Философ

❇❇❇

На утро я чувствую, что мир между нами хрупкий, словно лёд во время первых заморозков. Мы не ругались. Мы не ссорились. Для меня — нет. Но обнажившаяся правда всё изменила. То, что было раньше, не было привязано к камню правды: я пожиратель, она клейменная маглорожденная. Веревки плотные, скорее похожи на канаты. А камень лежит на дне. И только от наших усилий будет зависеть — всплывём ли мы на поверхность вместе. Гермиона ощущается настороженной. Её движения слегка неловки и скованы. Так может проявляться страх или стыд. Мне не нужно ни то, ни другое. Мне нужна она. Наши беседы. Её успокаивающее, понимающее и принимающее присутствие. Я наливаю один чай. И приглашаю её за стол. Скудный завтрак для растущего организма. Но в моем доме шаром покати — только куча запасов элитного алкоголя. Молчание, окружающее нас, не похоже на безопасное пространство. Мы скорее замерли в ожидании, когда слова иглами вопьются в наши израненные чувства. Гермиона не смотрит на меня, опустила взгляд в кружку. Обхватила единственный уцелевший фарфор пальцами, словно даже сейчас греет руки. Начинаю разговор первым. Так как альфа. Так как старше. Так как мне жизненно важно её присутствие. Так как с меня долг. И моя очередь принимать, понимать. Быть безопасной зоной. Островом спокойствия. Ставлю флакон на стол и подталкиваю в её сторону. — Если ты и дальше будешь прятаться в эти вязаные убожества, мне придётся намазать тебе руку силой. Пытаюсь шутить. Хотя выбор формулировки ужасен. Я знаю. Но это я. — А что? Не убери я клеймо, Вы не будете со мной общаться? Великий Салазар, что за глупость. И опять это чёртово «Вы». Гермиона фыркает и отворачивается. Возможно, я сказал это вслух. Оно и лучше. Ведь это действительно так. — Грейнджер, мне совершенно все равно, будет на тебе клеймо или нет. Это не изменит того факта, что наше общение важно для меня. И я ни при каких причинах не хочу от него отказываться. — Делаю паузу, поймав её взгляд. Мне нужно говорить больше и лучше. Но я никогда не умел выражать свои чувства правильно. — Только если ты сама не захочешь его прекратить. Она смеётся. — Если бы хотела, то не пришла бы. Возможно, Гермиона сказала бы что-то ещё. Но я вмешиваюсь, стоит ей закончить предложение. — Большего мне не надо. А это, — я беру флакон в руку и играю жидкостью на свету. — Это всего лишь подарок. Маленький жест, который не стоит мне ничего. Но для тебя может изменить многое. Не нужно нести с собой это всю жизнь. — Хорошо. — Она встаёт и обходит барную стойку, практически вплотную подходя ко мне. — Тогда сделайте это сами. Гермиона кладёт предплечье на столешницу и замирает в ожидании. На ней нет каблуков, поэтому ее макушка находится на уровне моего подбородка. Такая маленькая… меньше меня, даже когда я сижу. Аккуратно открываю флакон. Ноздри ласкает ненавязчивый запах роз и сна. Я чувствую, как медленно подкрадывается возбуждение. Гермиона такая мягкая и домашняя: с растрепанными волосами, босыми ступнями и смятым платьем. Хочу видеть её такой каждое утро. Знаю, что процесс не будет лёгким. Поэтому я готов к крикам и слезам. К чему я действительно оказываюсь не подготовлен: Гермиона меня кусает. Она прислонилась грудью ко мне сбоку. Её нос находится ровно на границе моих плеч. И стоит зелью попасть на шрам и вступить в реакцию, как она открывает рот и впивается зубами в стык плеча и груди. В основание грудной мышцы. Практически в подмышку. Блядь, она меня кусает. Меня пронзает возбуждением словно разрядом молнии. В секунду я становлюсь так болезненно твёрд. И молюсь, чтобы за столешницей ничего не было видно. На мне слишком мягкие домашние штаны. И я чувствую эти маленькие зубки. И всё, о чем могу думать: хватит ли ей сил прокусить мою шею. В месте брачной железы. Хватит ли… Салазар, Драко. Дыши! Ей больно, а ты… Гермиона сжимает челюсть сильнее. Мои пальцы уже на букве Г и Р. Кажется, мы стонем в унисон. Её звук приглушен тканью моей футболки и моим же телом. Мой не заглушен ни чем. Накрываю предплечье ладонью. И хоть я всегда чуть теплее её. Я альфа, она омега. Это в нашей природе. Сейчас ощущение, что я лёд, а она раскаленная печь. Накладываю охлаждающее заклинание и призываю замораживающий гель. Гермиона разжала зубы. Но не отстранилась. Теперь её дыхание опаляет кожу моей шеи. Пиздецки тяжело. Обильно смазываю её руку гелем. Предплечье девственно чистое. Интересно, а она… Эту мысль остановить я в силах. Рано. Гермиона не смотрит на меня — только на свою руку. Лишь уже в камине, перед тем, как её поглотит зеленое пламя, она поднимает взгляд и говорит: — Спа­сибо. Она уходит. И я не знаю, когда мы увидимся вновь. Все во мне хочет её остановить. Но я только киваю и улыбаюсь на прощание. Ведь я знаю, чувствую. Гермиона вернется.

❇❇❇

Гермиона возвращается спустя пару дней. С просьбой, которая удивляет меня ещё больше, чем её появление в моем доме в ночь на выпускной. Она хочет, чтобы я научил её варить зелья. Абсурд. Но малышка убеждает меня, что если я смог сварить идеальный вариант зелья, убравшего её шрам с первого применения, я гуру зельеварения. Мне приходится объяснить, что секрет не в моих учениях, а в кровном родстве. Но упрямству Грейнджер позавидуют даже гиппогрифы. И кто я такой, чтобы отказываться от её общества? Так и продолжается наше лето. Я снова преподаватель, а она — мой ученик. Самый лучший. И самый благодарный, что когда-либо был. Знания усваиваются ею с поразительной скоростью. Гермиона похожа на цветок, жадно впитывающий все капли воды, что я даю. Когда мы не заняты зельеварением, она зарывается в учебники. Арифмантика, нумерология, чары. Я не спрашиваю, но понимаю, куда она хочет подать заявку. Отдел тайн. Малышка хочет быть Невыразимцем. Уверен, что её мозг и магический потенциал — это лучшее, что может произойти с ними. Если они не возьмут её на работу, то останутся в дураках. Ближе к сентябрю, когда я начинаю готовиться к новому учебному году, Гермиона ошарашивает меня вопросом. — Почему философия? — Приговор Министерства. Отработка вместо заключения. — Сколько? — Пять лет. — А сколько уже прошло? — Почти десять. Она опять подходит совсем близко, но никогда больше так тесно, как в то утро. Забирает из моих рук ложку и продолжает помешивать зелье сама. — Вести зельеварение у Вас вышло бы лучше, чем у Слизнорта. — Всё ещё Вы. Лёд под нашими ступнями крепнет, но страх провалиться, оказаться утянутыми на дно, ещё осязаем. — И Вам бы это пришлось по душе больше. Я улыбаюсь. Малышка знает меня лучше, чем кто-либо. Гермиона. Её имя — мурчание моего воображения. Мелодия моих чувств. — Вместо того, чтобы улыбаться, лучше бы попросили Минерву о переводе. Она слишком фамильярно произносит имя директора. И я спрашиваю. Ведь у Гермионы можно. Было можно до 5 июня. — Макгонагалл твой куратор? Слышу треск. И чувствую, как натягиваются канаты. Карие глаза смотрят пристально, но я стараюсь быть открытым. Расслабленным. Излучать безопасность. В надежде, что лёд станет крепче. — Намного больше. — В её взгляде появляется теплота. — Она заменила мне родителей. Что ж. Всё, как я и думал. Каждому маглорожденному, лишившемуся родителей, был дан волшебник, обязанный присматривать, помогать и наставлять. У Грейнджер была Макгонагалл. Ну и угораздило же тебя, Драко.

❇❇❇

Я стою у ок­на, а за ним стеной холодных капель с рассерженного неба извергаются тучи. Ливень. Не ви­дел та­кого уже лет пять, несмотря на то, что мы живём в Лондоне. Не­нави­жу дождь. Прес­квер­ная по­года. Да и начало года дает о себе знать. Новые курсы. Новые студенты. Новые проблемы. На­до со­бирать свою зад­ни­цу и тащить в Хогвартс. Грейнджер хо­тела встре­тить­ся се­год­ня ве­чером, про­гулять­ся. В та­кую-то по­году! Вот не лень же. Спра­шива­ет­ся, с че­го я дол­жен сог­ла­шать­ся? Ах, да. У малышки день рож­де­ния се­год­ня. По­вез­ло же ро­дить­ся в такой день. Стык сентября и октября. И прис­пи­чило от­ме­чать имен­но со мной. Я пред­ла­гал ей поз­вать дру­зей, сва­лить в один из клу­бов, за­валить­ся в ка­кой-ни­будь парк раз­вле­чений, рес­то­ран, да что угод­но! Нет. «Мой праз­дник. Я хо­чу так, зна­чит, бу­дет так» У-у-убил бы, да бо­юсь вто­рой та­кой не отыс­кать. По­это­му я мол­ча со­бира­юсь, пле­тусь на занятия, а за­тем еду в магловский бар. Мес­то Гермиона выб­рала хо­рошее — ти­хое, с при­ят­ным ос­ве­щени­ем, мяг­ки­ми си­дени­ями и на ред­кость неп­ло­хой едой. За­казы­ваю се­бе стейк, бу­тыл­ку ро­ма. Девятнадцать. Ка­кая же она у ме­ня ещё малышка. — Драко, дай мне то­же ро­му. Тя­нет­ся к мо­ему бо­калу, а я не пре­пятс­твую, хотя всё во мне против. Но в магическом мире совершеннолетие наступает в семнадцать. Малышка уже, вроде как, почти два года взрослая. Так что она оп­ро­киды­ва­ет со­дер­жи­мое в се­бя, а за­тем с неп­ри­выч­ки и без за­кус­ки мор­щится. — Ну и дрянь. — Доль­ку возь­ми, — под­талки­ваю к не­й та­релоч­ку с нарезанным и посыпанным ко­рицей апель­си­ном. — Как ты до­жила до та­ких лет, силь­нее сливочного пи­ва ни­чем гор­ло не сма­чивая? — А ты, я смот­рю, этим гор­ло сма­чива­ешь, — дразнится и ТЫкает, улыбаясь до ушей. И это звучит как музыка для моих ушей после нескольких месяцев на «вы». Но несмотря на то, как все отзывается во мне в ответ на сокращение дистанции вновь, если это вызвано алкоголем в её крови — ну уж нет. Пускай выкает дальше, но не пьет ничего крепче сливочного пива. М-да, до чего я докатился. Желание ограничивать свободу выбора другого человека. Пускай даже в таких вопросах. Но хоть что-то ей дать я могу. Хоть как-то предостеречь. Поэтому делаю следующее: — Нет, ро­мом я нас­лажда­юсь, а вот огневиски гор­ло сма­чиваю, — на­ливаю се­бе пол­ный ста­кан, вы­пиваю по­лови­ну и за­едаю апель­син­кой. Всё это вре­мя смот­рю Гермионе в гла­за, наб­лю­дая за тем, как она мор­щится за ме­ня. — От­крою те­бе прос­тую ис­ти­ну. Хо­рошее пой­ло — это то, ко­торое ты мо­жешь вы­пить без крив­ля­ний и пос­пешно­го за­кусы­вания. Ес­ли пос­ле стоп­ки те­бя сра­зу же тя­нет за­есть или за­пить, то не бе­ри боль­ше эту дрянь в рот. Вот и всё. — Тог­да для ме­ня всё дрянь. — Ма­ло ты ещё поп­ро­бовала в этой жиз­ни, что­бы де­лать та­кие гром­кие за­яв­ле­ния. — У нас впе­реди це­лый ве­чер, а вы­бор ал­ко­голя тут пот­ря­са­юще ог­ромный, — малышка про­тяги­ва­ет мне ал­ко-­кар­ту. — Вы­бирай, что бу­дем де­гус­ти­ровать. Это очень плохая идея. Но лучше со мной, чем с кем-то другим. — Всё, нас­коль­ко хва­тит сил. — Сог­ла­сна, — под­ни­ма­ет ру­ку, прив­ле­кая вни­мание офи­ци­ан­та. Ве­чер толь­ко на­чина­ет­ся. Сложись обстоятельства иначе, Гермиона определенно была бы распределена на Гриффиндор и добавила бы Макгонагалл седых волос, если бы училась в Хогвартсе очно. А так… Хорошо, что платина мой родной цвет.

❇❇❇

В выпитом нами алкоголе есть определённое преимущество — низвергающийся в плаче небосвод больше не имеет значения. Мы выбегаем на улицу под ледяные капли и бесимся, словно нам нет и двадцати. Хотя. Точно. Малышке ещё и взаправду нет. Всего девятнадцать… Я вспоминаю свои моменты этого возраста: камера, суд, камера, суд, камера, суд, домашний арест, наказание. Я был несчастен и разбит. Потерян и одинок. И я ни за что не хочу, чтобы Гермиона хоть на секунду испытывала негативные эмоции. Поэтому хохочу, бегаю по лужам и брызгаюсь, словно малое дитя. Будь это снег, а не дождь, я бы подставил ей подножку и повалил в суг­роб. За баловством припрятав тягу к отсутствию дистанции. Мы одни на ночной улице. И только теплое жёлтое сияние фонарей является наблюдателем за нашим безумством. Хватаю палочку и вывожу давно неиспользованную руну. Не верю, что у меня получится. Но вот под тихий шёпот, слетающий с моих губ, водяные капли стягиваются в шар, чтобы в следующую секунду превратиться в дракона. Он расправляет крылья и рассекает пространство, вслед за моей палочкой. Гермиона заворожена и не может оторвать взгляд. А дракон облетает ее вокруг, еле задевая крыльями — заигрывает, ведь я не оставляю попыток хотя бы намеком показать мое истинное отношение. Дракон поднимается выше, облетая фонари вплотную. Свет причудливо играет в его прозрачных боках, создавая множество бликов. Словно тысячи солнечных зайчиков. И они озаряют пространство вокруг нас. Падают на Гермиону. Придавая её коже нежное потустороннее свечение. Она — лесная нимфа, укравшая мою концентрацию: её кудри промокли и отяжелели, налипли к покрасневшим щекам и шее причудливым узором, брови — росчерк угля, а ресницы пушистыми щеточками окружают большие, потемневшие до цвета чёрного янтаря, глаза. Я никогда не привыкну к тому, какая она красивая. Дракон, лишённый моего внимания, рассыпается на миллионы капель и обрушивается на нас усиленным во сто крат дождём. Не могу оторваться. Я смотрю на ее губы. Они необычайно алые, на фоне бледной из-за холода кожи. Крупные капли воды украшают их, как утренняя роса бутоны роз. Я хочу слизать их языком… Но стоит мне поднять взгляд на её глаза, как я замечаю. Гермиона тоже смотрит на мои губы. Все во мне вспыхивает надеждой, и я делаю шаг к ней. Мне кажется, мои намерения ясны, поэтому так остро режет её рефлекторный шаг назад и испуг в глазах. Рано. Я замираю. И нежно улыбаюсь. Терпение — отсутствующая доселе во мне черта — вспыхивает твёрдым намерением. Я дождусь. Вижу, как дрожат её плечи от холода. Мне приходится укрыть её своим пиджаком. И наложить серию согревающих чар. Хотя я хочу отогреть её в своих объятиях. Гермиона. Мне никто и никогда не был нужен так, как она. Осознание вплелось в меня прочным канатом. Тем, что держит камень на дне. И я чувствую, что лёд под моими ступнями не имеет значения. Я больше никогда не пойду ко дну. И не дам утонуть ей.