Сивилла

К середине января разыгрывается самая настоящая зима. Снег ровным слоем прячет землю и белеет под солнцем, почти прожигая радужку. Тэхён на его фоне выглядит как настоящее пятно мрака. Радужку жжет все же не от снега. Чонгук промаргивается. Ступает ближе, и ноги проваливаются под снег, хотя он только вчера расчищал дорожку. За ночь снова навалило. Тэхён топчется у двери, держась за стену затянутыми в варежки руками. Он зимой, оказывается, вообще обычно носа из дома не показывал, оттого пришлось снова покупать одежду. Возможно, на эту одежду Чонгук немного разорился. Возможно, ему совсем не жалко. — Пойдем? — протягивает руку. — Я буду тебя держать. Для Тэхёна это впервые за шесть лет, с момента как он вернулся в свой дом, когда он снова полностью полагается на помощь другого человека. Не родителей, не Ёнхи, что забрала его к себе после их трагичной гибели, а на помощь Чонгука. Протягивает свою ладонь, и Чонгук хватается за запястье, мягко тянет на себя. Шаг, второй, хрустит снег, Тэхён шмыгает носом. — Знаешь сколько снега вокруг? — Чонгук с восторгом оглядывает заснеженную дорогу впереди. — Тебя можно в нем закопать, и только по весне найдут. Тэхён на это мрачно хмыкает, но ничего не отвечает. Медленно переставляет ноги, держась за локоть Чонгука, почти идет рябью, когда с ветки нависшего дерева ему за ворот сыплется снег. Забавный. — Вытащи его, — просит, — он тает и затекает мне-, — прерывается на передернуть плечами, — вытащи быстрее, — теперь уже не просит. Уговорить пойти его погулять было на самом деле даже не так сложно, как изначально предполагал Чонгук. Тэхён себе там что-то решил, судьбе своей покорился, а Чонгук, видимо, его судьба или что-то в этом роде, вот и не противится ничему, только сам никогда ни о чем не просит. Он даже диалог не начинает первый, его вообще ничего не интересует. Разве что только книги — вот к чему он действительно пристрастился. Чонгук чуть не заплакал от радости, когда Тэхён сам пришел к нему и протянул книгу с тихим «ты тогда не дочитал…» Это, наверное, можно назвать высшей точкой доверия за все то время, что они живут под одной крышей. Книгу попросил почитать. Чонгук аж жмурится от удовольствия, послушно вытряхивая снег. Поправляет куртку, плотнее запахивает ее на груди. Всматривается в бледное лицо с ярко выделяющейся повязкой поперек лица. Интересно, а какие у него глаза? Большие? Маленькие? Раскосые? Длинные ли ресницы? — Ты знаешь, как ты выглядишь? Чуть тянет за собой, и Тэхён послушно шагает, медленно перебирая ногами. Его пальцы крепко стискивают локоть, и Чонгук долго борется с порывом придержать его за талию. Наверное, это будет уже перебор. — Знаю. — Откуда? — Видел себя в пророчествах. — Откуда ты знаешь, что это был ты? Чонгук задает этот вопрос раньше, чем успевает подумать и прикусить язык. Пророчество его родителей… — Ко мне обращались по имени. Или это он не про пророчество родителей? — А как ты видишь… ну, пророчество? — Глазами человека, которому даю пророчество. И чувствую все, что испытывает этот человек. Тут Чонгук недоуменно хмурится. — То есть ты не знаешь, как я выгляжу? — Понятия не имею. — Вот тебе еще одна причина снять повязку. Тэхён улыбается. Он делает это редко, но чаще всего в те моменты, когда Чонгук пытается уговорить его посмотреть на мир вокруг себя и забить уже на свой дар. Улыбается, но улыбается всегда… странно. Возможно, дело в том, что он просто никогда не видел, как улыбаются другие люди, не имел возможности увидеть свою улыбку, откорректировать ее, но Чонгук все равно видит в ней неуловимый налет грусти. Будто даже в его улыбки проникает этот черный ядовитый туман. Если обернуться, то можно увидеть, как он тянется за ним темным шлейфом от самого дома. — Не будешь же ты всю жизнь ходить с повязкой на лице, будучи зрячим человеком, — звучит скорее безнадежно, потому что, Чонгук знает, Тэхён бы стал. — Всему свое время. И только и всего. Чонгук даже не знает, нравится ему эта черта в Тэхёне: давать расплывчатые, полные двойных смыслов ответы, или она бесит его до трясучки. Ни о чем серьезном с ним не поговоришь, тот вечно включает режим старца и начинает умничать с постным видом. — Если я докажу тебе, что не все твои пророчества сбываются, снимешь? Пророк поворачивает голову к Чонгуку, останавливая шаг. Разглядывает его. Правда разглядывает, и от этого ощущения идут мурашки по коже, а ведь его взгляда и не видно, Тэхён даже глаза не распахивает — те все еще под плотной тканью повязки. Но мороз все равно идет по коже. — Солнце и лед — твои главные враги, — хмыкает, — не ходи за рябину и не заглядывайся на небосвод, — и невозмутимо делает шаг вперед. Чонгук недоуменно моргает. Торопливо идет за ним. Нет, серьезно, он же не видит! Куда он в одиночку поперся? Плечо задевает ветка рябины, и Чонгук фыркает на нее, а потом удивляется. Переводит взгляд на небо. Тэхён будто только этого и ждал. — Ты сейчас упадешь. Яркий луч солнца обжигает радужку, и Чонгук досадно жмурится, как раз в тот момент, когда нога опрометчиво ступает на наледь и просто… скользит вперед. Как итог: неуклюже заваливается вбок, досадно взмахнув руками, и уходит в сугроб с головой, отчего в воздух взлетают потревоженные снежинки и сияют, кружась в воздухе и плавно оседая на землю. — По весне найдут, — остается только надеяться, что это уже не часть его предсказания. — Стой на месте, — сдавленным стоном. Чонгук выныривает из сугроба. Отфыркивается от снега, злобно отряхивается, а Тэхён стоит и улыбается. Улыбается! Тянет свои уголки губ выше, но хотя бы действительно не двигается. Понимает, что может упасть. Ему, конечно же, лицом снег пахать не особо хочется. — Ты в курсе, что мог сказать об этом раньше? — возмущенное. — Ты бы все равно упал, — безразличное. — «Не ходи за рябину», — Чонгук досадно передразнивает, — как не ходить, если ты сам за нее поперся? Ты специально сделал все для того, чтобы твое предсказание сбылось. — Чонгук, я понятия не имел, где эта рябина находится. — И тем не менее сказал, что я упаду ровно в тот момент, когда я упал! — Моя способность не дает мне настолько точный прогноз. Я просто посмотрел будущее с этой прогулки. Насколько ближайшее — не знал. Да отмазки это все. Чонгук досадно сбивает с себя остатки снега и только потом протягивает свою ладонь, чтобы притянуть поближе. Кладет руку на талию и зловеще растягивает губы в улыбке. Жаль Тэхён ее не видит. — Теперь если падать — то только вдвоем. Тэхён на эти слова никак не реагирует. Только цепляется сильнее за обхватившую его поперек талии руку и скользит ногами по льду. Доверяет, кажется. А может просто все дело в том, что бояться человеку, который знает будущее, просто нечего. Он не боится ни темноты, ни насекомых, ни высоты — ничего из того, что пугает обычных людей. Не боится, потому что не видит, а будущее его страшит еще меньше, потому что это единственное, что Тэхён действительно видит. Хоть и Чонгуку кажется, что это «единственное» — причина, почему Тэхён, по ощущениям, постоянно тонет. На него больно смотреть в те моменты, когда сумерки совсем сгущаются за окном, а тот даже свечу не зажигает, ему незачем. Хотя они все равно стали водиться в доме — это для Чонгука. Страшно смотреть, как он сидит в этой темноте или полулежит на диване, и все еще просто ничем не занимается. Он даже не всегда реагирует на Чонгука в такие моменты, глубоко уходя в свои мысли, оттого и дергается, стоит коснуться ладонью плеча. — Ты чего сидишь? — глупый вопрос. Тэхён, наверное, сам не знает, почему сидит. Оттого и молчит. Спускает ноги на пол. К себе, наверное, собирается. Там будет так лежать. Пальцы обвиваются вокруг запястья, и тот замирает на месте. Ждет. — Не уходи. Позволяет притянуть себя обратно. В темноте его тоска кажется особенно зловещей, расходится от него волнами, а лицо у него почти умиротворенное в тот момент, когда он ложится щекой на подушку. Чонгук ложится напротив. — Знаешь, как она выглядит? Твоя тоска. Тэхён чуть поднимает голову. Его любимое молчаливое «слушаю». — Как будто тебя обнимает со спины тьма, — на выдохе. — Она расползается как туман вокруг, и иногда мне страшно, что однажды поглотит тебя полностью, а я не успею спасти. — Не нужно бояться. Каждый раз, когда он так говорит, кажется, что все, что сейчас делает Чонгук, все это, они — бесполезная трата времени. Будто у Тэхёна действительно нет ни одного шанса выбраться из этого кошмара. У Чонгука только от одной мысли об этом наворачиваются слезы на глаза. — И плакать тоже не нужно, — тот будто заранее знает. Смотрит будущее? Говорит, что не делает этого без прямой просьбы, но что если?.. — Я возьму тебя за руку, — Чонгук двигается чуть ближе. — Можно? Тэхён не говорит «можно» — просто протягивает ее в ответ. Она холодная, еще не успевшая отогреться с улицы, и Чонгук укладывает себе на горячую щеку, крепко жмурясь. — Ты больше не один, — почти шепчет, — не один, понимаешь? Я никуда не уйду. — Я знаю. — Тогда просто позволь себе насладиться этим чувством, — чуть трется щекой о ладонь. — Прекрати заковывать себя в свое одиночество. У Тэхёна мягкие подушечки пальцев. Они ведут по коже, ощупывая, впервые ощупывая. Как это ощущается, когда не знаешь внешность человека? Он ведет по линии челюсти, прослеживает изгиб усталой улыбки, проминает скулы. Замирает на глазах. Вздрагивает, когда Чонгук моргает и щекочет подушечку большого пальца ресницами, сглатывает. — Ты же потом будешь жалеть, — голос Тэхёна звучит устало, немного приглушенно, — это по тебе слезы нужно лить, не по мне. — Думаешь, что не заслуживаешь? — Думаю, что это пустая трата времени. У тебя его немного. — Так все-таки скоро умру? — с улыбкой. Тэхён все же ведет аккуратно подушечкой пальца по линии роста нижних ресниц, будто бы и правда стирает слезы. Спускает ладонь к плечу, крепко сжимает. — Не умрешь, — шепчет, — не умрешь, — повторяет это будто даже облегченно. — Тогда перестань бояться. — Я не боюсь, — Тэхён слабо улыбается, — не видишь? — отводит ладонь от лица, будто показывая ее Чонгуку. — Покоряюсь судьбе. И снова кладет ее обратно. Чонгук прижимает ее своей ладонью крепче, когда двигается ближе, чтобы стукнуться лбами, перемешать дыхания. — Так, значит, я твоя судьба? — смеется. А Тэхён перекатывается на спину, снова убегает, плавно сползая ладонью с щеки. Обреченно выдыхает в потолок свой ответ: — Время покажет. Переворачивается на другой бок. Чонгук притягивает его к себе со спины, вжимается носом в затылок, сцепляя ладони в замок на животе, и Тэхён держится за руки Чонгука с такой силой, будто в следующее мгновение попытается отцепить. Но нет. Просто держится. — Я все равно догоню тебя в твоем будущем и развею всю эту тьму, — хмурится на нависшую над ним мрачным облаком тоску. По чему он тоскует? — Не боишься в ней утонуть? — Если вместе — то нет.

***

Зима в этих краях действительно снежная, и Тэхён явно не впечатляется прогулкой по сугробам, когда он буквально вынужден всеми конечностями держаться за Чонгука, если не хочет пропахать своим лицом снег. Только Чонгук ею впечатляется, но он уже давно привык к тому, что в целом по характеру впечатлительный, легко пропускает через себя все эмоции, а чужие — особенно. Наверное, оттого и ему так с Тэхёном тяжело. Тяжело и легко одновременно настолько, что аж искрит в кончиках пальцев. Влюбленность в него ощущается совсем по-особенному, и Чонгуку даже жаль, что он не может видеть собственные эмоции. Наверное, он бы сиял, да? Наверное, да. Тэхён ему не расскажет, сияет ли Чонгук или нет. И дело даже не в повязке на глазах. Хотя нет. Дело как раз-таки в ней. Сияние и без всяких чувств можно увидеть, главное знать как. А Тэхён от любого из методов отказывается. О последнем Чонгук всегда не может думать без вздохов, поэтому отпускает их целую череду, пока по очереди поднимает все вазочки, книжки, что успели скопиться за те пять месяцев, что он активно прививал Тэхёну любовь к книгам. Тот теперь их слушать действительно любит — победа. Осталось только в себя влюбить, но с этим дела обстоят сложно. Сложно не в том плане, что Тэхён как-то не влюбляется, совсем нет. Просто Тэхён сам по себе сложный, вот и все. Поднимает в общем Чонгук эти вазочки и книжечки и смахивает из-под них пыль. Потом надо еще полы протереть. Но это уже когда Тэхён освободится, чтобы можно было его усадить где-нибудь и наказать не двигаться. Тот минут так с пять назад заперся в комнате с очередным клиентом, и Чонгуку ничего не остается, кроме как ждать. Снимает постельное белье с дивана, мысленно напоминая себе не забыть отдать его Ёнхи в выходные, даже успевает молча поглазеть на валящий снег за окном и удивиться тому, как долго Тэхён дает свое пророчество. Обычно быстрее. Хотя всякий раз, когда приходит этот мужчина, Тэхён пропадает на минут пятнадцать, а то и больше. Может, тот просто за раз себе с полсотни пророчеств просит? Мужчина как раз выходит с хмурым лицом, а по его спине липким слоем ползет страх, такое обычно бывает перед неизбежностью. Этот страх вязкими каплями стекает на пол и там же растворяется черной дымкой, а мужчина пытается хлопнуть дверью, и Чонгук мрачно думает, что ему повезло, что Тэхён всегда в таких случаях выставляет ладонь вперед. Если бы его задело этой дверью, Чонгук бы потом смачно задел его. Тэхён провожает молча, только выглядит немного более угрюмым, чем обычно, а потом, когда хлопает входная дверь, и вовсе возвращается в гостиную и молча садится на пол у дивана. Чонгук как раз замачивал тряпку в ведре. — На диван сядь. Холодно, во-первых, а во-вторых, мешаться будет, и с каких пор он вообще пыль собой протирает? На диван Тэхён переползает с явной неохотой, с очевидным неудовольствием и настолько нерасторопно, что Чонгук снова проклинает этого мужика. Тэхён всегда после встреч с ним всем своим видом напоминает унылую тучку. — Что случилось? — голос выходит немного натуженным, потому что говорить и тереть полы на карачках не очень удобно. — Ничего нового. — А старое что? Чонгук уже даже вопросы учится задавать таким образом, чтобы расшифровывать все эти расплывчатые ответы Тэхёна. Находит конец нитки и тянет клубок, распутывает. На этот вопрос Тэхён не отвечает даже как-то неприлично долго. В какой-то момент Чонгук уже даже перестает надеяться на то, что получит свой ответ, почти домывает пол, а потом его огорошивают нерадостной вестью: — У него дочь умирает. Руки замирают над ведром. Тряпка грустно плюхается в воду. — Он каждый раз приходит, чтобы узнать, не изменилось ли пророчество, — у Тэхёна голос как обычно совсем бесцветный, полный мрачного и холодного безразличия, а Чонгук с грустью смотрит, как тот обхватывает свои колени и пытается куда-нибудь приткнуть голову. Весь спрятаться пытается, — а оно не меняется. Никогда не меняется. — А почему приходит он, а не дочь?.. — Она на лечении. Сейчас уже почти с кровати не встает, — вздыхает, — это вообще случайно вскрылось. Он тогда пришел с ней ко мне за пророчеством, про сделку хотел узнать, а Суа, — так, видимо, зовут ребенка, — попросила дать и ей пророчество тоже… Чонгук сглатывает ком в горле. Делает пару шагов в сторону дивана. Нерешительно замирает, грустно заламывая брови, когда понимает, что Тэхёна вновь за плечи обнимает тоска. Вовсе не Чонгук. — Я потом сказал ее отцу, и вот он теперь… ходит. Ей совсем недолго осталось. — Сколько? Тэхён ведет носом из стороны в сторону. Думает. — Пару месяцев, наверное. — В смысле? — Чонгук удивленно вскидывает брови. — Ты не знаешь точных дат? — Мой дар не дает настолько точных предсказаний, — гладит пальцами повязку на глазах, — чем точнее будет мой вопрос, тем точнее относительно временных рамок смогу узнать ответ. Но если это будущее касательно событий, что произойдут через полгода или позже, то мне тяжело указать точную дату или сильно сузить временные рамки. Просто могу предсказать исход, а когда это произойдет — неизвестно, — замолкает ненадолго, теперь поглаживая пальцами обивку дивана. — Я просто вижу его плачущим на похоронах. И могу сделать вывод, что это весна, так как снега нет, но все одеты тепло. — Так, может, это будет через год. — Может, — Тэхён соглашается. — Я не контролирую временной промежуток пророчества, если мне не дают точное описание ситуации. Например, завтра в три сделка с господином О в домике на берегу и тому подобное, то обычно вижу что-то, что сильно отпечатается в памяти человека в будущем, неважно насколько далеком. Обычно это смерть. Или рождение. Свадьба, — задумывается. Чонгук осторожно присаживается на диван. На него сразу же реагируют поворотом головы, как если бы Тэхён действительно видел. Но тот не видит. Но все равно как будто смотрит. — Любишь же ты себя мучить, — грустное. Пальцы касаются черной полоски ткани на глазах, ведут по кромке, а Тэхён даже не вздрагивает, будто точно знал, куда потянутся руки Чонгука. — Можно? — теперь они нащупывают узелок на затылке. — Я все равно не буду открывать глаза. — Я знаю, — и это печально. Тэхён чуть приподнимает голову, даже совсем незаметно придвигаясь ближе. И тогда пальцы наконец тянут за ненавистные завязки. Ткань сползает по глазам, вьется черной змеей, стекая вниз, бесшумно падает на диван, а у Чонгука замирает дыхание на губах. У Тэхёна оно тоже замирает. Он совсем не дышит, только чуть сильнее сжимает пальцами диван, облизывая губы. Тоже нервничает. Ну да, а вдруг ему Чонгук сейчас начнет пальцами веки раскрывать? — Красивый, — но он не начнет. Восторг срывается с кончика языка в тот момент, когда подушечки пальцев совсем осторожно, бережно касаются виска, ведут невидимую линию по коже к нижнему веку. У него ресницы длинные. Длинные и прямые, а веки расслаблены, прячут глаза, чуть подрагивают, когда Чонгук обхватывает щеки обеими руками, двигается ближе. Подушечки больших пальцев колются о кончики ресниц, и Тэхён шумно выдыхает. — У тебя тут родинка, — с улыбкой. Указательный палец осторожно обводит крошечную точку под правым глазом, потом спускаются к такой же на кончике носа, — и тут тоже. — На носу? — Тэхён будто даже удивляется. И чего удивляется? Сам же говорил, что знает, как выглядит. Чонгук ловит его ладонь, осторожно подносит подушечку указательного пальца, показывает. — Вот тут. Тэхён морщит нос. Что ж, кажется, эта деталь его внешности ему не по душе. — Милая. — Пусть так, — но не спорит. Опускает ладонь, только все держит лицо чуть приподнятым, дрожит ресницами. — Хочу, чтобы ты тоже однажды посмотрел на меня. — Всему свое время. И что значит это его «всему свое время»? Чонгук упирается в его лоб своим и тяжело выдыхает. — Хочу узнать твой цвет глаз, — жалуется, — как бы ты смотрел на меня, на снег, радовало ли бы тебя солнце, пугали ли бы молнии. Хочу однажды проснуться и посмотреть тебе в глаза. Они, знаешь, говорят гораздо больше, чем любые слова. — Ты когда-нибудь видел корейца, у которого не карие глаза? — Тэхён расслабленно улыбается. — А снег красивый. Солнце горячее и слишком яркое, молнии завораживают, — задумывается, — и прикосновениями тоже можно многое сказать. Если даже не больше. Чонгук смеется. Прячет свой лоб у Тэхёна на плече и слегка трется о него. — Пророчества не считаются. Это был не твой взгляд. — Мне достаточно и этого. — И это печалит меня больше всего. Печалит то, что Тэхён даже не хочет требовать больше, чем имеет, а он ведь может. Он может открыть глаза, он может посмотреть этот мир, зажить наконец настоящим, отринуть свое одиночество. Но вместо этого всегда продолжает цепляться за привычные его миру вещи. Это не удивляет — обычная человеческая черта, и Чонгук, помогая повязать ленту обратно, только с горечью думает, что Тэхён не доверяет ему настолько, чтобы без страха пустить в свою жизнь что-то новое, совершенно отличное от его мира. — Но он же пустил тебя, — многозначительно молвит Ёнхи, распихивая грязное белье по сумкам, — думаешь, ему это легко далось? Чонгук устало улыбается. Тэхён предпочел посидеть на лавочке, укутанный в десять фуфаек, пока тут за его спиной ведутся важные переговоры. А на улице ведь уже темнеет. Хотя не то чтобы Тэхёна волновала темнота, да? Она только зрячих пугает, а у Тэхёна свои, неизвестные зрячим страхи. — Пустил, — соглашается, — потому что считает это судьбой. — С судьбой тоже бывает тяжело примириться, — ну вот, теперь Ёнхи говорит как Тэхён. — Вы точно не родственники? — Я растила его пять лет, — та в ответ смеется, — так что прекрасно понимаю, о чем ты говоришь. Но и ты его пойми. Ему тяжело. Чонгук знает, что Тэхёну тяжело. Никому в мире не легко, а тем, кто еще и самолично вешает на себя бремя, чтобы тащить его, задыхаться, но все равно не скидывать, особенно. Тэхён вот как раз такой. Его приходится звать домой, потому что сам он возвращаться не очень спешит, только переминает снег ногами, сидя на лавочке, и вслушивается в хруст. Еще вслушивается в шорох ветвей и перезвон дребезжащих от ветра стекол. Он говорит, что зима звучит успокаивающе. Убаюкивающе. Может, поэтому и возвращается сонный, а в тепле совсем плавится, тихо желает спокойной ночи, совсем бесшумно запирается у себя. Чонгук хочет, чтобы Тэхён мог делиться с ним всем и перестал страшиться будущего, которое он увидел в своем же пророчестве, но тот всегда говорит, что не страшится. Что принимает все, что бы ни уготовила ему судьба, но ведь это неправда. Не стал бы человек, принимающий свою судьбу, так долго переживать смерть своих же родителей. А это ведь тоже с его слов — судьба. Жестокая и неизбежная. Уснуть получается совсем с трудом, потому что мысли тревожные, потому что зима для Чонгука звучит холодно и одиноко, но, возможно, именно поэтому она так нравится Тэхёну. Кажется, если прислушаться, то можно различить, как едва заметно хрустят ползущие по окну узоры инея. Их Тэхён тоже не видит, но Чонгук показал ему его же рукой, когда обрисовывал тонкими пальцами холодные узоры на окне, а те таяли под подушечками пальцев Тэхёна, пока тот почти даже хмурился, сосредоточенно вникая в собственные ощущения. Еще Тэхёну нравится зима, наверное, потому что это единственное время года, когда мир становится наиболее близким к тому, в котором всегда живет Тэхён. Совсем короткие дни и длинные, темные ночи. У Тэхёна вся его жизнь — одна сплошная ночь, но зимой его ночь разделяется со всеми людьми не только на отведенные на сон часы. Вьюга за окном пытается убаюкивать, и Чонгук действительно в какой-то момент утопает в тревожных колыбелях зимы, теряется в полудреме, только на периферии сознания улавливая хруст скатывающегося с крыши снега, посвистывание ветра и стук бьющихся об окно заледенелых ветвей. Его сон поверхностный, беспокойный, даже мучительный, зябкий-зябкий, а потом в грудь с шумным свистом заталкивается воздух, в своей ладони — чужая ледяная, и глаза широко распахиваются, а перед ними — мрак. Ничего не видно. А ладонь все еще в руке и все еще ледяная. И дыхание у подушки шумное и беспокойное. Чонгук так же беспокойно поворачивает голову и щурится в темноте. — Тэхён? — удивляется. Тот без своей верной повязки, и это уже первый признак того, что что-то не так. Он всегда снимает ее на ночь, но никогда не выходит без нее из комнаты, а сейчас сидит на все том же ледяном полу, и редкие полосы лунного света освещают его бледное лицо. Чонгук с тревогой рассматривает бисеринки пота на влажных висках, легкую испарину, его сжатые плечи и дрожаще цепляющиеся пальцы за руку Чонгука. — Ты чего? — моментально севшим голосом. — Что случилось? Плохо себя чувствуешь? Тэхён гулко сглатывает, а потом вздрагивает, когда ему на лоб ложатся ладони и ощупывают. Стирают испарину, зарываются пальцами во влажные у корней волосы. Жара вроде нет. Наоборот — жутко холодный. — Тэхён, — встревоженно, — не молчи, пожалуйста. И встань с пола, ты ледяной. Ну, он хотя бы встает. С трудом расцепляет ладони, ощупывает диван, задевает коленку Чонгука и снова вздрагивает, когда тот начинает двигаться, освобождая место. Сам садится ровно и Тэхёна к себе тянет. — Ты так и будешь молчать? — Просто кошмар приснился, — хрипит, — все нормально. Если честно, Чонгук даже не знал, что ему снятся сны. — Что приснилось? — смягчается. — Как обычно: смесь из того, что я однажды видел в будущем, — замолкает. Кажется, прислушивается к вою ветра, — все нормально. Да ни черта же не нормально. — Иди сюда, — со вздохом. Тянет на себя, а Тэхён внезапно упирается. Отворачивает голову, выставляет руки. Вставать, кажется, собирается. — Нет. Если я усну, то утром снова испугаюсь, что проснулся не у себя в кровати, — устало, — я пойду к себе. Прости, что разбудил. Все в порядке. — Не уходи. Чонгук говорит так, будто именно его настолько сильно напугал кошмар, что он подорвался посреди ночи, чтобы покараулить чужой сон. — Я могу отнести тебя обратно, когда уснешь, — выдыхает, крепко жмурясь, — но не уходи. Мне тоже неспокойно. А теперь еще больше неспокойно, всегда неспокойно, когда неспокойно Тэхёну. А ему, кажется, вообще никогда не бывает по-настоящему спокойно. — Ты можешь, — кажется, Чонгук впервые слышит в голосе Тэхёна неуверенность, — лечь со мной… у меня. Если хочешь. Глупый вопрос. — Пойдем. Тэхён выдыхает. Этот выдох кажется облегченным, но Чонгук старается не обманывать себя и не радоваться раньше времени, только встает с постели, сгребает одеяло и подушку. Придерживает Тэхёна за локоть, пока идет с ним в его спальню. А тот даже не сопротивляется, хотя всегда старается делать все сам: и ходить, и готовить, и печь разжигать. Чонгук удивляется, как тот за тряпку еще не порывался схватиться, чтобы отдраить все полы, но то, возможно, было в далеком прошлом, и война эта велась далеко не с Чонгуком. Тэхён ложится на постель, притирается щекой к подушке, привычно подтягивает колени к себе. Мерзнет? Чонгуку кажется, что пытается спрятаться. Потеряться в своей темноте. — Иди сюда, — снова зовет, и теперь на его зов откликаются, двигаются ближе, прижимаются острыми лопатками к груди и снова цепляются пальцами в обнявшую поперек талии руку. Мягкий выдох в спутанные на затылке волосы. Горячая ладонь оглаживает ребра сквозь ночную рубаху, притискивает ближе. — Теперь никакие кошмары не страшны, — сонным голосом обещает Чонгук, — я все прогоню. Обещаю. — Я не кошмаров боюсь. — А чего? — с улыбкой. — Пророчеств. И именно поэтому не сводишь с них своего пристального взгляда? Чонгук грустно хмурится. — Тогда, что бы тебе ни пророчила судьба, я проснусь рядом, — шепотом, — обещаю. — Я знаю, — тоже шепотом. Горьким шепотом, — я знаю, Чонгук, знаю, — ведет ладонью от запястья к локтю, — лучше бы пообещал не расстраиваться, если однажды, когда ты проснешься, меня не будет рядом.

***

Весна врывается в их дом без стука. Сходит капелью с крыш, прорывается почками на ветвях, посвистывает вернувшимися с юга птицами. Тэхён перестает выходить на улицу, потому что бесится, что промокают ноги, а Чонгук смеется с него каждый раз, когда уходит в город. Тэхён приобрел милую привычку провожать Чонгука: молча и только до порога. Стоит всегда, вслушивается в то, как он обувается, как натягивает куртку, как возится с сумками, которые обязательно набьет продуктами. Хочется купить ему что-нибудь необычное, что Тэхён явно не пробовал, а тому вообще все равно. Прислушивается только, ждет, когда захлопнется дверь. Когда Чонгук возвращается, Тэхён тоже всегда замирает на несколько секунд, прислушивается теперь к шагам, потом выдыхает всегда облегченно и поворачивается всем телом к Чонгуку. На шею не бросается, но заинтересованно вертит головой к шуршанию сумок, потом молча ощупывает, принесенную добычу, пока Чонгук расслабленно объясняет где и что или расставляет все по местам под строгим контролем Тэхёна. Все становится… как-то рутинно. Рутинно не в плохом смысле слова, а как будто устаканивается. Как будто с уходом зимы, проходят лишние тревоги, душа и правда цветет. Чонгук радуется солнцу и блестящим под ним плачущим сосулькам, пытается найти подснежники, а потом начинает замечать, что Тэхён нервничает. Это не сразу бросается в глаза — постепенно. То, что он все чаще сидит у открытого окна и слушает улицу, реагируя на каждый звук по-другому. Не с молчаливой задумчивостью, а легкой тревогой. Будто все эти звуки внезапно стали ему совершенно незнакомыми. Всегда с сомнением открывает двери жаждущим получить предсказание, а их дает будто торопливо, нехотя. Запирается в своей комнате, но перед этим всегда проверяет, где находится Чонгук. А Чонгук даже не сразу понимает, что происходит. Тэхён волнует его своим поведением, волнует то, что как бы Чонгук ни старался, тьма все равно неумолимо наступает Тэхёну на пятки. Ее стало меньше, она больше не тянется вдоль стен, больше не стелется по полу и не свисает с потолка. Осталось что-то самое страшное, безумно тоскливое, что неизменно висит ровно над головой и все тянет-тянет туманные пальцы к плечам, угрожает затянуть. — Ты чего? — вопрос этот задается уже в тысячный раз, а Тэхён на него вздрагивает. Дергает головой, убирает пальцы с подоконника. Поворачивается ухом к Чонгуку. — Что? — кажется, не расслышал. — Что тебя волнует? — тот старается говорить буднично. Не давить. Будто он не делает из этого проблему мирового масштаба, а просто интересуется тем, что Тэхён хотел бы на ужин. Когда дверь в дом распахивается без стука, напрягаются оба. Тэхён спускает ноги с дивана, прислушиваясь к звукам. Чонгук ставит на место книгу и откладывает тряпку. В комнату входит незнакомый мужчина. Это не что-то из ряда вон выходящее, слухи о Тэхёне медленно расходятся по селам и городам, и Чонгук с ужасом ждет того дня, когда в их дом постучится сам император. Этот на императора не похож. Взгляд странный, острый, даже неприятный. Чонгук бы сказал, что дикий. — Здравствуйте, — Тэхён первый подает голос, — вы пришли за- И не договаривает. Незнакомец бросается на него без слов. В воздухе мелькает нож, а у Чонгука вся жизнь перед глазами проносится. Разлетается на осколки ваза, случайно смахнутая рукой. Ослепляет лезвие, попавшее под по-весеннему теплые лучи солнца. Чонгук даже не разбирает, что бормочет этот мужчина, когда бросается ему наперерез. Когда плечо колет острой болью. Когда Тэхён непонимающе отшатывается, падая на диван, когда спрашивает, что происходит, а в голове только мысль, что весь пол теперь в осколках, и тот обязательно напорется, если не будет стоять на месте. Собственная кровь теплая, впитывается в рубаху, незнакомец кричит и ругается, разбрасывает такую же злость, искрами тока выпускает в воздух, когда ему больно сжимают запястье, когда выбивают нож и отпинывают ногой, тут же повалив сопротивляющееся тело на пол. Чонгук, если честно, даже не понял, что и как произошло. Секунда, вторая, и вот он уже скручивает незнакомого человека, заламывая ему руки, плечо ноет от боли, весь пол в осколках, а Тэхён пришиблено молчит за его спиной. Жжется радужка, и Чонгук смаргивает свой дар, чтобы не отвлекаться. — Сиди на месте, — это к нему Чонгук обращается, — тут весь пол в осколках, ты порежешься. — Чонгук, что происходит? — у него голос срывается. — Все в порядке, — успокаивающее. Хотя вряд ли это действительно успокаивает с учетом того, что незнакомец агрессивно елозит по полу и не перестает крыть их обоих бранью. — На месте сиди, — требует, когда краем глаза замечает, что Тэхён пытается встать и идти на звук, — говорю, все в порядке. Я скоро вернусь. — Что? Нет, Чонгук! Подожди! Чонгук выволакивает брыкающегося мужчину на улицу, тут же жмурясь от ослепляющего солнца. Мозг судорожно пытается придумать, что делать. Связать? Да нечем же. Вырубить? А вдруг убьет случайно? — Что тебе нужно? Какого черта? — злится, окуная с головой в жалкие остатки сугроба на участке. — Что он тебе сделал? За что?! Вдалеке, у дороги слышится свист, лай собак, а незнакомец только агрессивнее начинает вырываться, вопить, а потом Чонгук щурится, вглядываясь, и с облегченным вздохом различает две фигуры. Стража. Чонгук никогда в жизни так сильно не радовался им, как сейчас, когда рывком поднимает сопротивляющееся тело на ноги, когда волочит за собой прямо навстречу, когда сдает его в радостно протянутые руки. Еще больше радует тот факт, что это не за Тэхёном. Что это просто случайное стечение обстоятельств, дом на окраине, сбежавший из-под носа стражи преступник, решивший в их доме найти себе пристанище. Старые жильцы, очевидно, ему были не нужны. От помощи приходится отказаться, нет времени у Чонгука сейчас топать до поселения, чтобы просто перебинтовать рану. Она вон вообще уже почти не болит, а совсем перестает болеть, когда на другом конце дороги белеет точка рубахи Тэхёна и развеваются ленты его черной повязки. Босой бежит — Чонгук щурится. По земле босой бежит. В рубахе одной. Даже накидку не надел. Так еще же и не видит ничего. Вот же… И как только не падает? Последняя мысль — роковая, и Чонгук подхватывает едва не рухнувшего в грязь Тэхёна и всю его тревогу, что цепляется за полы рубашки, за ноги, за ладони вытянувшимися чернильными, туманными руками в попытке обвить все тело. Возможно, он от этого запинается о камень и почти пропахивает своим лицом дорогу. Чонгук ставит его обратно на ноги, сдерживает порыв начать ругаться. Не ругается только потому, что видит, как сильно напуган Тэхён. Даже от рук отбиваться начал, явно не узнав Чонгука. — Тихо-тихо, все хорошо, это я. Успокойся, — крепче сжимая дергающиеся локти. Вот теперь Тэхён замирает. Тяжело дышит. Хватается пальцами за предплечья Чонгука с такой силой, что последний морщится от боли. Опускает взгляд на босые ноги. Еще и в грязи все. — Сказал же, — обреченное, — на месте стоять. И куда ты ломанулся? — подхватывает под коленками, выбивая из груди Тэхёна очередной испуганный выдох. — Ты не поранился? Какого черта ты вообще пошел на улицу? Ты в курсе, что это опасно? А если бы ты упал? Напоролся бы на осколок ногой? Сломал бы себе что-то? Чонгук даже скорее ворчит, чем по-настоящему ругается, громко шлепая своими босыми ногами по кашицам из подтаявшего снега и грязи и едва тихо пыхтит. Тэхён — вовсе не пушинка, не младенец, которого хоть до потолка подкидывать можно, вызывая у него звонкий радостный смех. Тэхён же притихает так, будто нашкодивший ребенок, которого спалила мама. — Опасно? — его шепот сквозит яростью, — опасно идти по улице? Ты издеваешься? Я чуть с ума не сошел, — последнее говорит несчастно. Цепляется пальцами за подол своей рубахи и дрожит ведь от холода, волосы растрепаны, губы красные, щеки тоже. Каким был бы его взгляд? Чонгук осторожно заносит его в дом и спускает на пол. — Надо ноги помыть. Постой пока тут, я уберу там оско- Тэхён даже договорить ему не дает. Кладет ладони на грудь, выбивая из нее удивленный вздох, ведет ниже, судорожно ощупывая, потом выше, по разлету ключиц, по плечам, а потом все-таки попадает пальцами в рану и моментально реагирует на тихое, неконтролируемо сорвавшееся с губ шипение. — Это что? — нервное. Растирает кровь между своих пальцев. — Кровь? Ты ранен? — Чонгук смеется. — Чонгук! — Все хорошо, — перехватывает Тэхёна за запястье, — она уже даже не болит. Нож по касательной прошел. — Нож?! — Все нормально. — Нормально?! — истеричное. — Все, — примиряющее, — успокойся, — обхватывает ладонями щеки, поднимая лицо выше, — это просто случайное стечение обстоятельств. Теперь тебе ничего не грозит. — Ты думаешь, я за себя переживаю? — это Тэхён спрашивает устало. — На твоем месте должен был быть я, — почти шепотом, — я, а не ты. Я должен был погибнуть, ты хоть понимаешь, что произошло? Смешно тебе? — рвано и судорожно дышит, истерично сжимая ладонями запястья Чонгука и крепче прижимая его руки к своему лицу. — Я должен был умереть, — почти шепотом, — ты мог погибнуть, Чонгук. Чонгук широко распахивает глаза. — Тэхён… — Не смей защищать меня больше никогда, — яростным шепотом, — не надо. Не надо так рисковать собой ради меня, это не твоя судьба. Чонгук тянется к узелку, спрятавшемуся в спутанных волосах, а Тэхён даже не сопротивляется. Только прерывисто выдыхает, крепко жмурясь, а у Чонгука замирает дыхание на губах. — Ты… плачешь? Неверяще стирает кончиками пальцев дорожки слез. Тэхён всхлипывает. — Не надо рисковать своей жизнью ради меня, — дрожит голосом. — Тэхён, — Чонгук грустно хмурится, — все хорошо. — Ни черта не хорошо, — Тэхён чуть толкает его ладонями, — это я должен был быть на твоем месте. Ты мог погибнуть, как ты не понимаешь? — беспомощно спрашивает, еще крепче жмуря веки. — Это ты видел в своем пророчестве? — догадаться на самом деле несложно. — Свою смерть моими глазами? Тэхён кусает губы, глотая слезы. Не отвечает. Ответ и не требуется. Чонгук грустно заламывает брови, стирая непрекращающиеся литься слезы, прижимается губами ко лбу, спускается ими к мокрым щекам, успокаивающе оглаживая затылок ладонью. — Все хорошо, видишь? Я живой, ты живой, твое пророчество не сбылось. Все нормально. Не бойся. — Как не бояться? — шепотом. — Ты на нож бросился. На нож, — будто даже неверяще повторяет, — это для меня нож был, Чонгук. Ты мог погибну- Заладил же со своим «мог». Ну мог и мог, не погиб же. Это Чонгук не говорит. Только думает с усталой улыбкой, почти невесомо прижимаясь к губам Тэхёна в поцелуе. Моментально обрывает испуганный шепот. Отстраняется на расстояние вздоха и следит из-под ресниц. Выбор дает. Тэхёну всегда такой требуется, сколько бы он ни кричал о том, что все уготовано судьбой. И все же не любит, когда все и впрямь решают за него. А сейчас только молчит, сосредоточенно дышит, ведет кончиком языка по губам, кажется, осознает. Выбирает, наверное. Чонгук уже хочет отстраниться, когда Тэхён все-таки тянется навстречу. Робко тянется, даже неуверенно. Замирает на расстоянии вздоха, гулко сглатывая, мнёт пальцами рубашку. Дразнится, хоть сам того и не понимает. А потом все же касается губ. Это его первый поцелуй — Чонгук понимает не сразу. Хотя, казалось бы, вещь очевидная. Тэхён далеко не тот человек, кто с легкостью впустит кого-то в свою жизнь и уж тем более будет делить с ним поцелуи. Чонгук, вероятно, первый, кто смог забраться так далеко в сердце. Возможно, даже единственный, кто пытался. И мысль эта, внезапно, невероятно сладкая. Сладкая, а в воздухе все равно витает горечь. Она оседает на губах Тэхёна, а Чонгук ее сцеловывает, стирая подушечками пальцев кривые дорожки слез. Хотел бы и дрожь стереть, но та ведь от холода. Они оба сейчас ледяные, а поцелуй едва теплый, совсем несмелый, хрупкий. Первый потому что. А потом Тэхён отстраняется с шумным вздохом. Глотает воздух. — Больше никогда так не делай, — и о чем он просит? Не целовать его? — Не рискуй своей жизнью ради меня. Не надо. Видимо, целовать все-таки можно. Об этом Тэхён не говорит вслух, просто сам тянется навстречу, чтобы, наверное, вложить свою абсурдную просьбу прямо Чонгуку в уста. Не надо-не надо-не надо — все это глупое и сцеловывается с губ. А поцелуй соленый и робкий — Чонгук успокаивающе перебирает пальцами волосы на затылке, у ног вьется черная лента, спавшая с крепко зажмуренных глаз, пальцы Тэхёна едва ощутимо оглаживают щеки, и весь он в это мгновение — эфемерный, тихий-тихий, только дыхание шумное и биение сердца — у обоих. Чонгук прижимает это биение к своей груди и разглаживает складки рубахи ладонью, все-таки пытаясь унять дрожь, стереть ее, тоже глупую. Это Тэхёна дрожь, но она передается и Чонгуку, и что с ней делать дальше — непонятно. — Буду, — обещает в итоге, — даже не проси меня об этом. Я тебе все твои пророчества разрушу, если понадобится. Умереть он вздумал, ага, — это даже возмущенное. Так же возмущенно выдыхает Тэхён, рефлекторно крепко схватившись за плечи Чонгука, когда его подхватывают под бедрами. В комнату несут. Ссаживают на кровать. — Я тебя умоляю, сиди на месте, ладно? Я уберу осколки, вытру пол, ноги нам, и потом можешь гулять сколько твоей душе угодно. Тэхён цепляется за его рубаху пальцами, притягивая обратно. — Не уходи, — испуганное. Чонгук прикрывает глаза. Тихо выдыхает. Оборачивается. Отцепляет руки от своей рубахи, снова обхватывает ладонями лицо, склоняясь над Тэхёном. — Чего ты боишься? — Все мои пророчества сбываются, — тот шепчет в ответ, — а ты только что пошел наперекор судьбе. — И что, думаешь, она меня за это сожрет? — Ты не можешь знать что случится, — беспомощное. — Ты же у нас вроде пророк, почему не посмотришь? — Мне страшно, — Тэхён обнимает руками за шею Чонгука, прижимается ближе, — пожалуйста, не иди никуда, мне очень страшно. А если с тобой что-то случится? Ты не можешь просто брать и менять будущее без последствий, Чонгук, — и снова у него голос дрожит. — Не плачь. — Не уходи. Чонгук повержено выдыхает. Обхватывает руками, и Тэхён выгибается в спине, чуть привстав на кровати, прячет лицо у Чонгука в шее, стискивает почти до хруста костей. А у него ведь даже повязки его любимой нет — та валяется в натекшей с ног лужи в сенях, и это впервые волнует в последнюю очередь. — Ну куда от тебя уйду? — смиренное. — Я же люблю тебя. Тебе теперь со мной только в радости. А печаль жмется по углам, и Чонгук хмурится, рассматривая сгустки мрака, испуганно отпрянувшие от плеч Тэхёна и разбежавшиеся в стороны. Вот пусть и прячутся. — Я же тебе только горе принесу, — горькое. — Ну, значит, все-таки и в горе, и в радости, — Чонгук чуть отстраняется, — или ты уходить куда-то собрался? Тэхён все еще держит глаза плотно закрытыми. Гулко сглатывает, спускаясь ладонями по груди Чонгука. Прислушивается к сердцу. — От судьбы не убежишь, — ну вот, снова старая шарманка. — А тебе и не придется убегать, — со смешком, — видишь, я сам тебя от нее спрятал. — Говорю же, — Тэхён сжимает рубашку в кулаках, — не убежишь, — кусает губу, низко наклоняя голову. Будто спрятать свои слова пытается. — Ты все равно догонишь. Но они все же вырываются. Так же вырывается из груди сердце Чонгука. В чужие ладони вырывается. Это больше не Чонгука сердцебиение — Тэхёна. — Так, выходит, я все-таки твоя судьба? — с улыбкой. Тэхён вздыхает так, будто в этот момент с его плеч падает огромный валун. Тяжелый валун, ужасное бремя, а потом он тянется, скинув это бремя, к губам, сам тянется, не ждет, когда сделают тысячу шагов навстречу, и Чонгук от этого рассыпается на осколки, как ваза в гостиной. Ее он позже уберет. — А кто ты, если не судьба? — шепотом. Чонгук и этот шепот сцеловывает с губ.