Философ

❇❇❇

Начался учебный год. И все понеслось калейдоскопом. Но во мне не было привычного раздражения. Ведь я знал — в этом хаосе у меня будет миг обманчивого спокойствия. У меня есть моя Гермиона. Буйство красок моего дня. Я стал меньше пить. Да, это плохо. Нельзя заменять одну зависимость другой. Но с Гермионой в моей жизни достаточно света. И мне не нужны губительные химические реакции в крови, чтобы чувствовать себя живым. Я жив. И я чувствую. Каждую радостную секунду с ней. И каждую монотонную — без неё. И все это меняет ритм моего существования. И орбиту моего движения. Теперь она — центр притяжения. Моя земля. В октябре Гермиона сдаёт первые вступительные испытания. И по её улыбке, по тому, как она радостно убирает книги на полки и очищает стол, я понимаю, что она прошла первый этап. Меня заражают её молчаливые эмоции. Я безумно хочу её поцеловать, ощутив наконец вкус её губ. Но вместо этого просто обнимаю и, все же не сдержавшись, целую макушку. Чувствую, как она сжимается и слегка дрожит от прикосновений. Но я не отстраняюсь, но и не держу. Даю возможность самой определить длину нашего соприкосновения. И Гермиона замирает рядом на семь ударов сердца...

❇❇❇

Начинается ноябрь. И подготовка к следующему испытанию крадёт у меня возможность слышать её голос, смотреть в глаза и вести долгие осмысленные беседы. Гермиона все больше работает. И во сто крат больше тренируется. Никогда не думал, что невыразимцы должны быть физически готовы никак не хуже авроров. Зачем? Но это вопрос, на который у меня нет ответа, и я никогда не смогу его узнать. Мы все ещё видимся, но теперь не чаще пары раз в неделю. Зачастую Гермиона просто приходит в один из дней ко мне, ужинает (о да, я научился готовить простые блюда и теперь в моем доме всегда есть еда), пьёт чай и через пару слов засыпает в кресле, под звук моего голоса. Эти дни лишают меня последних капель разума. Я всегда несу её на руках в гостевую, укладываю в постель. А потом словно одержимый сижу у её постели и смотрю, как слегка дрожат её ресницы и кончики пальцев, когда ей снится сон. Или как она недвижна, но прекрасна, словно фарфоровая кукла, во время глубокого сна. А бывают другие дни. Когда я прихожу в дырявый котёл. Сажусь за столик. Заказываю пинту сливочного пива и сижу. Только чтобы наблюдать, как она бегает между столиками. Разносит заказы, уносит грязную посуду, моет столы, натирает бокалы. Я слежу, не в силах оторваться. И стараюсь словить её взгляд сквозь зал. Как и тогда. Но сейчас там нет искорок раздражения. Теперь я вижу тепло и улыбку. И каждый раз ловлю себя на мысли: Я не хочу, чтобы она работала. Нарцисса не работала. Да ни одна леди Малфой. Врочем как и любая из священных 28-ми. Мне хочется сказать твердое нет. Содрать с неё фартук. И не допустить, чтобы она хоть ещё раз, хоть на миг, была вынуждена трудиться словно домашний эльф. Гермиона достойна совершенно другого. Вот только. Я больше не лорд Малфой. И у меня нет бездонной ячейки в Гринготтс. И впервые осознание этого факта бьёт по мне Круциатусом. Будет ли достаточно ей того, что я имею сейчас? Это что-то странное. Больное и неправильное. Но я остро ощущаю, что хочу положить мир к ее ногам. И я знаю, что для этого нужна власть. А власть и есть деньги. А я чёртов средний класс. Но... Не думаю, что в Дырявом котле она получает больше, чем я могу дать сейчас. Поэтому, слегка опасаясь быть непонятым и получить хук справа или лекцию о равноправии, я предлагаю ей уйти с работы и перекрыть расходы. Перекрывать их, пока она не сможет устроиться туда, куда хочет. К чему я не готов, так это к мелькнувшей в глазах смеси ярости, удивления и.. я бы сказал, что это слабость, но моя Грейнджер сильнее всех, кого я знаю. Поэтому я не могу расшифровать ее эмоции до конца. Единственное, что четко понимаю — Гермиона фыркает, разворачивается и уходит — мое предложение встретил отказ. Ничего удивительного. Я должен смириться, что она никогда не будет делать то, что я хочу или предполагаю. Затем, на одной из тренировок она ломает ключицу. И мне приходится варить костерост. Ведь она отказывается идти в Мунго, считая, что моё зелье лучше. Глупышка, думаю я. А потом всю ночь держу её в объятьях. Счастливый идиот, который опять оказался рядом, пока она мучилась от боли. И я мучился вместе с ней. Из-за дикой смеси жалости и желания. Утром Гермиона спрашивает действительно ли ещё моё предложение. Получая утверждение в ответ, она загорается как маков цвет и мне требуется напрячь слух, чтобы разобрать её слова. М-да. Одна десятая от моего жалования. И стоило так ради этого надрываться? Я рад, что она больше никогда не будет мыть столы и носить подносы. И я настолько идиот, чтобы дать ей две десятых, а затем получить разницу в лицо. Монеты от броска рассыпаются и не приносят большего урона чем пару ссадин. Но остерегают меня от желания в будущем заикаться о домашних исследованиях или нарушения договоров.

❇❇❇

Меч­та. Воз­можно ли жить без неё? Или срав­нить меч­ту с целью? Нет, всё же раз­ные по­нятия. Меч­та — что-то сок­ро­вен­ное, при­тяга­тель­ное, нес­бы­точ­ное, та­кое эфе­мер­ное, за­об­лачное. Что-то пахнущее как розы и рассвет. Как шоколад на солнце. Нежное, но несгибаемое. Ласковое. Но дикое и свободное. Что-то с россыпью веснушек на лице… Цель бо­лее приземленная: её мож­но дос­тичь, на то она и ста­вит­ся. Цель мо­жет быть упрощенной ва­ри­аци­ей меч­ты. Тем, что ты можешь ис­полнить, не без тру­да, но сде­лать. Навсегда повесить фартук на крючок… Единс­твен­ное их сходс­тво — так это что без той, как и без дру­гой — жизнь бес­смыс­ленна. Она по­хожа на ру­тину. Ты жи­вёшь, ды­шишь, ешь, дви­га­ешь­ся, ра­бота­ешь, от­ды­ха­ешь, но все это без ка­кого-то сти­мула. Прос­то так. Да, от­сутс­твие мечты и цели де­ла­ет твоё существование пустым. При­мер­но та­кая же си­ту­ация, как и с лю­бовью. Хо­тя, я ду­маю, меч­та бли­же к чувс­тву люб­ви, чем к цели. Ведь… — Драко, — а я уж и за­был, что не один. Гермиона прер­вала ме­ня на на­чале мыс­ленно­го пу­ти. — О чём за­думал­ся, фи­лософ? В ее тоне искрится смех. Дразнится. Моя маленькая львица. — О меч­те, — де­лаю боль­шой гло­ток чая, а за­тем по­вора­чива­юсь и смот­рю ей в гла­за. — И це­ли… Утреннее солнце ласкает её кожу и подсвечивает веснушки. Волосы обрамляют лицо шоколадным каскадом. Я знаю, что кудри упругие. Даже если пружинку оттянуть, она подпрыгнет обратно, закручиваясь спиралью. Я знаю, что пряди пахнут розами. А на ощупь они, словно шёлк. Я трогаю их изредка, когда она не видит и слишком увлечена очередным своим изобретением. Её волосы манят… — И-и-и? — Она отрывает меня от любования ею же и под­талки­ва­ет к про­дол­же­нию. — Вот у те­бя есть меч­та? — за­чем-то спра­шиваю я, на что по­лучаю ут­верди­тель­ный ки­вок. — А цель? — Ко­неч­но, — ещё раз ки­ва­ет, а за­тем серь­ёз­но про­дол­жа­ет. — Пройти вступительные испытания, получить место, купить квартиру в Косом, най­ти… — Стоп, стоп, — пре­рываю по­ток пус­тых слов. — Это не меч­та, а прос­то спи­сок то­го, что дол­жен иметь че­ловек, что­бы не сдох­нуть в сов­ре­мен­ном ми­ре. Базовые потребности сред­не­го клас­са. Ты ска­жи мне, есть ли у те­бя дей­стви­тель­но меч­та? Или цель, но толь­ко имен­но твоя, а не то, что же­ла­ет по­лови­на магического мира. — Есть, ко­неч­но. На секунду она отворачивается и смотрит на рассвет за окном. Затем поворачивается. И ее взгляд скользит со столешницы на пол, затем от моих босых ступней вверх. И чем выше он поднимается, тем медленнее скользит по мне. Когда наши глаза сталкиваются, я практически забыл свой вопрос. Мои мечта и цель… — И они сов­па­да­ют, — синхронно с моими мыслями она завершает фразу. — Ка­кая? — Не ска­жу, — в ка­рих гла­зах вспы­хива­ет ого­нёк, а гу­бы рас­плы­ва­ют­ся в улыб­ке. — Но по­верь мне, об их ис­полне­нии ты уз­на­ешь пер­вым.

❇❇❇

В один из долгих серых ноябрьских дней меня ловит Макгонагалл. Коридоры наполовину пусты. И жизненный шум школы доносится словно сквозь вату, пока директор разговаривает со мной. Вскользь. Аккуратно. Она присматривается и ищет смысл в моих ответах. Ждёт возможности спросить то, о чем не должна спрашивать. Я чувствую в ней это желание. Вижу — в пронзительном взгляде зеленых глаз за стеклами очков. Но ничего. Просто дежурный разговор. И во мне уже было вспыхивает разочарование, пока я наблюдаю, как закручивается изумрудными складками ее мантия. И тут. — Мистер Малфой, профессор Слизнорт хочет выйти на покой. Заслуженный отдых, как он каждый раз подчёркивает в своём обращении. И я решила, что на должность нового профессора по зельеварению нет лучше кандидатуры, чем ваша. И я решила… Только годы и опыт держать лицо помогают мне сдержать зарождающуюся усмешку. Решила... я знаю, кто решил. — Что скажете? Малышка добилась своего. Мысль — и кто же из нас альфа — проносится в моей голове быстрее снитча. Все неважно. Я правда бы этого хотел. Просто даже не мог думать. Мечтать. Хотеть по-настоящему. Ведь я... — Да. Лаконично и чётко. Хотя внутри меня эмоциональная буря. Но я знаю, что она для неё. Благодаря ей. Гермиона. — Замечательно. Я бы предложила вступить в обязанности уже после рождественских каникул. Что скажете? — Как вам будет угодно, директор. — Так и быть. Профессор Малфой. — Директор Макгонагалл. Мы синхронно киваем друг другу и начинаем расходиться, как вдруг Минерва через плечо бросает тихое: — Спа­сибо, Драко. И в этот раз я вижу в глубине, блеснувшей из-за оправы, материнскую теплоту и благодарность. Но самое главное — одобрение.

❇❇❇

Близится Рождество. Улицы постепенно укутывает снегом, а дома наполняются праздничными украшениями. Сегодня экзамен по магической философии. Последний в моей практике. Ведь уже со следующего года я перееду в подземелье и буду окружен взрывающимися котлами и перепуганными первокурсниками. За окном занимается алая заря. Первые лучи сквозь раскрашенные морозом окна ласкают мои щеки. А мои мысли кружатся вслед за снежинками за окном. Год. Как быстро летит время. Триста шестьдесят пять дней назад я размышлял о любви. О ее важности в жизни. О необходимости. И о серости и одиночестве без нее. Тогда одна маленькая омега, которую я принял за бету, на мой скептический вопрос с подвохом ответила так, что заинтриговала. Буквально притянула к себе, очаровав своим умом и остротой мышления. Год. Триста шестьдесят пять дней. Или же восемь тысяч семьсот шестьдесят часов. Именно столько я знаю Гермиону Грейнджер. Омегу, укравшую мой покой с первой секунды.

❇❇❇

Экзамен в самом разгаре, когда дверь с громким стуком распахивается, и на пороге появляется она. — Гермиона Грейнджер. Выпускница Хогвартса. Её звонкий голос эхом разносится по аудитории. Само ее появление такое неожиданное и яркое, что притягивает внимание всех. А я пленен еще с того раза. С тихого, но твёрдого: «извините за опоздание, можно мне билет». Малышка идёт по аудитории быстрым пружинящим шагом. Вслед ей идёт свежесть морозного воздуха. Она останавливается в паре шагов от меня. И снежинки с ее мантии падают на стол, чтобы тут же стать микроскопическими лужицами. Гермиона улыбается. И в этот раз в аудиторию не нужно проникать лучу солнца, чтобы зажечь все вокруг. Она и есть солнце. Она и есть свет. — Я прошла, — а в глазах блестят слезы. Искрящаяся радость ее достижения. Поднимаюсь и ловлю её в свои объятья, кружа под наш синхронный смех и любопытное молчание аудитории. — Поздравляю. Мне приходится поставить ее на пол и вернуться к социальной дистанции. Хотя пространство между нами все время пытается схлопнуться и сжаться, становясь личным. — Мы должны это отметить! — Гермиона берет меня за руку, наплевав на нормы вокруг. — Это и твою новую должность. Маленький кулак прилетает мне в грудь. И я вижу новые искры: веселье и немного негодования. — Профессор молчун. Мои губы грозятся лопнуть от натяжения — так сильно я улыбаюсь. За неё. И это правда смешно, что сейчас мне ударом острого кулачка говорят о том, что я считал делом этих же рук. — Я думал ты и есть причина. Поэтому зачем говорить. — Нет. Но я рада, — и эти чувства осязаемы. — Ты этого достоин. — Как и ты того, что получила. — Отметим? Она тянет меня за наши сцепленные руки из аудитории. Ошарашенная толпа студентов смущает только меня. И то потому что... А, Великий Салазар, какая разница? На секунду оборачиваюсь, чтобы уже в дверях сказать: — Всем превосходно! Все свободны! Аудитория взрывается радостным криком и аплодисментами, когда мы закрываем дверь.

❇❇❇

Сне­жин­ки кру­жа-а-ат­ся. Па­да­ют. А я пь­яный нас­толь­ко, что еле пе­ред­ви­гаю но­ги. Последние месяцы трезвости и отказа от алкоголя сказались на моей выносливости. Хватило два сливочных пива и три бокала огневиски, чтобы оказаться навеселе. А может быть все дело в ней? И ее присутствие, интенсивный аромат роз и необычайно интимная дистанция делают свое дело. Лишают меня разума. Мы гу­ля­ем, хо­тя ско­рее бре­дём по пус­тынным ули­цам. Гермиона рас­пи­хива­ет снег нос­ком бо­тин­ка, сме­ёт­ся, вы­зывая у ме­ня улыб­ку. Как ди­тя ма­лое, чес­тное сло­во. — Гр-р-ейнджер-р-, — я пи­хаю её в бок, от че­го она за­вали­ва­ет­ся в суг­роб и гром­ко хо­хочет. Хочется прыгнуть за ней. Затискать, заобнимать, зарыться в снег еще больше, укутываясь в него словно в плед. Я так хотел этого. Еще тогда. Когда ливневые капли вымочили нашу одежду, а водяной дракон обрушился из-за потери концентрации. Гермиона… — Мне не встать, — тре­пыха­ет­ся слов­но рыб­ка на су­ше, вы­зывая прис­туп хо­хота уже у ме­ня. — Хва­тит смеяться, лучше под­ни­ми ме­ня! Про­тяги­ваю ей ру­ку и рез­ко тя­ну на се­бя. Не рас­счи­тываю си­лу, и Гермиона вре­за­ет­ся мне в грудь. Это по­пахи­ва­ет оче­ред­ным па­дени­ем, но я на удив­ле­ние твёр­до стою на но­гах. Про­гул­ка на мо­розе зас­тавля­ет трез­веть нам­но­го быс­трее, чем хо­телось бы. Она не от­пуска­ет мою ладонь, не от­хо­дит и мы про­дол­жа­ем сто­ять вплот­ную друг к дру­гу, дер­жась за ру­ки. Ла­дошка у не­е ле­дяная, а ее са­му бь­ёт мел­кая дрожь. В во­лосах за­пута­лись сне­жин­ки, та­кие кра­сивые бе­лые узор­чи­ки сре­ди каштановых пря­дей. Они хо­ром ле­тят вниз, сто­ит ей рез­ко вздёр­нуть го­лову и пос­мотреть мне в гла­за. Ещё чуть-чуть и её ма­куш­ка стук­ну­ла бы мой под­бо­родок. — Ка­кой же ты кра­сивый… Вмес­те со сло­вами с её губ сле­та­ет об­ла­ко па­ра. Мне ка­жет­ся, что вре­мя на се­кун­ду ос­та­нав­ли­ва­ет­ся, сне­жин­ки за­мира­ют, да­же моё сер­дце де­ла­ет не­боль­шую пе­редыш­ку, что­бы в сле­ду­ющий мо­мент пус­тить­ся га­лопом. Все во мне. В эту секунду. Сливается в единое осознание. В то, что все это время, бродило по краю моего сознания. Мне кажется, что мы только познакомились, но также я ощущаю, что знаю Гермиону уже по мень­шей ме­ре веч­ность. Уж точно чуть больше чем пятьсот двадцать пять тысяч минут. Долго. Я так долго ждал. Боги, как же долго я ждал. А ответ всегда был так близко. Красивый… Салазар, какие глупости. Видела бы она себя. Не отталкиваю. Не даю возможности отстраниться. Я больше не замираю и не отдаю инициативу. Я забираю ее полностью себе. Гу­бы Гермионы не та­кие, как у омег, ко­торых я при­вык це­ловать. Они су­хие, но от это­го не ме­нее неж­ные. От них не ос­та­нет­ся сле­да, ведь они ни­ког­да не пок­ры­вались гус­тым сло­ем по­мады. И, по­жалуй, они единс­твен­ные, ко­торые мне не хо­телось бы за­тыкать пос­ле. Ведь я могу говорить с Гермионой часами. Она точно та, которую мне не нужно затыкать поцелуем. Каждое слово, что сорвется с её языка, будет золотом. Также, мы можем просто молчать. Ведь в молчании с ней есть особое таинство. Но впервые меня не устраивает ни один из вариантов. Хотя я возьму себе их все. Я хочу её целовать. Долго, нежно, с глубиной. С эмоциями и чувствами, что бурлят во мне. Я хочу ласкать её губы. Я хочу нежить её тело. Я хочу брать её. Хочу повязывать её каждый раз. Я хочу вонзить клыки в её шею. И подставить свою в ответ. Хочу. Хочу. Хочу. Возьму все. Моя. Мо­роз, а мне бе­зум­но жар­ко. Огонь, ко­торый раз­го­рел­ся во мне се­год­ня ночью, уже не по­тушить. Я все га­дал, ког­да же встре­чу её. Ту, с ко­торой смо­гу быть вмес­те. Упор­но ис­кал, отчаялся, разочаровался, обжигался и не верил, но судьба преподнесла мне подарок. Гермиона Грейнджер. Она пахнет розами и сладкая на вкус. Её красота нежная и робкая, но пленяющая взор словно заря. Её ум острый, живой, подстегивающий мой. Её сердце своей теплотой отогрело моё изо льда. Ее душа настолько чистая, что вывела на свет мою душу. Лю­бовь не ищут. Лю­бовь приходит сама.