Перемены и константы

      Практически одновременно с энсином Дойлом из службы безопасности и лейтенантом Паном из геодезической лаборатории мы забегаем внутрь ветхой и, судя по всему, необитаемой постройки, очень удачно расположенной на пути нашего отхода из поселения. Еще трое из шести членов группы высадки остаются немного позади, среди них и капитан. Если бы не необходимость максимально быстро проверить, есть ли кто-то в этом заброшенном здании, я вряд ли позволил бы себе настолько сильно отдалиться от него в критической ситуации.       Забежав внутрь и оценив треугольную планировку видимого мне фрагмента жилища, я направляю Пана к двери и окну, располагающимся в юго-западной части комнаты, чтобы он изучил обстановку с той стороны, а Дойла оставляю контролировать позволивший нам проникнуть внутрь частично обвалившийся проход, оставшийся, вероятно, на месте двери либо окна. Сам я оборачиваюсь напоследок, оцениваю как приемлемую скорость бегущих в нашу сторону остальных членов группы высадки, периодически отстреливающихся от неумолимо приближающихся к ним азоргуан, вижу опасно близкие всполохи от их оружия и затем осторожно захожу в отсеченную внутренней стеной от остального помещения юго-восточную комнату.        Там нет никого, она представляет собой близкий к равнобедренному прямоугольный треугольник, как и та комната, из которой я вошел. В ней тоже нет никакой сохранившейся мебели, только полусгнившие её остатки лежат несколькими кучками близ стен. Внутренняя дверь располагается в средней части общей для двух помещений гипотенузы из межкомнатных перекрытий, а катетами служат внешние стены. По центру восточной я вижу дверь, она разбухла от времени и практически закрыта, но между ней и дверным проемом есть щель размером от девяти целых двух десятых сантиметра в нижней точке до тринадцати целых трех десятых сантиметра в верхней. Когда я заглядываю в щель, я понимаю, что раньше это был, с высокой долей вероятности, основной вход в здание, так как к нему ведет дорожка, которая хоть и частично заросла, но еще хорошо видна. Я пытаюсь сначала открыть, а затем закрыть дверь, но безуспешно. С учетом того, что с этой стороны, насколько мне позволяет видеть зрение, на подходе к заброшенному зданию никого нет, я решаю оставить пока Дойла у северного входа. Беглый осмотр остальной части комнаты не дает мне какой-либо дополнительной информации или сведений о возможных опасностях, поэтому я подаю Дойлу и Пану условный сигнал. Секундой позже Пан отвечает, что с юго-запада нам тоже пока никто не угрожает.       Выйдя из межкомнатного дверного проема, я вижу сквозь провал в стене в северной части здания, через который мы проникли внутрь, что оставшимся участникам группы высадки до нас в среднем семнадцать метров, когда несколько энергетических всполохов прорезают воздух между бегущими и лишь на доли мгновения позже капитан с криком падает на землю, с искаженным от боли лицом хватаясь за своё правое бедро. Мне кажется, я даже отсюда могу увидеть, как из раны выплескивается струйка крови. Я срываюсь с места, на ходу отдавая Пану отрывистую команду присоединиться к Дойлу и обеспечивать всем остальным прикрытие. В это же время бегущий чуть впереди капитана Кирка лейтенант Мёрфи из службы безопасности оборачивается на его крик, резко тормозит, едва ли не теряя равновесие на влажной траве, возвращается к перекатившемуся на спину капитану, который пытается рукой зажать кровоточащую рану на ноге, подхватывает его под мышки и быстро подтаскивает в сторону нашего укрытия. Энсин Алвес, следовавший последним, видит и это, и бегущего на помощь меня, поворачивается к преследователям и усиливает огонь по ним, немного сбавляя свой темп. Количество энергетических вспышек со стороны азоргуан становится меньше. Ранее этим оружием по касательной уже задело Дойла, но его ранение не представляло опасности для жизни, в отличие от случая Кирка.        Вместе с Мёрфи мы затаскиваем капитана внутрь и размещаем недалеко от стены на непростреливаемом снаружи участке. Алвес, судя по всему, не получивший повреждений за тот период времени, когда он находился вне зоны моей видимости, забегает внутрь на четыре секунды позже нас и занимает место у прохода рядом с Паном. Пока Мёрфи пытается вызвать “Энтерпрайз” и запросить срочную транспортацию, я опускаюсь на колени справа от Кирка, уложенного нами на полусгнившие остатки деревянного пола, через которые пробивается местный фиолетовый мох.        Безошибочно, как на тренировках по оказанию первой помощи, я пережимаю его бедренную артерию пальцем правой руки в середине пупартовой складки, и кровотечение из раны останавливается. Форменные брюки капитана уже впитали немалое количество инопланетно-алой крови, до этого струей вытекавшей из раны на бедре. Я перевожу взгляд на лицо Кирка. Он в сознании. Дыхание ускорено, но без нарушения ритма, кровопотеря, судя по показателям артериального давления и частоте дыхания, средняя. Его боль я ощущаю даже через слои ткани и свои ментальные щиты. В случае, если нас не поднимут на борт в ближайшее время, нужно будет наложить жгут. Будь на моем месте землянин, ему было бы сложно постоянно оказывать на сосуд необходимое давление, для меня эта задача упрощается, но такое положение вещей гораздо более рискованно в случае, если в наше убежище проникнут.        Когда лейтенант Мёрфи озвучивает, что новая попытка связи с “Энтерпрайз” остается столь же безрезультатной, как и предыдущие, что мне, впрочем, и так известно, так как он осуществлял вызов в полуметре от меня, я впервые с момента, когда капитана ранили, слышу его голос, пусть и непривычно изменившийся из-за испытываемой им боли.       — Не вовремя, — невеселая усмешка не находит своего отражения в серьезных глазах Кирка, и я безмолвно киваю, хотя и не думаю, что капитану сейчас требуется моё подтверждение критичности ситуации.        Левой рукой я снимаю с пояса свой коммуникатор, открываю крышку и тоже пытаюсь вызвать звездолет. Безуспешно. Я захлопываю коммуникатор и констатирую:       — Так как сейчас нет возможности транспортироваться на “Энтерпрайз”, необходимо наложить жгут. В текущих обстоятельствах в качестве подручного материала идеально подойдет ремень от моего трикодера.       На этих словах я одной рукой вынимаю ремень из креплений и протягиваю его Мёрфи, далее обращаясь уже не к капитану, а к нему:       — Я продолжу пережимать артерию на то время, пока вы готовите жгут.       Лейтенант быстро выполняет все необходимые действия, после чего я прекращаю пережимать артерию Кирка и внимательно проверяю, не возобновилось ли кровотечение. Но Мёрфи все сделал правильно, поэтому я засекаю время до момента, когда жгут необходимо будет ослабить, и озвучиваю его вслух. Затем я снова смотрю на капитана. После всех манипуляций моя правая рука остается спокойно лежать выше травмированного бедра Кирка и я продолжаю ощущать его боль. Земляне не способны, в отличие от представителей моей расы, блокировать при необходимости болевые сигналы, поступающие от травмированных участков своего тела, и этот факт, усвоенный мной в детстве, всё еще вызывает у меня нелогичное неприятие. Но руку я не убираю и щиты не усиливаю.        — Примите командование, — несмотря на обстоятельства, голос нездорово бледного Кирка сейчас звучит немного увереннее.        Я знаю, как не любит капитан произносить эти слова во время чрезвычайных ситуаций, но его оценка собственного состояния сходна с моей, поэтому я выполняю приказ и отдаю команды всем членам группы высадки сообразно тем условиям, в которых мы оказались. Лейтенант Мёрфи уходит на указанную мной позицию, а я пока остаюсь рядом с капитаном.        На текущий момент наше временное укрытие с местами дырявой крышей подвергается обстрелу со стороны азоргуан, но, судя по звукам, не слишком активному. Хотя бы на некоторое время в случае, если нападающие не сменят тип вооружения или не получат подкрепление, мы защищены всё еще крепкими стенами этого заброшенного здания. Согласно моему приказу энсины Алвес и Дойл прикрывают развалины, в которых мы укрылись, со стороны наиболее опасного северного прохода, лейтенант Мёрфи — с восточного, а лейтенанту Пану остался контроль над самым защищенным юго-западным входом.        Мы все оказались, по сути, в западне, но на текущий момент наибольшую тревогу у меня вызывает всё-таки не это, а состояние капитана, пусть непосредственной опасности для жизни сейчас уже нет. Но я не думаю, что кто-то из землян способен заметить мои переживания. Хотя насчет одного конкретного землянина, который вызывает немалую часть этих самых переживаний, причем не только сейчас, но и в целом, я не могу быть настолько уверенным.       Однако в данный момент максимальная степень внимания Кирку определенно не доступна. Боль Джима была бы очевидна, даже если бы я не касался его. Он пытается сдержать внешние её проявления, но тяжесть травмы не даёт воле победить чисто физиологический отклик.        В воспоминаниях мгновенно предстает один из эпизодов детства: моя мать в традиционных вулканских одеждах, которые ей удивительно к лицу, в неловкой позе сидит на лестнице и пытается всеми силами не показать, что испытывает боль из-за травмированной ноги, чтобы не испугать маленького меня. Отец тогда подбежал к ней первым и, оценив ситуацию и несколькими непривычно заботливыми словами и касаниями успокоив маму, быстрым шагом направился за коммуникатором, чтобы вызвать нашего семейного врача. Я же, отставший от него еще по пути к матери, остался рядом с ней, чувствуя себя бесполезным и испытывая чудовищную по своей интенсивности тревогу. Мама, как и всегда, заметила моё состояние и ласковыми словами попыталась унять моё беспокойство, но мне было необходимо больше, и я подошел к ней, опустился рядом на ступени и обнял, стараясь не задеть ни в коем случае поврежденную конечность. В конце концов, мама всегда увеличивала количество прикосновений и пыталась утешить меня, когда я получал даже незначительные травмы, было в высшей степени логично ответить ей тем же.        Тогда я уже начинал избегать подобных проявлений близости, считая их недостаточно приемлемыми для вулканца, но в тот момент стремился хоть чем-то ей помочь. Обняв её, я почувствовал через ослабевшие от тревоги ментальные щиты её боль, не ужасающую своей интенсивностью, но достаточно сильную, и вспомнил, как отец рассказывал мне, обучая контролю над моими собственными болезненными ощущениями, что большинству землян эти техники недоступны. Мама обняла меня в ответ, и я чувствовал, как она благодарна мне за это невулканское проявление эмоциональной близости, а через какое-то время попыталась отстраниться, вспомнив о моей контактной телепатии. Но я не отпустил её, аргументировав свои действия тем, что если я не могу повысить уровень её физического комфорта, то обязан хотя бы повысить уровень комфорта эмоционального настолько, насколько это вообще в моих силах.        Вскоре к нам подошел серьезный еще более чем обычно отец. Он сообщил о том, что приезд врача ожидается в интервале от тринадцати до восемнадцати минут, и неожиданно для меня сел на лестницу по другую сторону от мамы и тоже обнял её, касаясь при этом рукой и меня. Когда он попросил у жены разрешения на контакт разумов, чтобы уменьшить её боль, мама не удивилась, в отличие от меня, и согласилась.        Так я узнал, что вулканец в состоянии посредством мелдинга на некоторое время заблокировать ощущение боли даже у уроженца Земли, отделив реакции тела от чужого сознания. Я чувствовал через тактильный контакт с мамой, как постепенно затихала её боль без каких бы то ни было лекарств. Это был восхитительно редкий опыт с научной точки зрения, но в тот момент наука меня нисколько не интересовала.        До того как приехал врач, мы так и сидели втроем на неудобных ступенях, разделяя беседу на отвлеченные от произошедшего темы. Позднее в тот же день, когда отец обучал меня вулканским ментальным практикам контроля физиологических реакций, я задал ему несколько вопросов об увиденном. Тогда я узнал, что возможность при помощи контакта разумов снизить уровень боли партнера по Узам, если он по каким-то причинам не способен сделать это самостоятельно, является давно известной на Вулкане, поэтому, когда впервые возникла ситуация, при которой маме потребовалась помощь подобного рода, отец применил необходимые ментальные техники.        По его словам, исходно у него самого были некоторые сомнения в успешности подобного обезболивания из-за расовых отличий, к тому же поначалу мама опасалась причинить ментальную боль отцу, а без добровольного согласия обоих участников подобная процедура неприемлема. Но в итоге мама согласилась, у отца успешно получилось заблокировать её боль, и в дальнейшем он еще неоднократно помогал ей таким образом. По итогам этого разговора отец подробно объяснил мне, какими конкретно техниками пользовался, и предположил, что даже без наличия Уз родственной связи между мной и мамой может хватить, чтобы помочь ей, если вдруг в отсутствие отца возникнет такая необходимость. Но, к счастью, пока я проживал с семьей на Вулкане, поводы для применения этих знаний не возникали.       Неудивительно, что в моей памяти сейчас всплыл именно этот эпизод. Я снова смотрю на Джима и оцениваю, смогу ли реализовать что-то похожее с ним. У родителей были Узы, они неоднократно объединяли свои разумы, в отличие от нас с капитаном. Точнее, несколько раз я уже касался бесспорно манящего меня сознания Джима, но это было не при самых лучших обстоятельствах и лишь по необходимости. Смогу ли я помочь ему сейчас или усугублю ситуацию? Я взвешиваю “за” и “против” в течение сорока трёх секунд безмолвия, разбавляемого только шумом от, к счастью, пока далеких выстрелов азоргуан и полными едва сдерживаемой боли негромкими звуками дыхания капитана, а затем принимаю решение.       — Джим, — я осознанно обращаюсь к нему по имени, а не по званию, это просьба друга, а не старпома, — я могу попытаться уменьшить твою боль при помощи ментальных техник, но не готов дать стопроцентную гарантию, что у меня получится.       — А ты? — капитан отвечает несколько неопределенно, видимо, сказывается травма, но я его понимаю. Очаровательно, что в этом вопросе они так схожи по приоритетам с моей матерью. Надо будет, если мы всё-таки сможем вернуться на “Энтерпрайз”, связаться с ней, её всегда радуют мои редкие выходы на связь вне заранее оговоренного графика.       — Угрозы моему разуму не будет, — я действительно почему-то уверен, что сумею удержать нас обоих, хотя вряд ли смог бы перечислить приведшие меня к этому выводу аргументы. — В худшем случае твоя боль останется на её текущем уровне.        — Статус? — Кирк оглядывается на проход, у которого стоят энсины Алвес и Дойл.       — Непосредственной угрозы нет. В случае, если кто-то подаст сигнал тревоги, я разорву связь и предприму все необходимые действия.       — Тогда я весь твой, — Джим вымученно улыбается, и я понимаю, что это всего лишь свойственная землянам шутка, но от неё атмосфера нашего диалога неуловимо меняется, и я чувствую, как в правом подреберье ускоряет свою работу сердце.       Я перемещаюсь так, чтобы касаться обеими руками контактных точек на его лице, и, произнеся ритуальное “Мой разум к твоему разуму, мои мысли к твоим мыслям”, объединяю наши сознания. Боль Джима ударяет меня сразу же, но я к ней готов и отделяю свой разум от неё. То, что я осознанно не делал этого ранее, когда чувствовал её отголоски через щиты, было продиктовано моим желанием контролировать состояние капитана, а не неспособностью к ментальной защите. Но сейчас я запрещаю чужой боли воздействовать на моё сознание и очень аккуратно и бережно касаюсь истерзанного ей разума Джима. Я помню, какие конкретно техники использовал в своё время отец, и подозреваю, что принцип блокировки здесь должен быть тем же, но моя задача сложнее из-за отсутствия перманентной ментальной связи между нами.        Я не проникаю глубоко в сознание капитана, это было бы в высшей степени неуместно, но я легко нахожу, по каким нервным путям его организм получает информацию о травме в виде боли, и блокирую передачу импульсов от ноцицепторов. Действия, которые я совершаю в сплетении наших разумов, максимально плавные, последовательные, чтобы отследить реакцию на каждое из них и ни в коем случае не навредить Джиму. Моя цель — сделать так, чтобы боль не исчезла, но не ощущалась сознанием, и, судя по тому отклику, что я принимаю от разума Кирка, у меня это получается. Я стараюсь действовать максимально точно и аккуратно и вскоре понимаю, что у меня больше нет необходимости удерживать на столь высоком уровне свой ментальный щит: Джиму уже не больно.        Я позволяю себе несколькими ласковыми мысленными касаниями дотронуться успокаивающе до его утомленного и слиянием, и травмой сознания, а потом медленно и бережно разрываю нашу связь, ощущая после этого странное опустошение. И я надеюсь, что забота и утешение — это единственное, что капитан почувствовал с моей стороны во время мелдинга, потому что делиться с ним снедающей меня тревогой не входило в мои планы. А тревожиться нам есть о чем.       Я отнимаю пальцы от лица Джима и кладу правую руку ему на грудь, приопуская щиты и проверяя, не вернулась ли боль после завершения ментального единения. Боли нет, и я с ощутимым усилием сдерживаю вздох облегчения. Не уверен, видел ли кто-то из группы высадки, что мы с капитаном вступали в мелдинг, но, думаю, даже если и видел, вряд ли кто-то из них сможет понять, насколько статистически редкое действо сейчас разворачивалось на полусгнивших досках заброшенного здания.       — Спасибо, Спок, — тихо произносит Джим, и пусть его лицо всё еще бледное из-за травмы, ему явно гораздо проще разговаривать сейчас, когда над ним не довлеет постоянно сильная боль, — я даже не могу подобрать слов, чтобы описать, насколько лучше себя чувствую. Я очень благодарен.       — Я не могу предсказать, на какой промежуток времени хватит этого эффекта, — предупреждаю я его, — рана слишком серьезна.       — Понимаю, — Джим согласно кивает. — Что ж, теперь я могу быть полезен хотя бы тем, что буду периодически вызывать “Энтерпрайз”, не опасаясь потерять сознание от боли в процессе. Хотя, конечно, не хотелось бы со всем этим затягивать, — и капитан постукивает пальцами по крышке коммуникатора.       — Я не сомневаюсь, что доктор Маккой примет все меры для избавления вас от возможных последствий травмы, но это тот случай, когда я предпочел бы не получать данные эмпирически, — в раннем детстве я предполагал, что любые результаты, полученные опытным путем, имеют некоторую научную ценность, но с течением времени довольно четко осознал, что далеко не все эксперименты для меня привлекательны.       — Да, я тоже, пожалуй, обойдусь без этих знаний, — с оттенком усталости соглашается Кирк. — На самом деле, нам всем крупно повезет, если у нас будет хотя бы пара часов, учитывая обстоятельства.        Я слежу за его лицом и вижу, как Кирк, оценивая обстановку, переводит сосредоточенный взгляд на спины энсинов, расположившихся по обе стороны низкого полуразвалившегося то ли окна, то ли дверного проема и отвечающих фазерным огнем на любые попытки аборигенов приблизиться к нашему временному убежищу. Потом капитан смотрит через внутренний дверной проем на лейтенанта Мёрфи, изучающего обстановку снаружи сквозь щель в практически закрытой восточной двери и изредка отстреливающегося через неё же, а затем на лейтенанта Пана, который с фазером наготове наблюдает за подходами к наглухо закрытой на тяжелый проржавевший замок двери через находящееся рядом низенькое оконце. В итоге Кирк останавливает свое внимание на мне.       Не знаю, что конкретно он видит, но судя по тому, что его выражение лица неуловимо смягчается, а правая рука ложится поверх моей, я переоценил свои способности к внешнему контролю эмоций. Кисть Джима бледнее и прохладнее обычного, на ней, как и на моей, пятна его крови, от этого сглаживается контраст, который стандартен для наших кожных покровов, основное различие теперь лишь в том, что его кожа более влажная.        Но это всё я отмечаю и анализирую скорее по привычке, поскольку основное внимание сосредотачивается на выразительном лице моего капитана и друга, на его эмоциях, которые я распознаю даже без использования контактной телепатии через наше не разделенное тканью соприкосновение. Мои ментальные щиты вновь подняты, от былого контакта остались лишь слабые отголоски. И мимика, и голос тела Кирка говорят об одном — он хочет меня успокоить. Учитывая ситуацию, это скорее я должен пытаться максимально снизить уровень переживаний пострадавшего, чтобы не усугублять его состояние, поэтому я в ответ разрешаю себе вопросительно поднять бровь. Капитан понимает меня без лишних слов, усмехается, на этот раз позволяя усмешке коснуться мимических морщинок у глаз, и немного сжимает мою руку, безмолвно выказывая жестом свою благодарность за заботу.        Я киваю ему в ответ, принимая её. Если бы не обстоятельства, я позволил бы себе большую концентрацию на том, как скользят его пальцы по моим, как волной расползаются по телу приятные ощущения от места нашего контакта, доставляя не только физическое, но и ментальное удовольствие от соприкосновения с испытывающим ко мне очевидно теплые чувства индивидуумом. Но сейчас я, к сожалению, больше сосредоточен на том, что мы оба в опасности, причем для его жизни угроза выше, чем для моей. Вероятно, позже я еще буду возвращаться в памяти к этому временному промежутку, как и ко многим другим, нелогично согревающим мою катру и связанным с капитаном.       Кирк разрывает зрительный контакт, но не убирает руку. Левой он берет коммуникатор, сильным уверенным голосом вызывает “Энтерпрайз”, и я вижу периферическим зрением, как, услышав капитана, немного менее напряженными становятся спины энсинов Алвеса и Дойла, а потом, не получив ответа, он превращает наш безмолвный диалог в вербальный:       — Сколько у нас времени?       И я понимаю, что момент нашей взаимной молчаливой открытости, не замеченный никем другим, прошел быстрее, чем мне бы этого хотелось.        — Я не могу проводить полную оценку, не обладая сведениями о доступных противнику вооружении и живой силе, особенно с учетом того, что данные, оставленные предыдущими исследователями планеты, были катастрофически некорректными, — капитан кивает, соглашаясь с моими аргументами, но вопросительный взгляд его очевидно требует продолжения. — Но если потенциальное подкрепление не увеличит число нападающих более чем в два раза и их технические возможности останутся неизменными, то мы сможем удерживать это место как минимум до планового сеанса связи с “Энтерпрайз” через два часа тринадцать минут, когда невозможность коммуникации станет явным сигналом для лейтенант-коммандера Скотта о необходимости поднять десант.       — Я буду постоянно пытаться выйти на связь с “Энтерпрайз”. Надеюсь, технические неполадки закончатся всё-таки раньше этого времени. Вам же, мистер Спок, я думаю, имеет смысл еще раз оценить ситуацию, осмотрев, насколько это возможно изнутри, окрестности. Не всё же вам скрашивать мой досуг, — его улыбка несколько вымученная, но меня почему-то она успокаивает. — Я, к сожалению, сейчас лишен такой возможности, а то бы с удовольствием к вам присоединился. А затем мы с вами попытаемся спланировать наши дальнейшие действия для разных вариантов развития событий.        — Слушаюсь, капитан, — когда я начинаю подниматься с пола, чтобы приступить к возложенной на меня задаче, Джим практически незаметно снова сжимает мою кисть. Я ловлю его взгляд и, убирая руку из-под чужой ладони, позволяю себе развернуть её и ответить коротким пожатием. Вопиюще непристойное поведение для вулканца, но улыбка освещает нездорово бледное лицо Джима, и я ни о чем не жалею. Затем я начинаю обход нашего убежища, а Кирк снова берет в руку коммуникатор, привычным движением откидывает крышку и в который раз с момента начала стычки с местными нажимает кнопку вызова.        — Кирк — “Энтерпрайз”, прием! Кирк — “Энтерпрайз”!