Сивилла

Дом маленький. Маленький во всех смыслах: крошечные окошки, едва ли пропускающие солнечный свет, и те — плотно зашторены. Буквально врезающаяся в землю дверь, даже крыльца нет, а сада и подавно. Только поросшая трава, доходящая почти до щиколотки, и разросшиеся кустарники, ветвями упирающиеся в покрытые витиеватой резьбой стены. Чонгук ведет пальцем по одному завитку, задумчиво пожевывая травинку. Солнце уже давно упало за линию горизонта, небо сгустилось чернотой над головой, и опасно подвывают волки в лесу. Луна скрыта за плотной тучей, а те все равно надрываются. Компанию составлять им не хочется. Еще не хочется ломиться в явно заброшенный дом. Мало ли какая нечисть в нем обитает? Хотя перспектива прошляться всю ночь по улице вдохновляет меньше, чем провести ее в компании неупокоенных духов или крыс. Последних хоть прикормить можно, а первых — послушать. Вдруг что-то интересное поведают? Из-за двери веет тоской и скорбью, она же черным облаком сгущается над крышей, спускается клубами к самой земле и там стелется протяжным страданием, одиночеством. От таких домов другого ожидать и не стоит — мертвым счастье испытывать не дано, и Чонгук тяжело вздыхает, когда толкает деревянную дверь, мысленно извиняясь за вторжение, и морщится от сгустков царапающей легкие безнадеги. Ее почему-то в доме больше всего. Она липнет к стенам, невидимым шлейфом расстилается по полу и цепляется за ноги. Просто вдыхать воздух тоскливо, хоть и Чонгук уже давно научился не пропускать чужие эмоции через себя. Ему дано только видеть, не стоит принимать их близко к сердцу. И все же кажется, будто в стенах этого домика произошло что-то поистине трагическое. В сенях пусто. Чонгук в целом и не ожидал кого-то увидеть, но все равно оглядывается. Глаза едва привыкают ко мраку, когда он замечает обувь у порога. Совсем не поношенная, даже не запылившаяся. Как давно тут никто не живет? Не живет ли? Половицы не скрипят, и в небольшой темной гостиной тоже никого не обнаруживается. Только спертый от одиночества воздух и пустота чистых полок. Ни книг тебе, ни спиц, ни карт. Ничего нет. Воры растащили? — Здравствуйте. Чонгук едва не подлетает на месте. Голос за спиной явно принадлежит человеку. Мужчине. Хозяин? — Вы пришли за пророчеством? Каким еще к черту пророчеством? Чонгук недоуменно оборачивается. Щурит глаза. Хочется зажечь свечу, но таковых не наблюдается, и причина становится ясна, стоит только получше разглядеть незнакомца в дверях. Слепой. Его глаза покрывает плотная черная повязка, и ладонь касается кончиками пальцев стены, а голова повернута в противоположную сторону от Чонгука. И ведь не испугался же. Он один тут живет? Выглядит молодо. От его плеч тяжело струится черным водопадом туманная тоска, темное одиночество, пропитанное той самой, царапающей легкие безнадегой. Смирением. Столько же смирения у него в голосе, в самой позе, в положении расслабленно касающихся стены пальцев. Чонгук сглатывает, когда понимает, что все эти эмоции испытывает живой человек. — Ваше молчание сбивает меня с толку, — сообщает незнакомец. — Каким пророчеством? — Чонгук непонимающе хмурится. Мужчина задумчиво постукивает пальцами по той же стене. Медленно поворачивает голову в сторону Чонгука. В темноте с этой черной повязкой на глазах и окруженный плотным туманом печали, он выглядит настолько зловеще, что по коже невольно идет дрожь. — Все люди приходят за пророчеством, — еще большая дрожь идет от того, как ровно и совсем сухо звучит его голос. — Если вы пришли не за ним, то позвольте поинтересоваться целью вашего визита. Да о каких пророчествах он говорит? — Я просто искал ночлег, — легко пожимает плечами, — увидел ваш дом. Простите, со стороны он выглядел как нежилой. Хотел переждать тут ночь. Не позволите остановиться у вас? Незнакомец делает шаг вперед. Чуть склоняет голову, будто высматривает что-то в Чонгуке. Молчит. Слегка ведет носом в сторону. Внезапно шумно выдыхает, снова отступая к стене. Поднимает ладонь, касаясь кончиками пальцев своей повязки. Вздрагивает. Ведет ими вниз, по щеке, оглаживает линию челюсти. Кусает губу. Что происходит? — Уходите, — теперь его голос звучит глухо, — у меня нет места для путников. Чонгук с сомнением косится на диван за своей спиной. — Вы, должно быть, издеваетесь, — с грустным смешком, — куда я в ночь пойду? — Чонгук, — а вот это было внезапно, — уходите. — Откуда вы знаете мое имя? — удивленное. — Я уже говорил, что люди приходят сюда за пророчествами. — Вы реально пророк? — еще более удивленное. — Нет, шарлатан, — безразличное. — Покиньте, пожалуйста, мой дом. Чонгук оторопело садится на диван. Ладонь плюхается в сгусток туманной тоски, и та взмывает в воздух, а после тонкими струями тянется к слепому, обвивается вокруг его плеч, смыкается у горла. Тот в это мгновение выглядит уставшим, понурившим плечи. Сердце скребет. И ведь обещал, что не будет пропускать чужие эмоции через себя, и все равно… Губы распахиваются в попытке сделать вдох, и горло сводит от забившегося в него одиночества. Им тут даже стены пропитаны. — Не уйду, — Чонгук склоняет голову, рассматривая свои руки. — Простите мне мою наглость, — но вы выглядите так, будто на ваших глазах ежедневно убивают всю вашу семью, а потом воскрешают и снова убивают, и так по кругу, — но идти в ночь слишком опасно. — С вами ничего не случится. — Предсказание от шарлатана? — со смешком. — Я не буду брать с вас за это платы, — смиренное. — Уходите. — Вы же можете видеть будущее, — со вздохом, — значит, знаете, что я не представляю угрозы. Вам места жалко? — Мне вас жалко, — спокойный ответ. Чонгук недоуменно хмурится. А его-то с чего жалко? — Простите?.. Незнакомец молчит. Кажется, будто разглядывает стену, но вряд ли за столь плотной повязкой ему что-то видно. Действительно ли он слепой? А как тогда будущее видит, если незрячий? Правда один живет? Наверное, да. Не был бы дом в таком запущенном состоянии. — Оставайтесь до утра, — кажется, смиряется. Разворачивается, протянув руку к стене. Касается ее кончиками пальцев, замирает. — Если вас не интересует ваша судьба, то и здесь вам делать нечего. Надеюсь, утром я вас уже не застану. Доброй ночи. В доме стоит такая тишина, будто все живое вокруг в радиусе нескольких километров просто вымерло. И даже поступь у незнакомца, пророка, слепца, кто он такой вообще? тихая, бесшумная. Разве что печаль шипит, клубясь в воздухе, самый громкий житель этого дома. Чонгук, кажется, даже слышит ее плач, когда откидывается спиной на диван, прикрывая ладонями лицо. Это самое странное и наглое знакомство в его жизни. И самый печальный человек из всех, кто встречался ему на пути. А на пути Чонгуку встречались многие. Были это и счастливые, влюбленные, оттого и будто слегка сияющие изнутри люди. С ними находиться всегда приятнее всего, потому что шлейф тянущихся за ними чувств щекочет и собственное сердце, невольно заставляя и его радоваться тоже. Были это и злые, подлые люди, что за всю свою жизнь не испытали ничего, кроме зависти, и зависть эта похожа на развернувшееся в ногах болото, липкое, тянущее и утягивающее на дно. Была это и ревность, шипами сдавливающая шею, и грусть, печальными тучами сгустившаяся над головой. Чонгук и правда много эмоций за свою жизнь повидал. И скорбь, и тоску, и одиночество — он все это видел, но этот слепой… Чонгук впервые видит, чтобы негативных чувств и эмоций было столько, что они обволакивали плотным черным облаком тумана, будто пытаясь спрятать своего хозяина от глаз сострадающих. Мама всегда просила не быть альтруистом и не ввязываться в чужие жизни в попытке помочь, но ночь длинная, а думы тяжелые, поэтому Чонгук ворочается почти до самого рассвета и мысленно просит у нее прощения, когда думает, что не может пройти мимо такого. Для чего-то же ему его дар был дан? И если этот человек за всю свою жизнь испытывал только это, то какой же была его жизнь? Правда ли он пророк? Чонгук о таких в их империи никогда не слышал, а ведь если бы те были, их бы уже давно прибрали к рукам, заперли бы во дворце и выпытывали бы будущее. Может, и правда шарлатан? Тогда откуда имя узнал? И повязка на глаза ему зачем? С ними что-то случилось? Их нет? Шрам? И почему он так сильно — Чонгук хмурится, ступая на залитую светом кухню — печалится? Незнакомец, хозяин дома, слепец — как угодно зовите — мерно размешивает в миске какую-то смесь. Творог это, что ли? Его плечи чуть горбятся, и туман одиночества будто плотно обнимает его со спины, наваливается, давит. Чонгук давит в себе порыв развеять его ладонями, когда усаживается на стул. Незнакомец даже не вздрагивает. Выходит, услышал раньше? — Кажется, я просил, чтобы утром тебя уже тут не было. Внезапно на ты перешел еще. Чонгук кусает улыбку, когда думает, что, возможно, таким образом лишь пытаются выразить свое недовольство, но он сам совсем не имеет ничего против. — Как тебя зовут? С губ слепого тяжелый вдох. — Имя — для друзей, — ставит чашу на стол, — поэтому у меня его нет. — Тогда я придумаю. — Уходи. Чонгук с неудовольствием сводит брови к переносице. В свете дня этот слепец кажется даже еще более молодым. Его густые темные волосы в легком беспорядке обрамляют совсем юное лицо и полные губы забавно смыкаются тоже, кажется, в неудовольствии. Плотная повязка на глазах тонет под отросшей челкой, и узнать, что под ней, хочется внезапно очень сильно. Совсем ведь молодой. Чонгук щурится, когда скользит взглядом по бледной, будто он даже за порог дома не ступает, коже, по темным точкам родинок, коих на лице — как звезд на небе. Красивый — думает. Загадочный такой, печальный. Белая рубаха заламывается, огибая худые плечи, тонкие длинные пальцы обхватывают ложку, зачерпывая немного творога, и расстегнутый рукав почти касается деревянной поверхности стола, отвиснув. — У тебя рукав расстегнут, — Чонгук чуть склоняет голову вбок, когда незнакомец останавливает ложку почти у самого рта. Кладет ее обратно в миску, касается кончиками пальцев рукава. После закатывает его до локтя, обнажая тонкое запястье, и молча продолжает трапезу. — Ты с детства ничего не видишь? — Уходи из моего дома. — Правда пророк? — Тебе будет больно, — внезапно поворачивает голову в сторону Чонгука. Его лицо в этот момент почти утопает в черных сгустках собственного одиночества, и его пророчество или… что это? вызывает мурашки. Чонгук невольно сглатывает. — Хорошо, — кивает, — пусть так. Как тебя зовут? Теперь незнакомец опускает голову, будто крепко задумавшись. Водит свободной рукой по поверхности стола кончиками пальцев, крепче сжимает ложку в другой ладони. — Есть вещи, которые просто случаются, — кажется, в этот момент его голос звучит обреченно, — как бы ты ни старался их предотвратить, — Чонгук непонимающе моргает, чуть перегибаясь через стол. На лице слепца ни единой эмоции, и оно кажется даже ненастоящим, будто вылепленным из камня, застывшим. Может, его глаза просто настолько неживые, что их лучше прятать, чтобы не пугать людей? Только по затянувшемуся молчанию и отсутствию всякого движения можно понять, что он думает. Его брови не хмурятся, губы не поджимаются, вся его фигура — застывшее безразличие. Как статуи на площади у императорского дворца: вечные и холодные. — Тэхён, — это он почти шепчет, устало опустив плечи. — Меня зовут Тэхён. Красивое у него имя: дурманящее, бархатное, звук будто идет из самого горла и оседает на кончике языка горечью. Пророчески звучит, как далекий неуловимый рок, что теперь нависает над головой тенью и шепчет о неминуемой гибели. Тэхён-Тэхён-Тэхён. И почему оно такое, что хочется его повторять? Кажется, будто произнесешь его больше трех раз, и произойдет что-то обязательно страшное, вырвется ужасная сила, поглотит, утопит в туманном одиночестве города и империи. Чонгук сглатывает, когда думает об этом. — Мое имя ты уже знаешь, — с улыбкой. — К сожалению, — хоть и в голосе его совсем нет. — Ты правда пророк? — А ты хочешь, чтобы я посмотрел твое будущее? — Нет, — Чонгук откидывается на спинку стула, — зачем мне знать будущее? Так же жить неинтересно. Тем более что будущее — сам я, и я его определяю, а не ты своими пророчествами. На это Тэхён бросает смешок. Тихий такой, но почему-то очень горький. Глядеть на него в плотных завихрениях его же печали физически тяжело. — Но ты все равно ответь. Правда пророк? — Да. — Твой дар с рождения? — Нет. — В смысле? Тэхён медленно пережевывает творог, явно раздумывая о чем-то. Не хочет рассказывать Чонгуку? Боится? Не доверяет? Но если он действительно пророк, то и правда должен знать, что Чонгук не представляет никакой угрозы. — К десяти годам сформировался, — поясняет в итоге. — А слепой ты с рождения? — Я не слепой. Чонгук удивленно вскидывает брови. — Тогда зачем повязку носишь? — Чтобы не было соблазна открыть глаза. — Что плохого в том, чтобы открыть глаза? — Пророк может видеть только будущее, — расплывчато звучит в ответ. И что это значит? Чонгук озадаченно хмурится, склоняя голову к груди. Пророк может видеть только будущее? А настоящее? Он что, вообще глаза открывать не может? Или- — Твой дар исчезнет? — догадывается. — Если глаза откроешь. — Да, — расслабленное в ответ. — И откуда ты об этом знаешь? — Просто знаю. И Чонгук больше не задает вопросов. Просто знает. Это понимание всегда рождается вместе с даром, сам через такое проходил. Оно формируется абсолютным знанием, которым ты обладаешь всю жизнь и никогда его не забываешь. Как управлять своей рукой — вот так ощущается управление своей способностью. Что-то настолько естественное, что ты даже не задумываешься о природе этого явления. Это как говорить, как… видеть. Так Чонгук с детства знал, что те тени, сгущающиеся над людьми, или свет, или болотные топи под ногами — их чувства, эмоции. Хоть убей, не помнит, чтобы кто-то когда-нибудь ему объяснял это. — И что, стоит твой дар того, чтобы лишать себя зрения на всю жизнь? — Как видишь, я не несчастен. Какая глупая ложь. Чонгук поджимает губы, с тревогой вглядываясь в гуляющие по комнате тени. Они свисают с потолка и тянутся к хрупкой фигуре Тэхёна, обнимают, ластятся. Такая гармония. — У меня тоже есть дар. — Какой? — М? Ты разве не посмотрел мое будущее? — Я не имею привычки заглядывать в чужую судьбу, пока меня об этом не попросят. — Но ты все же заглянул. — Чтобы узнать, представляешь ли ты угрозу. — И попытался меня выгнать, — задумчивое в потолок. — Делай выводы. — И все же я все равно сижу тут. — Неправильный вывод. — Так вот, — Чонгук встает со стула и думает, что больше всего на свете не любит, когда люди не живут в гармонии с собственными чувствами, когда отрицают их, когда бегут. В таких случаях они приобретают самую уродливую форму из всех в попытке добраться до самого сердца, пока их оттуда с упорством выгоняют, — дар, — ладони мягко, чтобы не напугать, приземляются на плечи Тэхёна, но тот все равно вздрагивает, не ожидавший, что его коснутся. — Я могу видеть те человеческие эмоции и чувства, которые чаще всего испытывает человек в жизни. Тэхён никак не реагирует. Вслушивается, кажется, чуть напрягается. — Поэтому твои слова о том, что ты не несчастен, ложь. На это он чуть-чуть поворачивает голову, чуть сильнее сжимая в ладони ложку. Чонгук склоняется к его уху, болезненно зажмурившись. Разгоняет туман, но это, увы, лишь на время. Тот отскакивает, прячется по углам дома, впитывается Тэхёну в грудь, испугавшись, что обнаружат и действительно рассеют. — Я в жизни не встречал человека несчастнее, чем ты. Проблема в том, что сколько бы несчастных, обиженных и обездоленных Чонгук ни встречал на своем пути, никогда не было такого. Трудно сказать, чего именно ему хочется от Тэхёна, а тот и не требует ответов, будто и так все знает. Ну конечно знает. Пророк же. Доедает молча свой несчастный творог, потом ставит такую же миску Чонгуку и просто ретируется. Точно знает, что Чонгук не уйдет. А Чонгук вообще-то сначала хочет уйти. Хочет, потому что искренне не понимает, зачем ему тут находиться, если человек всем своим видом выражает полное отсутствие желания идти на контакт. Тэхён скорее просто существует в этих стенах, чем живет. Передвигается бесшумно, вообще в целом звуков не издает. Иногда застывает на одном месте и стоит, что смотрится даже страшно, пока Чонгук не осознает, что Тэхён просто прислушивается. Ему, наверное, тоже непривычно от того, что в доме появился кто-то еще. Чонгук думает, что переберет свои пожитки, поймет, что ему необходимо приобрести, и пойдет дальше, а потом долго сидит на диване и не может с него встать. За окном снова сгустилась ночь, и идти куда-то уже поздно, что внезапно кажется уже хорошим аргументом. Если он выйдет на день позже, столица никуда не убежит. У него вообще никаких сроков нет, Чонгук — свободный человек и может сам решать, куда идти и какой дорогой, да только дорога его почему-то больше не манит. Плотная черная повязка на глазах — еще как. Мама вот ворчала, когда Чонгук собирался идти с ее слов «куда глаза глядят», а потом все же махнула рукой и сказала, что так и будет мотаться, пока его к одному месту человеком не прибьет. Чонгук тогда не совсем понимал, как может прибить к месту человеком, а сейчас кажется, что его не просто прибило, а приковало. Ногой не шевельнешь. И почему только? Он рассматривает сгустки печали в щели между полом и дверью. За этой дверью комната Тэхёна, а еще есть другая комната, которая наглухо закрыта и пустая. В этом доме вообще никто, кроме Тэхёна, не живет. Как он один справляется? — Тебе разве не нужен помощник? — это Чонгук спрашивает на утро третьего дня, когда его озаряет, что можно сделать его пребывание в этом доме легальным. И не придумывать себе аргументы, чтобы задержаться еще на одну ночь. — Не нужен. — Но ты же не видишь. — И что? Чонгук с сомнением глядит, как Тэхён практически ловко отрезает себе и Чонгуку по ломтю хлеба, а потом ставит на стол масло и сыр. Как будто и не слепой вовсе. Если бы не касался всех стен и не ощупывал каждый предмет по десять раз, так бы и не понял. — А компаньон? — Я не страдаю от нехватки компании. — Кажется, об этом мы уже говорили. Тэхён ему ожидаемо не отвечает, только мажет масло на хлеб, низко опустив голову. И вот не скажешь по нему, что он в первую их встречу пытался выгнать Чонгука. Сидит себе теперь, вот вообще ни о чем не переживает. Само спокойствие. Апатия еще, она в этом доме заменяет воздух. — Если твой дар пропадет, когда ты откроешь глаза, то как ты в детстве был? Ты же не можешь контролировать это в младенчестве. — Я до десяти лет не мог открыть глаза, — даже не удивляется вопросу. Опять в будущем подсмотрел? — когда дар проявился, смог, но не стал. — Так ты сам решил его оставить? — Да. — Зачем? — искренне удивляется. Тэхён чуть вытягивает ладонь с куском хлеба и машет им в воздухе. — Это мой хлеб. Класс, а Чонгук на этом хлебе. Нахлебник, то есть. Вот он даже чувствует себя этим отрезанным ломтем сыра. Одинокий, и его сейчас точно сожрут. Возможно, Тэхён и сожрет, потому что, как бы он Чонгука ни игнорировал, просто смирившись с его присутствием, новому человеку в доме он явно не рад. — Где нож? Вот когда он спрашивает это таким бесстрастным тоном, становится стремно. Чонгук переводит взгляд на покоящийся по правую руку от Тэхёна нож на столе и бездумно тычет в него пальцем. — Вон. Свою тупость осознает не сразу, а только когда Тэхён, тяжело вздохнув, снова начинает шарить по столешнице прям голыми ладонями. — Черт, Тэхён- И напарывается на него. Своей же ладонью. — …прости. Чонгук едва не роняет стул, вскакивая с него, а Тэхён так и стоит, держа ладонь в воздухе. Кровь из пореза капает на темную поверхность стола, а тот даже вот ухом не ведет. Видимо, ловит дзен, чтобы не прибить Чонгука на месте. — Дай посмотрю, — последний оказывается рядом слишком быстро и бесцеремонно хватает ладонь, отчего Тэхён еще и шарахается назад от неожиданности, а потом и вовсе болезненно шипит, потому что Чонгук рефлекторно тянет его обратно на себя, больно сдавив в руке раненую ладонь. — Черт… прости. Тишина. Он только глубоко и размеренно дышит. И непонятно: то ли в себя прийти пытается, то ли гнев сдерживает. — Надо промыть. Чем можно? — Тряпки в нижнем правом ящике. Только не белую. Ну не белую так не белую. Чонгук достает какую-то грязно-зеленую и смачивает ее водой из бочки, прежде чем начать аккуратно стирать кровь с раны. Она небольшая, да и не глубокая, но совесть все равно гадостливо скребется под ребрами, а потом Тэхён еще отшатывается от него, как от прокаженного, цепляя пальцами здоровой руки стены. — У каждой вещи есть свое место, — поясняет даже будто устало. — Клади их туда, откуда взял. Чонгук тогда решает, что больше не будет искать причин остаться и сделает это просто так, потому что хочется и потому что Тэхён его никуда не гонит, думает, что ему будет очень-очень сложно. А потом ловит едва не шлепнувшуюся Тэхёну на голову снова стоявшую не на своем месте кружку. И по шумному выдоху последнего понимает: не одному ему будет сложно.

***

Тэхён только единожды спрашивает его, зачем Чонгук ошивается в его доме, и больше эта тема не обсуждается. Чонгук, если честно, и сам не знает. И тогда тоже не знал, оттого и пожал плечами, а по затянувшемуся молчанию понял, что это не совсем тот ответ, который поймет Тэхён. — Не знаю, — честно признался. — Ты не выгоняешь, а я не хочу уходить. — Я выгоняю, — это звучит даже возмущенно. Только в действительности Тэхён и правда… совсем не выгоняет. Делится едой, молча кладет на диван постельное белье. Чонгук стелет его сам с легкой улыбкой на губах. В ближайшем поселении оказывается не трудно найти работу на день: то помочь ведра донести, то отремонтировать крыльцо, то другие мелкие поручения — любая сгодится. Чонгук довольно быстро вливается в новый быт: раз в пару дней ходит в город, чтобы немного заработать, на заработанные деньги берет продуктов. Тэхён с ним и так делится, но Чонгуку нравится брать что-то новое. Это лето богато малиной, и на нее Тэхён забавно морщит нос, ожидаемо отказываясь. Он от всего отказывается, что приносит Чонгук, и предпочитает просто игнорировать его. В иные дни Чонгук наблюдает, сливаясь со стенами. Ему не привыкать жить молча, но зато привыкать к тому, что он больше не странствует. Столица, в которой так хотелось побывать, осталась далеко впереди, и, может, однажды он до нее все-таки дойдет, а сейчас душа требует… остаться тут. Правильно ли это? Чонгук понятия не имеет. Хотя добрая женщина Ёнхи радуется тому, что у Тэхёна появился сожитель, когда приходит на выходных забрать вещи на стирку и прибраться в доме. Чонгук заверяет ее, что теперь убираться будет сам, а Тэхён слушает все это с бесстрастным выражением лица, молча сидя на диване и сложив руки на коленях. За Ёнхи тоже тянется тонкая ниточка скорби, но тянется она исключительно от Тэхёна. Милая женщина, сияет изнутри светом, силой, можно сказать, счастливый человек, но ее счастье всегда омрачается, стоит ей кинуть взгляд на Тэхёна. Чонгук ее в этом понимает: на него и правда иногда без боли не взглянешь. Все происходящее кажется странным с логической точки зрения. Чонгука не так воспитывали, чтобы он без спросу вламывался в чужие дома и оставался там против воли хозяина, но этот хозяин… Чонгуку кажется, что, возможно, действительно существует что-то роковое, необратимое, как эта их встреча. Продиктованная судьбой? Ему не нравится слово «судьба», особенно в контексте жизни. Все ли, с чем так или иначе сталкивается человек, уготовано ему судьбой? Хочется поспорить, что нет, но Тэхён, все его существо — буквально полное потворство судьбе. Чонгук понятия не имеет, что такого ужасного Тэхён увидел в его будущем, и не особо горит желанием узнать. Если узнаешь будущее, обязательно захочется его изменить, а ведь если ты хочешь его изменить, то уже заочно соглашаешься с тем, что оно уготовано. Так считает Тэхён. Наверное, именно поэтому и не пытается больше прогнать Чонгука. Смиряется с судьбой? Думает, что то, что он увидел — неизбежно? Единственное, чему совсем не хочется противиться, так это простому, банальному, слишком даже человеческому желанию узнать. Тэхёна узнать. Хочется отрицать тот факт, что его просто жалко, потому что Чонгук знает, что это далеко не самое приятное чувство — жалость. Но его невозможно не испытывать, когда каждая трещинка в этом доме истекает тоской и одиночеством. Она сочится сквозь щели, пронизывает Тэхёна, а последний изо всех сил старается делать вид, что ему нормально. Но ему ненормально. Чонгук с горечью думает, что его присутствие здесь и правда совсем не нужно. Тэхёну даже сиделка не нужна, он и сам прекрасно справляется. Раз в два дня к нему из ближайшего поселения приходит какой-то паренек с продуктами, а за собой тащит на плечах дымчатое облако радости. От того, что женится скоро, радости — Чонгук позже узнает от Ёнхи, что тоже стабильно приходит раз в неделю. А еще к Тэхёну почти каждый день заглядывают люди за предсказаниями. С ними Тэхён кротко учтив, совсем немногословен. Но немногословен он со всеми, а с Чонгуком и вовсе молчалив. Хочется остаться и посмотреть, как все это проходит, но слушать о чужом будущем хочется меньше, оттого и в такие моменты Чонгук слоняется по улице, хмуро думая о том, чем он вообще занимается. Пытается узнать ближе слепца, который вовсе и не слепец? На кой черт? Как ему перестать пропускать через себя все те чувства, что испытывает Тэхён? Они привязывают. Это самое ужасное, и Чонгук всегда знал, что рано или поздно его дар сыграет с ним плохую шутку. И сейчас эта плохая шутка разворачивается во всей красе. Краса его игнорирует, просто молча свыкаясь с присутствием одного лишнего рта в своем доме, не пытается завести разговор и часто даже не отвечает на вопросы Чонгука. У красы — об этом думается отчаянно — совсем пустая жизнь. Как сосуд, который ставят на полку и достают только тогда, когда хочется смочить горло водой. Тэхён — сосуд, который достают, когда хотят узнать будущее. Настоящего у Тэхёна нет. Точнее есть, но оно представляется Чонгуку одним бесконечным мраком, тьмой, плотно обхватывающей конечности, как и черная повязка — глаза. Сам себя связывает. У Тэхёна нет настоящего, и в свободное от предсказаний время он обычно занимается… ничем. Чонгук часто застает его молча сидящим на улице на ступенях у дома под лучами солнца, и только бог может знать, что в этот момент творится в голове у Тэхёна. Еще чаще Тэхён просто лежит. Можно сказать, что пялится в потолок, но глаза его все еще всегда скрывает повязка, так что даже не поймешь, просто ли он лежит или спит? Тэхён правда буквально занимается ничем. И Чонгуку всегда горько думать, что он прожил так почти всю жизнь. А как он справлялся в детстве. И- — Где твои родители? Тэхён, явно не ожидавший, что с ним внезапно заговорят, вздрагивает. Глиняная чашка почти выпадает из его рук, и Чонгук мягко улыбается такой реакции. Он не хотел пугать, но вышло с точностью наоборот. — Умерли. Чего и следовало ожидать. Это откровение не удивляет, только скребет опять по ребрам, больно сжимает сердце, и Чонгук хмуро разглядывает еще больше сгустившиеся над головой тени. Больная тема? — Когда? — Одиннадцать лет назад. — Сколько тебе сейчас лет? — Двадцать четыре. Чонгук замолкает, грустно поджав губы. Ему было тринадцать? И он все эти годы жил один? Или с ним кто-то был? Если был, то кто? Спросить, увы, не успевает. Тэхён молча наливает себе воды, делает пару глотков. Замирает со стаканом у губ и задумчиво водит носом из стороны в сторону. Будто воду нюхает. Забавный жест. Это, наверное, можно назвать привычкой, что чаще всего замечал Чонгук у Тэхёна. Он так думает? Что это значит? — Себя пожалей, — фыркает. Ставит кружку на стол. Передергивает плечами как от холода. Уходит будто даже торопливо, едва касаясь кончиками пальцев стены. Чонгук провожает его взглядом и тяжело вздыхает. Упирается лбом в стол. Действительно, и что он тут забыл? По прошествии двух месяцев начинает портиться погода. Холодные ветра врезаются в хлипкие ставни, и Тэхён разжигает печь. Чонгук с ужасом думает, что это самое опасное, чем может заниматься невидящий человек, но все проходит… нормально. От этого становится еще более горько. Сколько лет он занимается этим один? В доме становится тепло, а паренек из соседнего поселения начинает таскать еще и дрова. Чонгук не говорит Тэхёну, что договаривается заходить за дровами сам. Тяжелые же. Дома становится тепло, а ветер только сильнее кусает за щеки, и Тэхён ежится от них, сидя на небольшой лавочке под окнами своего же дома. Ему Чонгук эту лавочку сам сделал, чтобы на земле не сидел, и это, наверное, было единственное, от чего Тэхён действительно не стал отказываться. Но и благодарить тоже не стал, только поджал губы, молча проведя пальцами по поверхности лавки. Ему приходится запоминать ее расположение, и Чонгук часто ловит его за запястье до того, как он приложился бы ногой или запнулся о нее. Еще чаще видит, как тот ходит, вытянув руку вперед в попытке ее обнаружить. Осенью сидеть на ней стало холодно, а у Тэхёна совсем не было теплой одежды. Чонгук не сразу понял, что все дело в том, что, вероятно, до его появления в этом доме Тэхён вообще на улицу не выходил. Возможно, теперь это его попытка спрятаться от Чонгука. Из своего же дома бежит. Покупать одежду немного дороже, и Чонгук тихо радуется тому, что никогда особо не тратил, оттого и на накидку его скромных пожитков хватает, а, когда возвращается домой, находит Тэхёна на той же лавочке. В рубашке сидит на ветру. Он что, не знал, что Чонгук ушел? Поворачивает голову на шелест травы, молча прислушиваясь. Чонгук давно заметил, что его стали отличать по звуку шагов, оттого даже и не думает подавать голос. Тэхён его явно узнал. Вернул голову в прежнее положение, только склонил сильнее. Съежил плечи. — Холодно же на улице, — со вздохом. — Не пугайся, я тебе на плечи накидку надену. Замирает перед Тэхёном, а тот привычно молчит, никак не реагирует. Все равно вздрагивает, когда на его плечи осторожно одевают накидку, как и предупреждали. Запахивают на груди. Из нее же рвется тяжелый вдох. — Что это? — Накидка, сказал же, — Чонгук разглаживает складки на худых плечах, — чтобы не мерз, пока на улице сидишь. — Мне не холодно. — Конечно, — с усталым смешком, — я сейчас нос твой потрогаю, — предупреждает. Это тоже вошло в привычку — говорить о своих намерениях. Тэхён все равно чаще всего вздрагивает, не привыкший к тому, что его в целом кто-то касается. Нос, как и ожидалось, холодный. И все равно ведь будет спорить, да? Чонгук с тяжелым вздохом отводит руку в сторону, а Тэхён отворачивает голову. Касается пальцами плеча, щупает накидку. Он всегда это как-то особенно делает, и лицо его при этом становится чуть… острее, напряженнее. Это тяжело назвать эмоцией, но она все равно неуловимо похожа на сосредоточенность. Пальцы зарываются в мех, осторожно оглаживают, а Чонгук с улыбкой наблюдает, как сползает по руке широкий рукав, обнажая разбежавшиеся по коже мурашки. Это вторая вещь, которую Тэхён почти молча принимает от Чонгука. Третьей становится чай. Его Чонгук заваривает в тот же день, ненадолго оставив исследующего свою накидку Тэхёна на улице. Малина перемешивается с сахаром и перемалывается. На дне кружки она выглядит как кровавая кашица, и Чонгук морщится от этого сравнения, заливая все это кипятком. Добавляет листья чая, ждет, когда заварится. Тэхён, когда ему протягивают кружку, касается ее сначала кончиками пальцев, а потом качает головой. Чонгук закатывает глаза от его упрямства. — Просто попробуй, — миролюбиво, — не понравится — заберу. Это не самый лучший аргумент для человека, которому в жизни вообще ничего удовольствие не доставляет, но, на удивление, работает. Тэхён вздыхает, когда протягивает руки к кружке, обхватывает ее ладонями, подносит к лицу, вдыхает аромат. — Что это? — Чай с малиной. Больше он ничего не спрашивает. Дует на поверхность чая, одергивает нос от неожиданности, когда его касается теплый пар. Не видит улыбку Чонгука. Зато, наверное, слышит ее, когда, отпив немного, перекатывает на языке вкус. — Вкусно? — Сладко. И что вот значит его «сладко»? Чонгук недоуменно склоняет голову вбок, уже готовясь забирать кружку. Возможно, даже ловить ее своим лицом, но Тэхён выглядит даже в некоторой степени умиротворенно, когда делает еще пару глотков сладкого чая, а потом медленно ставит стакан на колени, придерживая его ладонями. Видимо, «сладко» — значит «вкусно». Чонгук не может не обрадоваться этому. Тэхён не просит сделать ему еще такой чай. Он, если честно, вообще ничего для себя не просит, особенно того, что бесплатно. Чонгук не удивится, если тот паренек из соседнего поселения ходить сюда начал по собственной воле, а Тэхён просто начал с ним расплачиваться. Иногда Чонгук искренне поражается размерам апатии, царившей в стенах этого дома. — Сначала малину, — это он озвучивает, когда Тэхён молча подходит ближе, явно с интересом прислушиваясь к тому, чем занимается Чонгук. Не спрашивает, только чуть поворачивает голову ухом, сложив ладони на стол, — я беру пять-шесть ягод, — даже то, что Чонгук озвучивает ему рецепт, никак не комментирует, — потом засыпаю их ложкой сахара и размалываю. Это ложкой можно делать, просто подави ягоды, чтобы сок дали. После заливаю кипятком и кидаю туда листья чая. Получившийся напиток Чонгук протягивает Тэхёну, но тот только мотает головой. Отказывается. Чонгук позже понимает, что Тэхён отказывается потому, что хочет попробовать сделать сам. Он находится в привычной накидке с кружкой в руках, пока второй пытается нащупать лавку, а потом и вовсе замирает, явно заслышав за спиной шаги. — Она правее, — подсказывает Чонгук. Рука ведет по воздуху в нужную сторону и натыкается на лавку. Через пару мгновений Тэхён на ней уже сидит и отпивает чай. Судя по тому, что не морщится, а только задумчиво перекатывает на языке вкус, получилось неплохо. Чонгук тоже хочет попробовать. — У тебя листочек в волосах, — но попробовать Тэхён ему не предложит, а Чонгук в принципе переживет это. Теперь рука тянется к голове и пытается нащупать тот самый листочек. — С другой стороны. С другой стороны тоже не получается нащупать. Чонгук прикрывает глаза, улыбаясь с этой картины, а потом шагает ближе. Замирает, возвышаясь над перебирающим свои волосы Тэхёном, тихо выдыхает. — Сейчас за руку тебя возьму, — тот теперь тоже замирает. Никогда не препятствует, не говорит нет, и в этом Чонгук с неудовольствием видит какое-то немое потворство судьбе. Будто все так и должно быть, вот Тэхён и не сопротивляется. Не идет навстречу, но каждый раз подается и не бодается, когда навстречу пытается идти Чонгук. Пальцы касаются прохладной ладони, мягко обхватывая ее, и Чонгук осторожно направляет ее так, чтобы та наткнулась на запутавшийся в волосах листочек. Отпускает руку. Тэхён вытаскивает его, зажав пальцами, и потом медленно перебирает, пытаясь, видимо, распознать вид куста наощупь. Или просто со скуки. Чонгук знает, как можно попробовать развеять его скуку и апатию хотя бы немного, но отчего-то совсем немного нервничает. В городе с ним расплатиться сегодня не смогли, но подарили взамен книгу — Чонгук сам попросил, когда увидел, а теперь мнется с этой книгой в руках и не знает… как начать. — У меня есть для тебя кое-что, — почти шепотом. Лавка чуть скрипит под весом второго усевшегося на нее тела, а Тэхён чуть сдвигается, чтобы не касаться коленом Чонгука. Слегка поворачивает голову в его сторону, показывая, что слушает. Это еще не значит, что примет, Чонгук знает. Но это хотя бы что-то больше похожее на благосклонность, чем его месячный игнор. А теперь Тэхён просит того паренька приносить ему еще и из города малину, и, наверное, расстраивается, когда узнает, что ее сезон закончился. Ее остатки теперь покоятся у Тэхёна в кружке. — Можно я почитаю тебе книгу? Тэхён реагирует странно. Крепче сжимает в руках кружку, внезапно дергая головой. Отворачивается. Не хочет? Но и не говорит об этом. — Что за книга? — бесцветно. — Сборник детских сказок, — со смешком, — других не было. Но это хотя бы что-то. Его ответ никак не комментируют, только вновь чуть поворачивают голову, кажется, тем самым буквально давая добро на… что бы там Чонгук ни придумал. А сказки-то детские. Такие слушаешь по вечерам в кровати: колыхается пламя свечи, греет теплое одеяло, и нежный голос мамы убаюкивает, рассказывая о великих подвигах полководцев, о хитрости лисиц и глупости тигров, пока ты медленно проваливаешься в сон. Возможно, Тэхён тоже вспоминает что-то такое, пока вслушивается в тихий рассказ, почти даже не шевелясь. Только вздыхает иногда неслышно совсем, но не прерывает. Чонгук даже не уверен в том, что Тэхёну нравится, но и останавливаться не хочет. Тишина… сводит с ума. У ног Тэхёна в это мгновение едва колышется посеревшая печаль, она же ластится и к Чонгуку, а тот отгоняет ее пинком, пока перелистывает страничку. Прокашливается. — «Четыре желания», — озвучивает название. Сказка старая и поучительная, но совсем неподходящая. Чонгуку даже грустно, что в сборнике нет ни одной про судьбу, нет и про одиночество. Только про глупость человеческую, жадность, хитрость, алчность. — У тебя есть какие-нибудь желания? — гладит пальцами страницу, не сильно спеша приступать к чтению. Тэхён молчит. Отворачивает голову от Чонгука, видимо, поняв, что пока читать ему не собираются. Ведет ладонью по лавке. — Нет. — Почему? — Не люблю желать напрасно. И с чего он взял, что его желания напрасные? Чонгук грустно опускает книгу на колени, развернувшись к Тэхёну всем телом. Того снова одолевает тоска, обнимает плечи вместо накидки, затягивает в свою тьму. Чонгук крепко жмурится, чтобы не видеть. А когда открывает глаза, уже ничего. Но проблема в том, что даже если Чонгук не будет замечать, не будет смотреть и высматривать намеренно, знание никуда не денется. Тэхён одинок. Очень одинок, и его одиночество видно даже без всякого дара. Видно по пустым полкам и промерзшему дому, видно по отсутствию желания делать что-либо, даже просто сближаться. Боится? Зачем так цепляться за свой дар, если он приносит только страдания? — Я не всегда могу видеть эмоции и чувства людей, — хочется поделиться, — только если сам этого захочу. — Ну так не смотри на меня. — То, что я их не вижу, не значит, что их нет, — со вздохом. — Я могу сколько угодно закрывать глаза и делать вид, что не замечаю, но ни мне, ни тебе легче не станет, — с улыбкой. — Наверное, я бы хотел, чтобы мой дар заключался в способности не только видеть, но и избавлять. Навсегда избавлять, а не разгонять на время. — Я не нуждаюсь в этом. Чонгук грустно поджимает губы, чуть наклоняясь к лицу Тэхёна. У него оно привычно бесстрастное, с плотной повязкой поверх закрытых глаз. Он чуть дергается, когда чувствует, что в его личное пространство нагло вторгаются, поворачивает голову, поднимает ладонь. Останавливать готовится. — Кажется, это нужно мне, — со вздохом. — Зачем? — Не знаю, — с еще более тяжелым вздохом, — ты просто такой… Даже слов не подобрать. Любой другой сказал бы, что никакой. Бесцветный, серый. Как оболочка, которая просто впустую проживает время, отведенное ей на земле, а Чонгук на это яростно хмурится и хочет поспорить. Ему его дар не просто так дан, он видит. Видит, что это не просто оболочка, что Тэхён на самом деле страдает. И дело даже не в жалости, она уже давно прошла. Не получится долго жалеть человека, когда он прекрасно справляется со всеми трудностями, которые подкинула ему жизнь. А Тэхён справляется даже лучше, чем прекрасно. Он слеп, но может видеть будущее, его руки могут приготовить ужин, разжечь огонь, постелить белье. Его глаза плотно закрыты, но он слышит и чувствует. Он Чонгука по звуку шагов узнает! Тэхён добр и любопытен, хоть последнее и пытается скрывать изо всех сил. Он все в себе пытается скрывать, но оно рвется наружу, потому что тяжело быть постоянно в одиночестве, а потом продолжать тянуть на себя это одиночество, когда вдруг перестаешь быть один. Тэхён сопротивляется присутствию Чонгука в своей жизни и при этом охотно идет ему же навстречу. Это всегда вызывает легкий диссонанс, но Чонгук ловит себя на мысли, что ему нравится. Нравится читать книги вслух, сидя на лавке у крыльца, нравится разглядывать Тэхёна, выискивать в нем какие-то его личные жесты, привычки. Как например водить носом из стороны в сторону или гладить пальцами близстоящий предмет в минуты нервозности. Ему нравится новое, но он его боится и при этом клюкву вместо малины пробует уже с меньшей неохотой, и Чонгук звонко смеется с его лица, когда горькая ягода попадает на язык. — Кисло, — и его голос при этом распадается на миллионы оттенков недовольства. А лицо у него все еще бесстрастное, но Чонгуку все равно кажется, что это отвращение пробежалось рябью прежде, чем Тэхён выплюнул ягоду себе в руку. Удивительно, что в Чонгука не кинул. — И горько, — добавляет, запивая клюкву водой. — Я из нее сироп сделаю, будет вкусно. — Хорошо. Тэхёну не нравится клюква, но творог с клюквенным сиропом он ест, а потом наутро добавляет его сам и никак не комментирует ласковое «вкусно?» Он не комментирует и чтение книг, только слушает, и Чонгук понимает, что Тэхёну все-таки нравится, когда он возвращается обратно, прервавшись до этого на очередного просителя пророчества, на лавку, закутанный в накидку, и молча чуть поворачивает голову к Чонгуку. Не просит продолжить читать, но в этом жесте уже столько слов, что Чонгук почти роняет эту самую книгу из рук. Но роняет он в итоге не книгу, а просто свое сердце себе под ноги, когда в один из спокойных, завытых вьюгой вечеров, под треск поленьев в надрывающейся печи, не успевает дочитать главу до конца. Пламя свечи колыхается, отражаясь на стенах, а Тэхён на его плече спит. Тоже не дослушал книгу. — Тэхён, — шепотом. В ответ только тихое дыхание, на грани слышимости, но он всегда такой. Его невозможно услышать. Кажется, сердце в этот момент стучит громче. Еще громче оно стучит, когда мягко приземлившуюся на плечо голову осторожно поднимают. Проснется? Нет? Кажется, не просыпается. Чонгук даже не дышит, когда осторожно спускает его на подушки и натягивает одеяло до груди. Улыбка сама рвется на губы, стоит тому прижаться щекой к прохладной наволочке и выдохнуть чуть громче обычного. Тэхён переворачивается на бок, подтягивая одеяло к себе, поджимает колени. Чонгук задувает свечу. Лунные полосы света серебрятся у Тэхёна в разметавшихся на подушке волосах, и хочется его коснуться. Хочется развеять ладонью все его страхи и печали, а получается только упереться виском в край дивана и прикрыть глаза. Утром, наверное, мышцы совсем не поблагодарят его за такое решение, но ничего страшного. Чонгук с улыбкой поправляет упавшие на лоб пряди волос Тэхёна, прослеживает кончиком пальца повязку на глазах. Качает головой. Когда-нибудь у него получится, да? Чонгук верит, что да. Даже если Тэхён не верит совсем, если полагается только на то, что видит его устремленный в будущее взор, за двоих будет верить. Спать на полу все же совсем неудобно. Еще неудобно просыпаться, когда распахиваешь глаза, а тебе сразу их выжигает солнце, а сверху прилетает локоть. Тэхёна локоть. Чонгук досадно шипит, садясь ровно на полу, и именно в этот момент на него сверху приземляется тело. Тэхёна тело. Его удается словить буквально в последний момент и даже получается не вскрикнуть от боли, когда локоть прилетает теперь еще и в ребра. Только сдавленно застонать. Тэхён сразу же замирает. — Чонгук? — его голос на грани шепота. Жутко напуганный. — Ты чего? — удивленное. — Все хорошо. Ты чего так испугался? — еще более удивленное. — Я проснулся в непонятном месте, встал на пол и запнулся о человека, — Тэхён шумно выдыхает, — действительно, чего это я так испугался? Ой. — Прости. Ты уснул вчера. Я не стал тебя будить. — Я уже понял. И все равно вздрагивает, когда Чонгук ведет ладонями от локтей и выше, успокоить пытается, а сердце в груди забивается, стучит-стучит-стучит. Оно у Тэхёна впервые стучит так быстро, и Чонгуку грустно только от того, что это не из-за него. Это потому, что только Чонгук на контакт с ним идет настолько охотно, что невольно позволяет своему сердцу и биться быстро, и разбиваться каждый раз, когда радужку снова печет, а перед взором — неизменные сгустки тьмы и обнимающая за плечи печаль. Тэхён кажется ему неизлечимо больным. Одиночеством больным, и будто даже Чонгук не в силах его разогнать. — Значит, такова моя судьба, — тихо заключает Тэхён. Чонгук в этот момент шевелит кочергой угли в печке и собирается подкинуть еще дров. Ему Тэхён даже это стал доверять, представляете? — Быть одиноким всю жизнь? — он интересуется чисто риторически, бросив мимолетный взгляд через плечо: Тэхён скукожился на диване и бездумно гладит страницы раскрытой книги. За окнами в этот момент шумит ветер и бьется в стекла первый снег. Четыре месяца прошло с тех пор, как Чонгук осел на одном месте, и его мать, наверное, очень бы удивилась, узнай об этом. Но об этом знает пока только Тэхён, паренек из соседнего поселения и Ёнхи. — Ты придаешь много значения незначительным вещам, но пропускаешь мимо ушей самое важное, — равнодушно звучит в ответ. — Мне важен ты, — это не то, в чем сложно признаться. Они уже почти полгода вместе живут, конечно Чонгук к Тэхёну прикипел. А Тэхён… а что творится у Тэхёна в мыслях, возможно, все-таки не знает даже сам бог, — и я придаю значение тому, как взаимодействовать с тобой. А ты снова копаешься в будущем, вместо того чтобы взглянуть на настоящее. На меня, например. Ты сам себя в свое одиночество заковываешь. Сними повязку с глаз. — Я не смотрю твое будущее, — Тэхён говорит все на одной низкой бархатной ноте, — ничье не смотрю, пока меня не попросят. — Ну тогда тем более, — Чонгук хмурится, закидывая дрова в топь, — подумай о том, какой у тебя замечательный и послушный сожитель. — Не забудь повесить кочергу на место. Маленький камешек в огород «послушного». Чонгук тихо посмеивается, послушно возвращая кочергу на свое законное место. Оборачивается на Тэхёна, а тот сидит, все так же мусолит пальцами книгу, откинувшись головой на подушки. Чонгук даже не может объяснить, что именно в положении его рук и ног выдает в нем недовольство. Это скорее уже на каком-то интуитивном уровне ощущается. Умение различать оттенки настроения по лицу, которое если и выражает эмоции, то настолько бледно и прозрачно, что все они все равно выглядят как хмурая серость. — И чем ты недоволен? — Чонгук проверяет заслонку. — У меня нет причин для недовольства, — равнодушный ответ. И все-таки он недоволен. Чонгук делает шаг, второй. Радужку чуть жжет от использования дара, и получается только снова печально хмуриться, когда перед глазами вновь привычная картина: Тэхён и обнимающая его со всех сторон тьма. Вот уж кто действительно боится будущего. Не вздохнуть не получается. — Ну давай ты расскажешь мне, что такого жуткого ты там увидел, и я обязательно сделаю так, чтобы оно не случилось. — Бесполезно, — Тэхён плавно встает на ноги, опираясь ладонью о диван. Бежать собирается. — С чего ты взял? — Пророчества на то и пророчества, что изменить предначертанное нельзя. Оно сбудется, что бы ты ни делал. Чонгуку кажется, что ничего из того, что говорил Тэхён Чонгуку за все это время, не звучало с такой болью. — Тогда почему больше не просишь меня уйти? — Ты все равно не уйдешь, — это звучит обреченно. Чонгук невольно напрягается. — Тэхён… — Что? Еще шаг и еще. Тот расслабленно стоит, хоть и чувствует, что Чонгук подходит ближе. Что встает почти вплотную, протягивает руки. Не касается. Тэхён его тоже не касается, только шумно дышит и сжимает пальцами воздух. — Скажи, — Чонгук грустно заламывает брови, — смерть твоих родителей. Ты ее видел? В пророчестве. Молчание Тэхёна — громче всех слов, что он мог сказать. Чонгук буквально чувствует, как от внезапно подступивших слез начинает печь глаза. От сгустков плотной печали першит в горле, и руки тянутся в самое сердце этой печали, но коснуться не успевают. — Не стоит, — тихо то ли просто отвечает, то ли предупреждает Тэхён, — жалость людей не воскрешает. — Мне просто грустно за тебя. — И это тоже не стоит. — А что стоит? — Уйти. Как знал, что он так ответит. Чонгук шмыгает носом, позволяя двум редким слезинками скатится по щекам, и прикрывает глаза, шумно выдыхая. Сердце болит. Ужасно болит, а Тэхён даже не дает ему посочувствовать. — Ты плачешь? — он на этот звук реагирует моментально. Теперь молчит Чонгук. Грустно моргает, разглядывая сжимающие воздух пальцы Тэхёна. Разглядывает, как они разжимаются, как неуверенно тянутся. Проверить, наверное, хотят. Тэхён сам вздрагивает, когда подушечки его пальца касается остывшая скатившаяся слеза. Одергивает руку. — Не стоит лить по мне слезы. А по чему стоит? — Что ты там увидел? — усталое. — Я умру? — Нет, — даже как-то строго звучит в ответ, — ты не умрешь. — Ну и чего ты тогда боишься? — Тебе будет больно. — Мне уже больно, — Чонгук берет его за руку без предупреждения, и Тэхён вздрагивает. Прикладывает к своей груди. — Чувствуешь как бьется? За тебя болит. — Вот поэтому я и сказал, что все мои пророчества сбываются, — это Тэхён говорит с горечью, — абсолютно все, — шепотом. — Тогда сними повязку и перестань их видеть. — Не могу. — Почему? — В чем смысл? — Тэхён отнимает руку, отходя на пару шагов назад. — Если все уже предрешено. Даже если я не буду знать будущего, оно все равно уже написано. От судьбы не убежишь, что бы ты ни делал. Я не вижу смысла пытаться проживать уже заранее прописанную жизнь. — Ты неправ. — Я прав, Чонгук, — усталое. — Нет, — со злостью, — некоторые пророчества и правда никак не изменить. Те, что касаются неподвластного человеку: стихийных бедствий, неизлечимых болезней, войн. Что-то, в чем замешано слишком много людей. Но это не значит, что предрешено всё. Мы сами строим свою жизнь и принимаем решения, и, если какое-то твое пророчество сбылось, значит, человек либо не захотел что-то делать, чтобы его изменить, либо предпочел, чтобы все было так, как ты сказал. — Я пытался их спасти, — Тэхён говорит беспомощно. — Тебе было тринадцать лет. — И что? Чонгук досадно прикрывает глаза. — Что тогда случилось? Тишина. — Тэхён, что случилось тогда? Тот отходит на пару шагов назад практически бездумно. Снова водит носом по воздуху, будто размышляет. Говорить или нет? — Их было двое. Не знаю кто они, но хотели забрать меня. Заработать на моем даре. Пришли домой, убили родителей. Больно от того, как спокойно он об этом рассказывает. — А ты? — Одного отец убил, второго успел ранить. Я сказал ему, что он умрет от потери крови. Он убежал. Потом его нашли мертвым недалеко от моего дома. — Когда ты- — За пять минут до их смерти, — предвосхищая вопрос, — сказал, чтобы они убегали, что их убьют, пытался спрятать и самому спрятаться. Замолкает. Чонгук чувствует, как у него снова печет глаза. Крепко жмурится. — Иди сюда, — на выдохе. Тянет руки в самую гущу этой туманной скорби, обхватывает плечи, и Тэхён дергается от неожиданности, а потом и вовсе затихает. Чонгук хотел бы в этот момент всю его грусть забрать себе, но все, что он может, это сжимать в объятиях, мысленно отгоняя весь этот мрак. Хотя бы не сейчас. Хотя бы на мгновение пусть ему станет лучше. — Ты не виноват, — шепотом, — и ты не мог ничего изменить не потому, что пророчества неизменяемы, Тэхён. Это был выбор твоих родителей. Они выбрали спасти тебя, даже зная, что сами погибнут. Потому что для них никого ценнее тебя не было, понимаешь? И они бы поступили бы так же, дай судьба им шанс все изменить. Они бы все равно погибли, спасая тебя. Пророчество тут не при чем. Тэхён молчит. Вытягивается по струночке, а Чонгук его прижимает крепче, просовывая свои ладони под его руками. Прячет лицо в плече, снова шмыгает носом. — Почему ты плачешь? — усталое. — Потому что мне больно за тебя. — Это давно прошло. — Не прошло, — со смешком, — забыл с кем дело имеешь? Я все вижу, Тэхён. — Тогда не смотри. — И ты не смотри, — шепотом, — сними свою повязку и живи уже настоящим. Твои пророчества делают тебя несчастным, разве ты не видишь? — Я не хочу. — Жить нормально не хочешь? — Я так всю жизнь живу, Чонгук, — усталое, — это мой хлеб в первую очередь. Я не хочу, чтобы дар, из-за которого родители лишились своей жизни, пропал. Ты говорил про выбор? Так вот, это мой выбор. Или судьба. Неважно. Мне привычна моя темнота. Я не хочу иметь настоящего, если будущее будет таким, каким я его вижу в своих пророчествах. И больше ничего не говорит. Только цепляется пальцами за край рубахи Чонгука, будто не решаясь обнять в ответ, и задумчиво вслушивается в тихие вздохи. А Чонгук не соврал. Ему действительно больно. Ужасно больно. Но проблема в том, что дай ему шанс в этот проклятый дом никогда не заходить и не узнавать Тэхёна, он бы все равно зашел. Все равно узнал бы. Все равно бы влюбился.