глаза — не хуже пса, которого позвали по имени.       — Я все еще не уверен, что должен был услышать всё это — про муравьев.       — О, нет, — немедленно оживился Майлз, радуясь любому нарушению гнетущей тишины, — должен. Абсолютно должен. Это терапевтически важно.       — Для кого? — нахмурился Вейлон.       — Для меня.       Он отправил в рот кусок яблока, прожевал. Он не знал, шутит ли или говорит всерьез. Репортер просто говорил то, что приходило на ум.       Тупые, раздражающие отшучивания — аллилуйя.       Парк смотрел. Долго, испытующе, с осторожностью, от которой внутри у Майлза что-то нагрелось и болезненно засвербело.       — И не смотри на меня так, — поморщился Апшер, заметив, что программист даже не прикоснулся к своей порции.       — Как?       Не стоило. Совсем не стоило начинать этот разговор. Надо было просто заткнуться, сожрать яблоко, допить чай и свалить. Спрятаться у себя. Удушиться простынёй. Найти себе какое-нибудь другое, менее унизительное занятие.       — Как будто пытаешься решить, я сейчас опасен или жалок.       Вейлон медленно выдохнул через нос — терпеливо, как умеют только родители, терпящие проблемного ребенка.       — Я не пытаюсь решить.       — Врёшь же.       — Немного.       Это на секунду сбило Майлза с мысли. Он даже поднял брови, не ожидал честности. Но затем он вновь закрылся, ментально вытянулся и похудел, внутри стало как-то болезненнее. Он взял кружку обеими руками, не пил. Просто смотрел в чай, как в мутное зеркало. Отражение издевательски плыло темным пятном.       — Ты боишься меня, — сказал он вдруг уверенно.       Это не было вопросом, это была констатация факта — Майлз знал. Как бы Вейлон не был травмирован, привыкнуть к нестабильному уроду рядом, который тебя чуть не прикончил, — задача не из легких. А Майлз еще и такое светопреставление выдал в довершение — как панчлайн у шутки.       Вейлон не ответил сразу.       — Немного, — повторил он наконец.       Майлз коротко усмехнулся. Во рту горчило — не обида, нет, что-то глубже и одновременно гаже, будто совсем неважное, но всё равно реальное.       — Ага. Я вижу.       Парк посмотрел на него спокойно, хотя под столом его ладонь сама собой сжалась в кулак. Апшер уловил это — по взгляду, по напряжению в шее, по слишком ровному голосу. Как будто научился читать тревогу не хуже, чем раньше читал ложь. Профессиональная деформация переросла в травматическую.       — Но всё равно сидишь здесь, — продолжил репортер, — Упрямый ты, конечно. Или план у вас с Пикоком такой — меня пасти, контролировать?       — Я не собираюсь тебя контролировать, я просто хочу помочь, — Апшер отметил про себя, что про Пикока Парк ничего не сказал, может потому, что скрывал что-то, а может не пытался нести ответ за чужие планы, — А я скорее глупый, а не упрямый.       — Это не взаимоисключающие вещи, — пожал плечами журналист, откинувшись на спинку стула.       На этот раз Вейлон едва заметно усмехнулся.       Но Майлз уже уходил в себя. Сворачивался коконом где-то в груди, за сердцем, в чёрном тревожном пятне среди свинца, пороха, запаха крови и жареного мяса. Улыбка сползла с его лица так быстро, словно её там никогда и не было.       Он опустил кружку и потёр переносицу.       — Самое паршивое, — сказал он тихо, неожиданно искренне, сам не понимая, зачем вообще в это погружает программиста. Почему-то показалось правильным показать Вейлону до чего он докатился - словно уж Парк точно обязан понимать кто перед ним сидит, — что мне было хорошо.       Вейлон промолчал.       — Не смешно. Не просто… азартно. Хорошо. Понимаешь? — Майлз поднял на него глаза, он откровенно пугал соседа, и это было даже отчасти приятно, будто он хотел повесить на Парка эту боль, — Я был у себя дома. Они вломились туда, рылись в моих вещах, лапали мою жизнь, и вдруг оказалось, что дом ещё не пустой. Что там всё ещё есть я. Где-то в стенах, в щелях, в этих чёртовых насекомых. И я мог дёргать за ниточки. Мог сделать им больно.       — Да, — тихо сказал Вейлон, — Понимаю.       Он другой. Он не такой, как ты.       — Нет, — отрезал Майлз с взметнувшимся раздражением, — Не понимаешь.       Он посмотрел на Парка так, будто только сейчас по-настоящему его увидел — не как собеседника, а как часть цепочки, приведшей его сюда.       И Апшер понял, что так грызло его - резкое чувство несправедливости.       Майлз потерял пальцы, стал вместилищем для духа, умер, в конце концов. А что Вейлон Парк? Ножку сломал. Чуть не сдох. Но не сдох же.       Внутри уже друг за другом срывались стоп-краны. Тревога, таящаяся у позвоночника, надулась и выпустила шипы. Темные, острые, защищающие мягкое желе костного мозга, главную мышцу и бронхи. Лучшая защита — нападение.       — Вообще-то, если уж на то пошло, я здесь из-за тебя. Все это случилось со мной — из-за тебя.       Вейлон едва заметно напрягся, но ничего не сказал на эту почти подростковую, болезненно-нечестную претензию.       Репортер продолжил, уже с нарастающей злостью — не громко, но злее от этого было не меньше:       — Если бы не твоё письмо, если бы не твоя сраная наводка, я бы не попёрся в Маунт-Мэссив. Не встретил бы это, — он кивнул куда-то в угол кухни, где тихой тенью застыл рой, — не стал бы ходячей колонией нанитов, не подглядывал бы через муравьёв за собственным домом и не пытался бы понять, я ещё человек или уже удачная биологическая неисправность.       Руки тряслись, и Апшер сжал пальцы в кулаки, подавляя дрожь.       — Майлз, — очень спокойно сказал Вейлон.       Но слова лились из репортера сплошным потоком.       — Нет, серьёзно. Ты хотел помочь людям, психам, да? Очень благородно. Поздравляю, сработало просто охуенно, — он нервно усмехнулся, и в глазах не было ни капли веселья, — Ты написал мне, я приехал в ссаную кровавую баню, чуть не сдох, а теперь сижу в ебаном бункере посреди Вайоминга, жру консервы и спорю с богом муравьёв о границах личности. Отличный план. Надёжный, блять, как швейцарские часы.       Бог муравьев?       Вейлон не перебивал. Только сидел, глядя на него слишком внимательно, слишком терпеливо, и это почему-то бесило ещё сильнее.       Ты собираешься убить его?       — Скажи что-нибудь, — бросил Майлз сквозь пульсирующие чужие мысли.       Он не нужен нам.       — Ты имеешь право злиться.       Только мешает.       Апшер даже моргнул, наполняясь желчью.       — О, да неужели? Спасибо, разрешил.       — Это не разрешение.       — Тогда что? Индульгенция?       Забавное понятие.       — Нет, — всё так же ровно ответил Вейлон, — Просто правда.       Майлз резко отодвинул тарелку. Металл противно взвизгнул по столу. Этот звук будто прорезал кухню от стены до стены, тонкий, мерзкий, зубной. Эхо вернулось не сразу — дрогнуло под потолком и осело между ними, как ещё одно невысказанное обвинение.       — Тебе легко говорить «правда». Ты не тот, у кого в голове сидит… Вальридер. Не тот, кто больше не уверен, где заканчивается страх, а где начинается помешательство. Твоя жизнь не зависит от ебанутого паразита.       — Я знаю.       Не знает.       — Нет, не знаешь!       Голос сорвался резче, громче, чем он сам рассчитывал. Даже не крик — вспышка, трещина, короткий выброс всего, что слишком долго держалось под рёбрами. Туман в голове мгновенно сгустился и покраснел, стал бардовым, тяжёлым, вязким. Мир на секунду поплыл, будто его залило тёмной кровью изнутри. Разводы Роршаха зашевелились на краях зрения. В кухне внезапно стало тесно, до тошноты, до ломоты в челюсти. Воздух загустел. Руки сами собой развоплотились на мгновение — пальцы будто рассыпались на чёрную крошку, на рой, на пульсирующую сыпь, — и тут же собрались обратно, но уже не совсем послушные, не совсем человеческие.       Вейлон вздрогнул — едва заметно, почти незримо.       Но Майлз это увидел. Увидел — и в тот же миг осознал, что именно перед ним.       Страх.       На него смотрели как на монстра, но с тягучей, иррациональной виной.       И это ударило сильнее, чем если бы Парк вскочил, заорал или попятился. Будто Майлз сам себе врезал — с размаху, в висок, в скулу, наотмашь.       Он застыл, глядя на поникшего, напряжённого, испугавшегося Вейлона ещё секунду — злой, взъерошенный, бледный, с трясущимися руками и чем-то почти горячим, кипящим под кожей.       Ярость не исчезла — нет. Она провалилась внутрь. Рухнула в него же, как ломающееся перекрытие. И вместе с этим провалом что-то сорвало.       Майлз вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел назад и ударился о металлический шкаф. Одним дёрганым движением он смёл локтем чашку со стола — не специально, но с такой силой, будто именно этого и добивался. Кружка ударилась о край столешницы, треснула и рухнула на пол, расплёскивая чай по бетону и ножкам стола. Следом опрокинулась вторая — Вейлоновская; она перевернулась набок, стукнулась о тарелку, закрутилась на ребре и с глухим щелчком свалилась вниз.       Тарелка Майлза, уже стоявшая опасно близко к краю, съехала и с визгливым металлическим скрежетом полетела на пол. Ударилась углом, подскочила, выгнулась, будто живая, и осталась лежать чуть в стороне, дребезжа от остаточного удара. Вторая тарелка перевернулась прямо на столе — тушёнка тяжело шлёпнулась на дерево, жирно размазалась по поверхности, куски яблока разлетелись в стороны. Один ударился о стену и прилип к ней на секунду, прежде чем медленно сползти вниз, оставляя мокрый, блестящий след.       Он сделал это. Сам. Одним лишь желанием направляя черные наниты. Но этого оказалось мало.       Майлз с размаху врезал обеими ладонями по столу.       Глухой удар раскатился по кухне. Стол качнулся, ножки противно заскрежетали по полу. Что-то внутри деревянной конструкции жалобно хрустнуло. Одна из поперечных планок под столешницей треснула, не выдержав удара, и стол перекосило на несколько сантиметров. Вся посуда, что ещё оставалась на нём, подпрыгнула, зазвенела, затряслась. Ложка слетела со стола и с лязгом уехала под шкаф.       — Не. Говори. Что. Знаешь. — выплюнул он, уже почти не разбирая, где его собственный голос, а где только яростный шум крови в ушах.       Кухня ответила ему дребезгом, звоном и шипением вентиляции. Всё вокруг на секунду стало слишком громким. Слишком живым. Слишком реальным.       У него в ушах стоял гул.       Наниты под кожей вскипели. На запястьях, по линии пальцев, под воротом — как будто что-то мелкое, чёрное, нервное металось внутри, ища выход. Пространство вокруг него на долю секунды дрогнуло, как воздух над огнём.       Вейлон не встал. Не попятился. Только замер — прямее, напряжённее, весь собранный в эту неподвижность.       И именно эта неподвижность отрезвила Майлза сильнее, чем крик или попытка его остановить.       Потому что Парк не защищался, не убегал. Он ждал. Ждал, чем это кончится. И, возможно, был готов к худшему.       У Майлза вдруг перехватило дыхание.       Ярость, ещё секунду назад раздувавшаяся в груди, сдулась так же резко, как вспыхнула, но не исчезла — осела внутри тяжёлым, грязным осадком. На её месте остался только стыд. Жгучий, липкий, почти физический. Он посмотрел на опрокинутый стол, на чай, растекающийся по полу, на осколки кружки, на размазанную тушёнку, на яблоко у стены — и всё это вдруг показалось тошнотворно детским. И жалким. Как истерика, устроенная человеком, который сам себя уже не выносит.       А потом что-то живое прошлось по его загривку.       Пальцы — не теплые, не живые, но знакомо вибрирующие, проникающие под череп.       Продолжай.       — Блять, — выдохнул он, отшатываясь от стола, внутри все оборвалось и похолодело, — Нет. Прости.       Ты можешь отомстить ему.       Вейлон не шелохнулся — ожидал, напряженный как струна.       Просто убей его.       Майлз провёл ладонью по лицу, устало, как человек, который сам себе противен.       — Это было… — он качнул головой, — нечестно. И тупо. Я знаю, что ты не… — он осёкся, нахмурился, подбирая слова и уводя взгляд, — ты не специально. И ты сам через всё это прошёл. Боже.       Майлз еще раз окинул разруху, учиненную им самим в порыве гнева и сглотнул, чувствуя как пальцы Вальридера продолжают поглаживать его шею. Не успокаивающе — как-то даже раздраженно.       Он не умирал.       — Закройся, — прошипел Апшер в себя, отклоняясь от прикосновения, и, словно это могло что-то исправить, в тупом порыве поднял с пола изувеченную грязную тарелку. Еще теплый металл, — Чёрт.       Помолчал, пальцами свободной руки ввинчиваясь в отросшие волосы.       — Чёрт…       Парк молчал ещё пару секунд, потом очень спокойно возразил, и от его слов становилось только больнее:       — Я правда написал тебе. И если бы не это письмо, тебя бы там не было.       Это правда. И ты бы не убил Билли. И тебя не расстреляли бы.       Майлз поднял глаза. Вейлон смотрел на него прямо, но без вызова. Просто открыто. И в этой открытости было что-то хуже защиты.       Он затащил тебя туда.       — Я думал об этом, — продолжил Вейлон, — Не один раз. И если тебе станет легче от того, что я это признаю, — да, я тоже думаю, что втянул тебя в это.       Он сам признает это.       Майлз застыл.       — Но, — тихо добавил Парк, — я не хотел твоей смерти. И не хотел того, что с тобой сделали потом.       Это ничего не меняет.       — Я знаю.       Получилось как-то скомкано, словно он отвечал и Парку, и Вальридеру.       — Это хорошо.       Майлз долго смотрел на согнутую тарелку. Со стола медленно начал капать чай. Потом репортер тихо, почти нехотя спросил, будто ответ мог его утешить:       — Ты правда боишься меня?       Вейлон чуть отвёл взгляд, потом вернул его обратно.       — Немного.       — Честно.       — Да.       — После истории с джипом?       Вейлон кивнул неуверенно.       — Но ты всё равно пустил меня сюда. Вы обговаривали это с Пикоком вообще?       — Да.       — Почему? Ты же не идиот. Ты мог… — он запнулся, — Ты видел меня тогда. Ты знал, что это… Не совсем человек.       — Я не мог сказать точно.       Парк сжал пальцы на кружке.       Майлз снова это заметил — мелкое движение, слишком крепкий захват, едва слышный вдох. Спокойствие Вейлона не было естественным, оно было собранным по кускам и удерживаемым силой воли. И репортер вдруг понял, что Парк не просто терпелив, он выработал это спокойствие из страха, из ужаса, которое пережил.       Мы можем избавить его от страха.       Вставил Вальридер — самоуверенно, резко, до дрожи отрезвляюще.       — Я бросил тебя там, — сказал Вейлон.       Майлз нахмурился. Что-то внутри дернулось — радостно, согласно, но репортер затушил это.       — Это не так, ты, черт возьми, никого не бросал. Ты спасал свою жизнь.       — Я знаю, это логично. Но когда ты там, и когда ты здесь, обдумываешь всё, глядя на это со стороны… Это ощущается по-другому.       Программист был прав.       — Но это все равно не меняет ни черта, блять.       Апшер кинул на стол согнутую тарелку, та ударилась о столешницу и отскочила, немного проехав в центр.       Вейлон отшатнулся — едва заметно, но Майлз все равно пробормотал:       — Прости.       Повисла тишина. Журналист опустил взгляд на свои руки. Они дрожали. Не сильно, но достаточно, чтобы это раздражало. Он спрятал их в карманы.       — Это бред, — сказал он глухо, — Вся эта идея, — пояснил он.       Парк смотрел на него внимательно, неотрывно, как бы наблюдал за ядовитой змеей, в глазах отразился вопрос.       — Жить в бункере бок о бок, играя в адекватов, скрываться от этих мудаков, — Апшер выдохнул, — В этом, сука, нет никакого смысла. Я опасен и явно нестабилен с этой нано-херней на пару, а ты…       Он обвел ладонью застывшего соседа, который так и не сдвинулся с места с тех пор, как Майлз закатил истерику.       — А ты, блять, камикадзе с комплексом отличника, который, по-хорошему, должен был нахуй меня послать заочно. А этот Пикок…       Репортер замолчал, пытаясь проанализировать то, что он успел вообще узнать о Саймоне Пикоке. Не густо, на самом деле. И этот запах…       Мертвый.       — Он пытается помочь и ненавидит Меркофф. Не скажу, что он мне приятен, но он дал убежище и опубликовал материалы, — наконец вставляет Вейлон, не споря ни с определением «камикадзе», ни с другими горькими выражениями репортера.       — Да понял я уже, очевидно, что этот черт этих мразей не выносит, враг моего врага и все такое… Но доверия он у меня не вызывает, и публикация нихуя в итоге не дала, что было очевидно, — устало отозвался Майлз.       — Он странный, — кивнул Парк, не собираясь спорить с медийной личностью о пользе публикаций материалов, — С ним что-то не так, но он помогает.       — С ним всё не так. Он пахнет мертвечиной.       Программист никак не прокомментировал последнюю вкинутую информацию от журналиста. Вместо этого Вейлон встал, опираясь о спинку стула, и та пошатнулась под его ладонью. Нервное движение, всплеск адреналина от страха, который Парк уместно маскировал под собранностью и хладнокровием.       Но частое, поверхностное дыхание, расширенные зрачки выдавали ужас, как и такие мелкие микродвижения.       Вейлон подошел к раковине и подхватив тряпку, намочил ее.       — Заебись комикс: консервная банка, в которой живет пиздабол с призраком-убийцей и разведенка с манией к суициду. И иногда к ним захаживает ходячий зомбарь, укутанный в ветошь. Прекрасно. Просто прекрасно, — пробормотал репортер, решив не оставаться в стороне, и подошел к стене, чтобы поднять кусок яблока.       - Вообще-то я не разведен.       - О господи, - закатил глаза журналист.              ***       Начистоту — Глик была уязвлена, зла и даже, что бывало крайне редко, расстроена.       По прибытии в головной офис в Даунтауне, она отправила Пола отмываться в душе, поручив пробегающему мимо случайному младшему сотруднику купить Мариону костюм на смену. Сама же направилась в свой небольшой кабинет — у нее была запасная одежда на такой (не совсем такой) случай.       Натянув нежно-голубую водолазку, джинсовый черный пиджак и черные джинсы в стиле «MOM», женщина поправила макияж, сменила кроссовки на облюбованные туфли на каблуке, и только после этого набрала до боли знакомый номер по стационарному телефону, не забывая перед тем добраться до двери и щелкнуть замком.       Чтобы всякие идиоты нос не совали.       Трубка у уха нервно гудела между вдохами агента, пока соединение наконец не было установлено.       — Могу зайти к вам? — не здороваясь, спросила Полин прямым голосом.       На той стороне ответили. И Глик отчиталась:       — Нет, все решаемо. Мы отправили специалистов в дом Апшера — избавиться от насекомых. Мне нужно ваше содействие в другом вопросе.       Агент Меркофф размеренно подошла к зашторенному окну, провела по жалюзи пальцами, стирая пыль и морщась отряхнула испачканные пальцы о брюки.       — Мне нужно попасть в «Закон Бутча» в Кэпитол-Хилл.       Район Кэпитол-Хилл славился адвокатскими конторами не зря — близость к Конгрессу не могла не влиять на образовавшиеся вокруг холма предприятия. Но именно поэтому врываться в одну из известных компаний района без предварительной записи и надежной крыши было бы весьма опрометчиво.       — Питер Бэнкс. Адвокат Апшера и владелец дома, в котором он жил. У него есть связь с конгрессменами. Мы уже организовали, чтобы его проинформировали об ордере на недвижимость, но у меня нет доступа к прямому контакту.       Женщина молчала, выслушивая поток уставших фраз, готовясь нанести главный удар. Она прикрыла глаза, прежде чем наконец-то вставить:       — Ещё кое-что, сэр. Мы столкнулись с Саймоном Пикоком. Я не стала вносить это в официальный отчет.       Тишина на той стороне провода окатила душу агента ледяным беспокойством. Сердце болезненно дернулось следом за душой — в пятки.        — Поняла вас. Зайду через пять минут.       Она повесила трубку. Необходимая, но нежеланная часть ее работы — объяснять, почему несколько пуль, вошедшие в тело Пикока, не стали летальными.       Тяжелый вздох сорвался с губ раньше, чем она смогла проконтролировать. Рука легла на тонкие брови, на лоб, утирая влажную кожу — мерзостная усталость выводила из себя.       Перед глазами женщины все еще стояло изъеденное личинками лицо, черная, мумифицированная кожа, выглядывающая из-под рваной одежды. Желто-серые зубы, не прикрытые губами — торчащие кости челюсти, ребер, рук.       Свисающая черно-бордовая кожа, отслаивающаяся целыми пластами, даже сейчас, в памяти Глик, вызывала тошноту.       Саймон был ходячим пособием для гримеров постапокалиптических фильмов.       Пули не нанесли ему никакого урона — потому что человек их получивший, не был жив уже давно.