Сивилла

А весна продолжается. Весна растапливает сугробы горячими лучами солнца, весна ломает на речке лед. Заново отрастает листва, широко раскидывают свои ветви деревья и приветливо заглядывают в окна, шебурша от радости. У Тэхёна всегда красиво падают ажурные лучи солнца на лицо, когда он пригревается у окна, прислушиваясь теперь к весне. Умиротворенно прислушиваясь, спокойно. К этому «умиротворенно» и «спокойно» идти пришлось долго, и дорога была трудная, длинная и ухабистая. По ночам Чонгук всегда просыпался вместе с Тэхёном, стоило ему подскочить с шумным вздохом, реже — вскриком. Потому что страшно. Потому что тяжело принять мысль, что ничего из того страшного, что Тэхён увидел в будущем, их больше не ждет. Еще тяжелее перестать бояться, что судьба за такое наглое и бесцеремонное вмешательство Чонгука накажет. Тэхён этого даже больше смерти боится, оттого и кошмары у него теперь гораздо более мучительные, мучительные до охватившей все тело дрожи. Ее всегда приходится собирать ладонями и губами с покрытой холодной испариной кожи, шептать что-то успокаивающее. Тэхёну стало страшно в своей темноте. — Просто сон, — Чонгук шепчет это полусонно, плавно, уже выучено скользя пальцами по вискам, массирует кожу головы, взъерошивая влажные у корней волосы. Поцелуй теряется где-то там же. — Просто сон. — А вдруг вещий? Ты не можешь знать. Тэхён говорит это отчаянно, тяжело упираясь лбом Чонгуку в ключицы. Стискивает пальцами его рубаху в области груди, выравнивает дыхание. — А ты думай, что обычный и спи. Никуда я от тебя не денусь. Этим словам верить особенно тяжело, но Чонгук уже радуется тому, что Тэхён хотя бы старается. Весна вступает в полную силу и радует к концу мая первым урожаем клубники, и Чонгук потом смешивает ее с молоком и сахаром, чтобы дать попробовать Тэхёну. Малина ему больше нравится. Об этом он сообщает, задумчиво ощупывая края собственной повязки, и Чонгук порывается ее снять. Даже если глаза не будет открывать, пусть хотя бы… Хотя бы сейчас снимет, а то Тэхён с ней теперь и ночью не расстается — последнее, что осталось у него от его тьмы: остальная разлетелась, разбежалась, буквально растворилась. Чонгук едва сдержал слезы, когда впервые сквозь весь этот мрак пробилось то самое сияние. Любовью зовется. Тэхён действительно будто светится изнутри, а идет все от сердца. Хочется укрыть это сердце в ладонях и спрятать от всего мира. — Не надо, — просит, стоит пальцам коснуться повязки, — не снимай. — Почему? На этот вопрос Тэхён отвечает далеко не сразу — глубокой ночью, и то дня через два, когда вновь подрывается от кошмара и судорожно проверяет свою повязку. — Я никогда ее не сниму больше, — устало шепчет, и в том, как он прислоняется лбом к груди Чонгука, последний почему-то видит отчаяние. — Почему? — Потому что мне страшно. — Не видеть будущее? — Смотреть на тебя, — со вздохом задирает подбородок. Кажется, что смотрит, но это просто иллюзия, а на глазах все еще кандалы. Тэхён так обычно просто молча выпрашивает ласку, а Чонгук никогда в ней не отказывает: гладит его лоб кончиками пальцев, расправляя рассыпавшуюся челку. Грустно хмурится. — Почему? — Я умер, когда посмотрел на тебя, — внезапное откровение, — в том пророчестве. Я снял тогда повязку, лишился дара и… — Тэхён задыхается от собственных слов, — и мне страшно, что, если однажды я это сделаю, пророчество все-таки сбудется, — протягивает в своей темноте руки, на ощупь находя лицо Чонгука. Плавно ведет пальцами по его бровям, скулам, замирает на глазах. Всегда так делает. — Поэтому я не буду. Никогда не буду. Я не хочу, чтобы ты проживал все то, что я увидел тогда. А самое страшное то, что, увидев собственную смерть в пророчестве, Тэхён далеко не о себе подумал. Опять о Чонгуке, опять о его чувствах. И смерть его стала пугать вовсе не потому, что это буквально смерть, а лишь оттого, что он знает, что почувствует Чонгук, если Тэхён умрет. — Когда разбилась ваза, я хотел сорвать повязку, — этим он делится позже, спустя долгие десять минут молчания полного мыслей, к сожалению, совсем не радостных, — но так сильно испугался, что, если сделаю это, ты будешь страдать, что даже просто руку поднять не смог. Чонгук притягивает его к себе за шею, пряча лицо в макушке, прослеживает пальцами линию позвонков сквозь ночную рубаху. — Я чуть с ума не сошел, когда подумал, что из-за этого убить могли тебя, — новое откровение. У этого откровения дрожащий голос и пальцы, крепко цепляющиеся за плечи. Тэхён теперь всегда так держится — чтобы невозможно было отцепить, пока сам не захочет. Его не волнует собственная смерть, потому что это то, чего человеку избежать не дано, как бы сильно он ни старался. Мучительно понимать, что, возможно, в их самую первую встречу, Тэхён эту смерть даже ждал. Даже обрадовался. Чонгук всегда крепко жмурится, когда думает об этом, и дышит глубже. — Я почувствовал, как ты меня любишь, — говорит еще позже, еще через две, а может, и три ночи, пока плавно проминает пальцами кожу, будто пытаясь Чонгука запомнить. Чтобы узнавать его не только по голосу или звуку шагов, а и так тоже. По дыханию скоро научится еще — они сейчас его делят на двоих, — тогда. В том пророчестве. Это напугало. — Почему? — Ты не знаешь, каково это, — почти шепотом, — потому что не прожил это. А я прожил и знаю, что ты испытал бы. Это мучительно. Я не хочу, чтобы ты из-за меня так страдал. Не хочу, чтобы так любил. И дышит глубже. Кладет ладонь на шею, прислушивается к стуку сердца, ощущает его кожей. Чонгук чертит цепочку поцелуев от виска к щеке, и Тэхён чуть поворачивает голову, тоже целует. Он всегда так делает, когда мысли становятся особенно невыносимыми, когда разливаются во мраке тяжелой тишиной. В такие моменты Тэхён целует Чонгука даже отчаянно, с немой просьбой — почти криком. Чонгук не уверен в том, что понимает, чего именно Тэхён просит. Умирать он не хочет, потому что тогда страдать будет Чонгук, а еще больше не хочет, чтобы умирал Чонгук — замкнутый круг. Все еще не боится смерти, но до дрожи страшится своих же пророчеств. Еще больше боится только снимать повязку. А остальное — пустяки. — Я знал, что полюблю тебя, — тоже откровение, они у Тэхёна всегда созревают к ночи и вырываются неконтролируемым шепотом в поцелуи, чтобы Чонгук все-все сцеловал и забрал в ладони вместе с дрожью. — Я не чувствовал, но видел твоими глазами. Как будто светился. Когда ты сказал про свой дар- А дальше можно не договаривать. Дальше ладони скользят по ребрам, позже — по голой коже, собирая рубашку в складки, и Тэхён выгибается и теряется в простынях, а Чонгук теряется вслед за ним. Неумолимо сползает с глаз черная лента, сбиваются волосы на затылке, когда Чонгук целует разлет острых ключиц и почти вымученно шепчет: — Какой же ты красивый, — и крепко жмурится. Возможно, не имей он возможность видеть, ему было бы легче, потому что видеть Тэхёна каждый раз — тяжело и сладко, особенно когда так: на простынях, с обнаженной линией худых плеч, блеском влажных губ под лунными полосами света, следами поцелуев на коже и мягкой россыпи волос на белоснежной подушке. Тяжело не думать о том, каким был бы Тэхён, не будь у него этого проклятого дара. Свободным? Чонгуку хочется верить, что свободным. Хочется верить, что тогда не было бы окружающего его со всех сторон мрака, не было бы черной повязки на глазах — как самые тяжелые оковы. Чонгук ее поправляет, а Тэхён дергается. Боится, что снимет. — Даже если ты ее всю жизнь носить будешь, — с тяжелым вздохом, — я буду рядом. Стану твоими глазами. Сердцем, крыльями, всем, чем захочешь, только попроси — позже впечатывается поцелуями в росчерк ребер, как по нотам, и у Тэхёна дрожат вцепившиеся в простыню пальцы и блестят не впитавшиеся в повязку слезы на щеках. В ту ночь он наконец перестает видеть кошмары. Чонгук любит шутить, что надо было просто поменять позу для сна, а Тэхён ничего никогда на это не отвечает, но кошмары действительно его больше не мучают, только сам Чонгук мучает. Но это лишь по утрам, когда Тэхён пытается вслепую распутаться ногами или вытащить руку из-под Чонгука, а последний лежит и рассматривает его лицо в нескольких миллиметрах, даже не думая дать понять, что давно уже проснулся. В постели Тэхён всегда становится в тысячу раз мягче и сговорчивее, так что выпускать его оттуда совсем не хочется. Но выпускать все же приходится, потому что, увы, как бы того ни хотелось, мир не стоит на месте, и оттого и приходится распутываться ногами и собирать себя заново с простыней. В последние деньки мая Тэхён перестает часами прислушиваться к шорохам весны и расслабленно улыбается с утра пораньше на мягкий поцелуй в кончик носа. — Ты сегодня уходишь? — С самого неприятного утро начинаешь, да? — Чонгук недовольно морщится, притираясь щекой к подушке. Потом еще ворчит, бухтит, стонет, но ничего из этого не уговаривает Тэхёна полежать подольше, и тот из постели все же выпутывается. Находит себе рубашку, накидывает на плечи. Чонгук целует эти плечи по ночам, а по утрам Тэхён его всегда чуть ли не отпинывает, но это лишь потому, что тогда все чревато снова закончиться простынями и подушками. Вода в бочке холодная, желудок неприятно сворачивается от голода, и, когда Чонгук, свежий, умытый и продрогший, заползает на кухню, Тэхён уже пожевывает творог. — Куда ты дел сахар? — еще и нападает сразу же. — Закончился вчера. Сегодня куплю. Эта новость Тэхёна явно не радует, и свой творог он жует с еще меньшей охотой. Ну конечно, пристрастился к хорошему, а раньше ведь годами на утро ел эту кислятину. Чонгук вообще прекрасно понимает его чувства, когда с таким же неудовольствием жует эту же кислятину. Погода радует ярким солнцем и чистым небом, но последнее Тэхён не видит, лишь чувствует кожей, когда выходит на улицу за Чонгуком, чтобы проводить. В том, что он и в самом деле Чонгука провожает, признаться было сложно. Возможно, это было даже самое тяжелое из всех откровений Тэхёна, но зато ему однозначно стало легче после этого. Когда твои намерения знают, то можно уже их не скрывать, оттого Тэхён и не скрывает — прислоняется плечом к косяку двери, чуть поворачивает голову — снова прислушивается к тому, как Чонгук копошится в сумке, проверяя, точно ли он все взял. — Не стой на улице, — между делом, — опять босой. Я ж не навсегда ухожу. — Мне не холодно. Да дело даже не в том, что холодно. Грязно вообще-то, а полы в доме так-то моет не Тэхён, но Чонгук не говорит об этом, только качает головой и улыбается. Ладно, пусть стоит сколько хочет. Тем более что ему нравится: он вон даже лицо под лучи солнца вытягивает. Греется. — Все. Я пошел. Обычно после этого ни черта Чонгук не уходит, потому что как бы умиротворен и спокоен ни был Тэхён, есть вещи, которых, возможно, он не перестанет бояться никогда. Например, отпускать все самое дорогое дальше, чем на пару метров от себя, оттого и Тэхён протягивает руки, жмется с поцелуем к губам, шепотом просит не переусердствовать и еще тише просит не задерживаться до ночи. Потому что, да, теперь Тэхёну в его темноте страшно. Чонгук и не собирался. — Не буду, — обещает. Оставляет поцелуй на чуть поджатых губах, заправляет волосы за уши. — Мне идти пять минут, а ты меня как на войну провожаешь. Тэхён на это не отвечает. Только чуть ниже опускает голову, трется лбом о плечо Чонгука, тяжело вздыхает. Только тогда отпускает. А идти-то ведь и правда недалеко. Рукой подать. Чонгук даже хмыкает с мысли, что будь тогда, почти год назад, сил побольше, он не стал бы останавливаться у домика Тэхёна, а пошел бы дальше. Точно дошел бы до поселения и точно нашел бы там ночлег. Люди там добрые, и к Тэхёну добрые, и сами по себе. Ёнхи радостно встречает его на крыльце, видимо, заметив еще через окно. Всплескивает руками. — А что такой худой? Если честно, она говорит это каждый раз… — Стройный, — терпеливо поправляет. Но для Ёнхи, конечно же, одни кожа да кости. Чонгук смеется, отмахиваясь от предложения поесть, буднично интересуется не нужно ли с чем помочь, и все заканчивается тем, что он обливается потом, пока рубит дрова. — А я вам еды собрала, — о боже… только не это, — Тэхёну скажешь, что купил. Я на крылечке оставлю, как с делами закончишь, зайдешь заберешь. — Не стоило. — Это тебя Тэхён таким ужасам учит? — строгое. — Не слушай его, он просто вредный. Нет, он просто знает и видит в миллионах пророчеств, что дал, дает и еще успеет дать, каким трудом это все достается. И не любит получать это просто даром. Чонгук его в этом понимает. Но спорить с Ёнхи даже хуже, чем спорить с Тэхёном, и Чонгук только с улыбкой думает, что, возможно, эту черту он все-таки перенял в тот период, когда они жили вместе. Еще, пока раскладывает дрова в поленнице, думает о том, что не придется ходить за продуктами, а это значит, что вернется он домой еще раньше. Это не может не радовать. Еще и жарко, вот вообще желания по такой духоте таскаться нет, но деньги сами себя не заработают, оттого Чонгук все же проходится по поселению: таскает ведра с водой с колодца, помогает поймать сбежавшую овцу и снова колет дрова. К трем часам дня колоть дрова он уже практически ненавидит, оттого и на топор глядит с нескрываемым презрением. Он так же презрительно отсвечивает ему на солнце в ответ, а потом Чонгук забирает свою скромную плату и чуть не забывает про продукты от Ёнхи. До ее дома идти всего-то пару минут, и Чонгук лениво переставляет ноги, мечтая окунуться в чан с водой и просто смыть с себя весь пот, а потом взгляд цепляется за знакомый дом и белую ширму у входа. Дом знакомый, потому что ставни у него вечно закрыты, над домом целое облако скорби, а хозяина Чонгук даже никогда не видел. Может, старик какой? Умер же кто-то. От этой белой ширмы неприятно сжимается сердце, и пусть гроба и не видно, но от мысли, что он там есть, становится неприятно и неспокойно. Ноги теперь переставляются быстрее, а Ёнхи приоткрывает дверь, выглядывая на крыльцо, когда Чонгук уже подхватывает сумки. — Я там масло положила. И мясо. Тэхёну сладкое нравится, так что там еще сахара немного, но если надо больше, ты скажи, в следующий побольше дам, — боже… эта женщина, — молоко выпейте сразу, а то скиснет. И ягоды быстрее ешьте, пока свежие. Чонгук прикрывает глаза, качая головой. — Спасибо, — от всего сердца. — Да не за что. Мне на радость, и вы не голодаете. Да они скорее объедаются, чем голодают. Чонгук хмыкает, спускаясь с крыльца. Взгляд снова цепляется за наглухо запертый дом и белеющую ширму вдали. — А там что? — кивает головой. — Умер кто? Ёнхи грустно вздыхает. — Дочка у Джунёна умерла. С болезнью долго боролась, да шансов практически не было, — досадно качает головой. — Три дня назад скончалась. Сегодня хоронят. Ты Джунёна не знаешь, он, как его Суа заболела, совсем угрюмый стал, из дома почти не выходил, только строго по делу. Хороший мужик был, а теперь такое горе, — и снова вздыхает. Чонгук сглатывает ком в горле, снова переводя взгляд на темнеющий вдали дом. — Пророчества на то и пророчества, что изменить предначертанное нельзя. Оно сбудется, что бы ты ни делал. По коже идет мороз. Вот уж об этом Чонгук точно Тэхёну рассказывать не будет. Незачем ему знать. Еще и перепугается снова, не дай бог опять кошмары видеть начнет. Нет-нет, меньше знаешь — крепче спишь. В случае Тэхёна в прямом смысле. Он, когда Чонгук дотаскивает себя до дома, обнаруживается в коридоре. Услышал, как дверь открывается, вот и выполз навстречу, проводя пальцами по стене, ведет теперь ухом, прислушивается. — Устал? — интересуется. — Не то слово. Тащит сумки на кухню, едва кряхтя, а Тэхён медленно шагает за ним, кажется, еще больше прислушиваясь. — Много купил, — задумчиво водит пальцем по кончику носа — новая привычка, и Чонгук, если честно, каждый раз с нее на части рассыпается. — Откуда денег столько? — еще недолго молчит. — Ёнхи, — догадывается. Мрачнеет. Чонгук смеется, когда ставит сумки на стол. Тэхён тут же ступает ближе, принимаясь вытаскивать продукты и ощупывать их. — Она слезно просила тебе не говорить, — со смешком. Чонгуку в ответ на это недовольно дергают головой, будто пытаются всеми силами сделать так, чтобы слова до слуха не долетели. — Это масло. Масло откладывается в сторону. — Курица. Можно, кстати, запечь сегодня. Молоко, — Тэхён не успевает понюхать, — надо сегодня выпить. Там еще ягоды свежие есть. Хочешь клубнику с молоком? Это сахар, не рассыпь. — Что-то тяжелое, — Тэхён не решается поднимать, только водит руками по банке, но, увы, так ее содержимое узнать не может. Чонгук отрывает плечо от косяка двери, шагая ближе. Присматривается. — Варенье. — Какой ужас, — у Тэхёна как будто даже волосы на затылке встают, — и денег она брать не стала? — Глупый вопрос. — Действительно. Это Тэхён говорит угрюмо, пока тянет ладонь к сумке, и Чонгук видит, что следующим на очереди хлеб. Озвучить не успевает. В дверь стучат. Тэхён замирает. Всегда так делает, когда кто-то посторонний хочет попасть в их дом, но проблема в том, что он все еще пророк, к которому ежедневно ходят люди со всех ближайших поселений, и Чонгук не особо переживает, когда идет к двери. Тэхён плетется за ним гораздо более настороженно. За дверью незнакомая девушка, и она с явным сомнением оглядывает Чонгука долгие секунд тридцать, а потом замечает Тэхёна за его спиной и светлеет всем своим видом. Ну да, Тэхён на пророка явно больше похож. — Здравствуйте. — Это к тебе, — Чонгук чуть отходит в сторону, кладет ладонь на поясницу, мол, не переживай. Теперь Тэхён хотя бы немного расслабляется. — Вы за пророчеством? — уточняет. Девушка кивает ему в ответ, и Чонгук сдерживает порыв закатить глаза, когда снова поясняет: — Да, за пророчеством. Теперь, она свою ошибку осознает, отчего немного сконфуженно кланяется, потом осознает, что этого Тэхён тоже не видит, зато прекрасно видит скептично наблюдающий за всем этим Чонгук, и скомкано извиняется. — Все в порядке, — Тэхён — сама безмятежность. — Проходите. А дальше все по давно проторенной дорожке: Тэхён скрывается за дверьми с недавних пор их комнаты, чтобы дать очередное пророчество. Минут через десять максимум закончит. Чонгук разбирает продукты. Хлеб, овощи, соль даже, боже, рис. Риса у них вообще на три года вперед хватит. Кимчи. А кимчи — на десять. И вот куда это все девать, их же не орава тут живет, а всего два человека? Продукты раскладываются по местам, нерасторопно нарезается клубника, заливается молоком. Чонгук размешивает сахар как раз в тот момент, когда Тэхён со своими великими пророческими делами заканчивает и открывает дверь в комнату. Девушка, судя по звукам, рассыпается в благодарностях, Тэхён явно неохотно отвечает ей что-то, а потом хлопает дверь, и Чонгук ни черта не слышит, но точно знает, что через пару мгновений его пророка можно будет наблюдать на кухне. Так все, собственно, и происходит. — На, — ставит тарелку на стол, — я клубнику с молоком сделал. Тэхён молча садится, подпирает щеку ладонью. Чонгук усаживается напротив, придвигая к себе свою порцию. — Что такое? — Да ничего, — расслабленное, — все нормально. — Что за повод? — К ней сватаются. — И как? — На свадьбе она была очень счастливой. — Ну и слава богу. Всегда хорошо, когда приходят за будущим не страшным, а еще лучше, когда оно счастливое, потому что видеть Тэхёна посеревшим и грустным после иных предсказаний — невыносимо. В такие моменты Чонгук едва сдерживает свое желание стянуть эту повязку силой и заставить его перестать себя мучить. — Еще сегодня кто-нибудь приходил? Тэхён согласно мычит, помешивая ложкой молоко. — Немного, — поясняет, — тоже девушка. Хотела узнать будущее ее ребенка и расстроилась, что так я не умею, — хмыкает, — в следующий раз, наверное, с ним придет. — А еще кто? — Мужчина завтра в город едет. Хотел узнать, будет ли дорога безопасной. — И как? — Все нормально. А люди ходят узнать будущее по всяким мелочам. Чонгук всегда этому искренне поражается: зачем? Зачем бежать по каждому поводу к пророку, разве от этого не теряется весь смысл проживаемой тобой жизни? Конечно, знать будущее хочется, но, когда это превращается в постоянные попытки подсмотреть по всяким мелочам, скорее развивается паранойя. Вот такие, наверное, потом вешаются от нервозности. Главное, что Тэхёна такое не ждет. Чонгук ему просто не даст. Можно быть счастливым и не зная своего будущего. А можно знать все наперед и быть ужасно несчастным. Даром что Тэхён может посмотреть чье угодно будущее, кроме своего. Да и, зная его, он бы все равно не стал, даже если бы мог. Тэхёну тоже все это претит, сколько бы он ни кричал о том, что все судьбоносно и неизбежно. Сейчас, кажется, даже сам перестает в это верить, обращает внимание на другое. На то, что вокруг, перестает циклиться на будущем. Ведь даже если оно предопределено, это не значит, что твоя жизнь будет несчастной. Чонгуку просто хочется, чтобы он наслаждался тем, что имеет, вне зависимости от того, предопределено ли это свыше или нет. Хотя, если честно, слабо верится, что предопределено. Кто вот заставляет его сейчас сидеть на диване в тихом ожидании, пока Чонгук выберет им книгу на почитать? Бог? Ему что, делать нечего? — Там кто-то пришел. И правда. Хлопает входная дверь. Чонгук недоуменно оборачивается. — Это к тебе, — мрачнеет. В дверях тот самый мужчина, Джунён, вспоминает имя, что одним своим присутствием вечно вводил Тэхёна в самое близкое к апатии состояние. И его жаль, действительно жаль, Чонгук даже близко не представляет, каково это — потерять собственного ребенка, но от мысли, что этот человек пришел Тэхёну обо всем рассказать, на душе скребут кошки. Не стоит Тэхёну об этом знать. Может, можно как-то его… отговорить? Чонгук отставляет книгу. Тэхён медленно сползает с дивана, ощупывая его руками. — Вы за пророчеством? — интересуется еще. — Твои пророчества мне больше не нужны, — с тяжелым хмыком. Его скорбь сейчас пропитывает стены дома, и Чонгук только хмурится больше, думая о том, что из этого дома скорбь вообще никак не вымести. Не Тэхёна — так чужая пристанет. Хмык Джунёна неприятно отзывается в душе. Тяжело. Тревожно. Чонгук хмурится еще сильнее, когда Джунён немного пошатывается. Пьян — догадывается. Что ж, его можно понять. — Тогда?.. — Тэхён его узнает, это Чонгук тоже понимает. Понимает по понурившимся плечам, понимает, что теперь от него ничего не скрыть. Что и так все понял, по одному лишь голосу догадался. И голос этот напряженный, злой, его низкие ноты забиваются в душу и поднимают неприятную тревогу, почти панику. Чонгук даже не может объяснить, что конкретно ему не нравится, но все равно делает пару шагов к Тэхёну, закрывая его. Взгляд Джунёна острый, расплывшийся и тоже неприятный, за его спиной расползается чернильная ненависть, острыми когтями тянется к Тэхёну, а Джунён повинуется ей, когда делает шаг ближе. — Отойди. Это к нему обращаются, и Чонгук недоуменно вскидывает брови. С чего он должен? — Чонгук, ты чего? — Тэхён, кажется, напрягается. Водит пальцами в воздухе, находит локоть Чонгука, чуть тянет на себя. — Что вам нужно? — а тот вообще-то напрягается. Опасно косится на протянувшиеся к ним острые лапы. Они не ранят, но все равно говорят слишком много. — Отойди, — Джунён шагает ближе. Еще ближе, а потом Чонгук отталкивает Тэхёна в сторону, перехватывая замахнувшуюся на него руку. С ножом. Снова. — Тоже сдохнуть захотел?! — Джунён ревет от злости. Напирает всем телом, крупным, невозможно крупным, вдавливает в шкаф, и Чонгук от души прикладывается о него затылком, изо всех сил сдерживая стиснувшую нож руку. — Тэхён, — к горлу подступает паника, — я тебя очень прошу, — осторожно подбирает слова, — просто уйди сейчас, ладно? Куда-нибудь подальше. Снимай повязку и беги. Потому что вслепую не доберется. А Чонгук ему уже точно не поможет. — Чонгук? — тот дезориентировано оглядывается. — Что… происходит? Чонгук! Следить за ним просто чисто физически не получается, и Чонгук больно жмурится, когда его отрывают от шкафа, чтобы снова вдавить со всей силы. Стеклянные створки разбиваются за спиной. Голова кружится. — Какого черта ты вообще вмешиваешься?! Жить надоело?! Чонгук пинается, пытаясь отодвинуть от себя это огромное пьяное тело. — Что тебе сделал Тэхён? — это почти даже несчастно. С хрипом от сдавившей горло руки. В глазах мутнеет. — Что он мне сделал?! Ты еще спрашиваешь?! — Чонгук! Земля уходит из-под ног, и Чонгук едва успевает выставить ладони, когда валится на пол. Джунён сжимает руки в кулаки, судорожно и глубоко вдыхая и выдыхая воздух. Пошатывается. Сколько он вообще выпил? — У меня дочь умерла, — Чонгук сглатывает. Прикладывает ладонь к кровоточащему затылку, досадно морщится, — и все эти его бесполезные предсказания сбылись. В чем смысл этих его предсказаний, если она все равно умерла?! Я ничего изменить не смог! — Уйди, пожалуйста, Чонгук, — на грани истерики. Это Тэхёну надо уходить, а тот все сидит на диване, сжимается. — При чем тут вообще Тэхён? — на выдохе. — Что ты несешь? — усталое. — Какое ты право имеешь злиться на него вообще? — Так ты еще его и защищаешь? Этого шарлатана?! Заодно, наверное, да?! — Какого еще к черту шарлатана… Бесполезно, наверное, разговаривать с пьяным человеком. С пьяным человеком, у которого ужасное горе, но Чонгук не собирается сейчас рассыпаться в сочувствиях, лишь встает на ноги, тихо стонет от боли и успевает только поднять голову. И попрощаться со своей жизнью. Ноги делают два шага назад скорее рефлекторно. Человек же всегда пытается спасти свою жизнь, это даже неосознанно получается. Заложенный во всех инстинкт. Он, наверное, только в Тэхёне и отсутствует. — Нет! Тэхёна Чонгук подхватывает уже бездумно. Тоже рефлекторно. И на пол оседает бездумно, только смотрит широко распахнутыми глазами на его затылок. Волосы чуть примялись. Они обычно очень мягкие на ощупь, как на самом деле мягкий и весь Тэхён, всем своим характером, особенно к Чонгуку мягкий, сколько бы ни пытался показывать обратное. Черного узелка на этом затылке нет. — Нет-нет-нет, — взгляд панически мечется к пошатнувшемуся назад Джунёну. Ножа в его руках тоже нет. — Тэхён, — а тот даже ничего не говорит, только дышит тяжело и рвано, с болью, и смотрит. Глядит широко распахнутыми глазами, стоит развернуть его к себе лицом за плечи, сильно кусает губу. От боли кусает. У Чонгука кружится голова. — Нет, — панически. Скорее даже неверяще. У него глаза красивые — это мысль как жужжащая муха над головой. Чонгук пытается от нее отмахнуться, а взгляд все равно магнитится к разводам карамельной радужки, к черной точке родинки в межресничье на нижнем веке, к застывшей пелене слез. У Чонгука такие же стекают по щекам. Он себя в это мгновение вообще не чувствует. Тэхён говорил, что это было невероятно больно и мучительно, и что он бы не хотел, чтобы Чонгук действительно все это испытывал, но проблема в том, что это не мучительно. Чонгук даже не уверен в том, что смог бы описать это ощущение. Будто весь мир оставил его позади в одночасье. Пусто это ощущается, белый шум, только сердце болит, ужасно болит, как будто нож в нем, а не в груди Тэхёна. Чонгук спускается к нему взглядом и тянется руками. Останавливает себя в последнее мгновение. Как же много крови. — Надо к лекарю, — себе это говорит. Пытается встать и только стонет от боли, тут же рухнув обратно. Затылок пульсирует. По шее стекает теплая кровь, а Джунён пошатывается еще больше, когда шепчет: — Что же я наделал?.. — Тэхён, не закрывай глаза, слышишь? — истеричное. — Все будет хорошо, только не закрывай глаза. Мы сейчас, я сейчас- — Все хорошо, — и говорит это так, будто ему действительно хорошо. — Я не хотел… — на эти слова Чонгук агрессивно вскидывает голову. Не хотел?! — Тогда какого черта ты стоишь?! — с рыданием. — Приведи сюда кого-нибудь, — содрогается. — Пожалуйста, — и сам заливается слезами, — пожалуйста-пожалуйста, Тэхён, не умирай. Джунён шатающимся шагом ступает ближе. Еще ближе, а потом склоняется над Чонгуком, агрессивно прижимающим Тэхёна к своей груди в защищающем жесте, и замолкает. Хмуро замолкает, тоскливо почему-то. — Я приведу, — звучит как обещание, — только нож не вынимай. В этот момент Чонгук его уже совсем не слушает. Жмется своим лбом ко лбу Тэхёна, пытаясь дышать, но получается только захлебываться в рыданиях, вздрагивает на хлопок двери. Тэхён тоже раньше всегда на такие вздрагивал, а сейчас никак не реагирует, только слабо поднимает ладонь. Чонгук и на нее вздрагивает, стоит ей мягко упасть на макушку, пропустить пряди через пальцы. — Все хорошо. Не плачь. Успокаивает еще. Мягко совсем говорит, тихо, почти неслышно. Чонгук едва различает его голос за всхлипами и собственным стуком сердца в груди. — Чонгук, пожалуйста, не плачь, — теперь говорит грустно. — Посмотри на меня. Его лицо расплывается от слез перед глазами, Чонгук чуть мотает головой, и тело ведет в сторону. В висках пульсирует от боли. А он даже помочь Тэхёну никак не может. Совсем ничего сделать не может, только смотреть, как он медленно истекает кровью, и молиться, чтобы лекарь подоспел вовремя. А если Джунён соврал? Чонгук снова пытается встать. Тэхён стонет от боли, крепко жмурясь. Хватается пальцами за плечи Чонгука. — Ну куда ты со своей раной на затылке пойдешь? — спрашивает вымученно. — Пожалуйста, сиди на месте. Все хорошо. Ты ничего не изменишь. — Ненавижу, когда ты так говоришь. — От судьбы не убежишь, — с грустной улыбкой. У него дрожат ресницы, когда взгляд поднимается выше по груди, к лицу, когда попадает в плен зрачков, как Чонгук всегда мечтал. Всегда мечтал, чтобы Тэхён на него действительно посмотрел, а теперь хочется, чтобы нет. Чтобы натянул свою глупую повязку, чтобы водил пальцами по стенам, чтобы протягивал руки, пытаясь найти на ощупь, а не как сейчас, когда ладонь ложится на щеку, и Тэхён прослеживает этот жест. — Но мне нравилось думать, что я все-таки ошибаюсь, — чуть трется виском о плечо Чонгука. — Ты ошибаешься, — упрямое, — ты не умрешь, слышишь? Тебе помогут. Ты только, — крепко жмурится, шумно втягивая воздух носом, — смотри. Не закрывай глаза. Смотри на меня, Тэхён, — прижимает его ладонь крепче к своей щеке. — Ты больше не один, ясно? И ты не умрешь, слышишь? Не смей умирать. Не смей. Не оставляй меня, пожалуйста, — всхлипывает. — Ты красивый, — а он и держит. Глаза широко распахнутыми держит, почти даже не моргает. Будто насмотреться пытается. Чонгуку невыносимо думать о том, что Тэхён действительно так прощается. — Невероятный, — говорит с восхищением. Даже с каким-то неверящим восхищением. — Я думал, что через пророчества видел все самое прекрасное, что есть в мире, — грустно смеется, — солнце, дождь, снег, горы, реки, — бездумно перечисляет, — но не видел тебя. Мне так жаль, — жмурится. — Прости, что не сделал это раньше. Чонгук ловит его слезы пальцами и наклоняется, чтобы оставить поцелуй на распахнутых губах. — Не закрывай глаза, — просит, — пожалуйста, Тэ, потерпи совсем чуть-чуть. — Прости. — Тэхён, — тот прижимается лбом к плечу, болезненно выдыхая, крепче стискивает пальцами рубаху на груди Чонгука. — Тэхён посмотри на меня. Все будет, хорошо, слышишь? Верь мне, — голос срывается, — даже не думай о смерти. Ты будешь жить. Будешь-будешь-будешь. Судьба смеется с крыши дома и сходит на землю ливнем. Последним весенним ливнем, а Тэхён совсем больше не отвечает. Тяжело дышит, сомкнув веки, не отзывается. Больше не отзывается. Совсем. Чонгук теряет сознание у входной двери. Надежда умирает последней.

***

Так существует ли все-таки судьба? Чонгук дрожит, замерев перед белой ширмой. Белой. Белый — цвет чистоты, света, мира, но никак не смерти. Отчего она белая? У Тэхёна в жизни ничего белого не было, даже повязка на глазах — и та черная. Его всю жизнь окутывал вечный мрак, а будущее его сулило только мучения, страдания, в которые Тэхён самолично закапывал себя поглубже. Это ли его судьба? Разве не он сам выбрал этот путь, отрезал себе возможность жить счастливо в настоящем и коротал дни в ожидании своего неизбежного будущего? Ему суждено было сделать такой выбор? То есть его действия тоже продиктованы чьей-то волей свыше? За что тогда с ним так жестоки? Чонгук глушит рыдание ладонями. Ноги дрожат, почти не слушаются, больно пульсирует затылок, а перед глазами белая ширма. Белый-белый-белый, его так много вокруг, а у Тэхёна в жизни ничего же белого не было, разве что только рубашки. Такая на нем и сейчас есть, но гроб прикрыт тканью, тоже белой — не разглядишь. И ладони дрожат, когда тянутся к белой накидке, когда стягивают с посеревшего лица, когда он весь, вытянувшийся, в гробу. Мир в это мгновение пошатывается. Крик дерет глотку. Слезы душат. В висках стучит пульс. — Тэхён! Пожалуйста, кто угодно, но только не он. За что? Почему? Если судьба существует, то почему она к нему так беспощадна? — Тэхён! Перед глазами картинка совсем мутная: одни вспышки, белые пятна, плошка риса с воткнутыми палочками, цветы, цветы-цветы-цветы, их так много, что утонуть можно, а Тэхён один. Снова один. Чонгук падает на колени, скребя пальцами землю. — Нет, пожалуйста… — Пожалуйста, Тэхён, не оставляй меня. — Не умирай. — Тэхён! — Тэхён! Глаза широко распахиваются, тело подлетает на кровати, и затылок от этого отзывается острой вспышкой боли. Дыхание загнанное, тяжелое, горло хрипит, а вокруг никого. Пустая комната, колыхающиеся шторы, знакомый ряд книг на полках, разбитые створки шкафа. Осколков на полу нет. Один из этих осколков больно пульсирует в сердце, и Чонгук пытается вытащить его, скребя пальцами по груди. Пытается спустить ноги с дивана, а мир снова идет ходуном, и ладони теперь хватаются за голову. Нащупывают шершавую повязку. В дверях охает Ёнхи. — Чонгук, не вставай! — она едва не роняет свой таз с водой, бросаясь к дивану, но уже поздно. Чонгук уже стоит, уже морщится от света, уже панически оглядывается. Сон. Это был просто сон. Кошмар скорее. Где Тэхён? Что с Тэхёном? Он?.. — Тэхён, — на выдохе, — где он? Что с ним? — Ляг на место, — Ёнхи хмурится, подталкивая в плечи, — лекарь запретил тебе вставать, у тебя травма головы. — Что с ним? — упрямое. — Чонгук, — ей, возможно, тоже не хочется бороться, но она все равно пытается, — сначала вернись на место. — Что с Тэхёном? Они сталкиваются взглядами. У Чонгука, вероятно, красный, испуганный, воспаленный от пролитых во сне слез, а у нее — усталый. Ей, возможно, пришлось провести у его постели не одну ночь. Сколько вообще времени прошло? Чонгук оседает на диван. Есть что-то во взгляде Ёнхи такое, что заставляет даже не повиноваться, а от чего подгибает ноги. От страха подгибает. Будто Чонгуку нужно обязательно лечь, прежде чем спрашивать о Тэхёне. Иначе просто рухнет обратно. — Он жив? — испуганным шепотом. — Жив, — согласное. — Где он? — У себя в комнате. В себя не приходил. — Что с ним? Сколько прошло времени? Что говорит лекарь? — вопросов тьма, а усталый вид Ёнхи наталкивает на мысли совсем безрадостные. Чонгук боится их задавать, но не может не. — Вторые сутки сегодня пошли, как вы оба без сознания, — она смачивает тряпку в тазе с водой, протирает Чонгуку лицо от испарины. Тот морщится от ледяного прикосновения и впивается в нее напряженным взглядом. — Лекарь говорит, что если он придет в себя, то выкарабкается. Все от Тэхёна зависит. Все от Тэхёна зависит. Смешная фраза. Тэхёну нельзя давать что-то решать, он только на судьбу и полагается. Чонгук в это мгновение едва не рябит от ужаса. Все от Тэхёна зависит, да? А можно хоть что-то будет зависеть от Чонгука? Можно он просто приткнется ему под бок и этим затянет все раны, чтобы Тэхён обязательно открыл глаза и уже теперь не закрывал их? Повязкой особенно — она лежит на подоконнике, чистая, выстиранная. Конечно, Ёнхи-то не знает, что у Тэхёна его дара больше нет. — Я пойду к нему, — хрипло. — Лежи ты, — Ёнхи недовольно ворчит, — все, что от тебя сейчас требуется, это восстанавливать силы. Я не смогу быть с вами тут постоянно, поэтому выздоравливай, чтобы потом смог о Тэхёне заботиться сам, — замолкает, угрюмо склонившись над Чонгуком. Разглядывает, грустно щуря глаза. У нее пара седых прядей выбилась из пучка, а вокруг рта глубокие борозды морщин. Она часто улыбается, а сейчас уголки губ опущены и плечи опущены. Она вся опущена, и Чонгук в то мгновение, когда она вновь подает голос, чувствует вину. Ей же тоже больно — Тэхён для нее как сын. — Все будет хорошо. А если не будет? Он так часто повторял эту фразу, что, кажется, даже смысл ее уже потерял. А если все-таки ни черта не будет? А если все и правда предопределено? Если Тэхёну просто суждено погибнуть вот так? Едва действительно открыв глаза, едва взглянув на этот мир по-настоящему. Если все-таки суждено? Ёнхи садится рядом, кладет ладонь на дернувшееся плечо, мягко оглаживает. — Расскажешь, что случилось? — А Джунён вам не рассказал? — горько. Он, видимо, лекаря все-таки привел, но у Чонгука все равно не возникает желания низко поклониться ему в ноги. — Он был пьян, прибежал с криками, что зарезал Тэхёна, звал лекаря. Его почти сразу под стражу взяли, — Ёнхи вздыхает. — Хочу узнать от тебя, что произошло. Расскажешь? И Чонгук рассказывает. Рассказывает, давясь слезами, как хорошо на самом деле начался тот день, как они проживали его, совсем не переживая, как разговаривали, целовались, как обычно он проходил. Обычные дни для них всегда на вес золота, но миру не нравится, когда все действительно проходит слишком обычно. Оглушает комнату всхлипами, когда вспоминает, как в комнату зашел Джунён. Взгляд его тогда Чонгук уловил сразу. Если бы он сразу понял, если бы сразу догадался… Так много этого «если бы». Только проблема в том, что все эти «если бы» были упущены, а Чонгук на самом деле для Тэхёна совсем ничего не смог сделать. Это Тэхён его спас, а Чонгук едва до двери дошел, даже на помощь не смог позвать. И как ему теперь в глаза Тэхёну смотреть? — Ты ошибаешься, — Ёнхи говорит мягко, — в том, что не сделал ничего. Сам факт того, что Тэхён ради тебя повязку с глаз снял, говорит о том, как много ты для него сделал. — Лучше бы не снимал, — горькое. Лучше бы нож вошел в Чонгука. Тогда, может, шансов у них было бы больше, тогда, может, все зависело бы от Чонгука, а Тэхён не лежал бы на кровати, и песочные часы не отсчитывали по песчинке его отведенное время. — Чонгук, — спокойное, — в мире не так часто рождаются люди с даром. Ты даже не представляешь, какое он для него имел значение. Мечтал озолотить семью, помогать людям менять их судьбы, а потом… А потом случается жизнь. Случается зависть, жажда денег, славы или роковое стечение обстоятельств. Так вся жизнь сложена: из решений и поступков разных людей. Эти поступки потому сталкиваются между собой, переплетаются их решения, образуя из этого для кого-то те самые непреодолимые обстоятельства. Один решил сегодня нажиться и взял нож, а второй просто проснулся. Один решил напиться и сел на коня, а второй — перейти дорогу. А бывает еще страшнее: когда во всем вмешивается природа. Может, она и есть тот злой рок, наледью оседающий на дорожке под ногами человека, чтобы он обязательно поскользнулся и покатился, задевая и утягивая за собой всех, кто, казалось бы, твердо стоит на ногах на этом невероятно хрупком льду? — Когда умерли его родители, — Ёнхи переводит задумчивый взгляд в окно, — он тоже хотел снять повязку, угрожал преступникам, что лишит себя дара, если они не оставят в покое его родителей. Это был несчастный случай, — поясняет, — случайное стечение обстоятельств. Хэин, мать Тэхёна, бросилась им наперерез, тоже напоролась на нож грудью в попытке забрать сына. Дальше все просто превратилось в бойню между отцом Тэхёна и этими безжалостными и жадными до денег людьми. Вот так в один день награда превращается в проклятие. — Тэхён потом этот свой дар наказанием для себя считал и себя винил. Не хотел снимать повязку, чтобы вечно мучиться за то, что погнался за возможностью видеть будущее и тем самым погубил дорогих себе людей. Сам отказался от своих глаз. Так что ты даже не представляешь, сколько на самом деле для него сделал, — переводит грустный взгляд на Чонгука. — Ты помог ему избавиться от самого главного бремени, что мучило его годами. Никому это не удавалось, а ты смог. Ради кого-то другого Тэхён бы повязку не снял. Наказание? Чонгук крепко жмурится, стискивая пальцами накинутое на ноги одеяло. — Какой же он… — Глупый? — заканчивает с улыбкой Ёнхи. — Возможно. А может такова его судьба. Сними он повязку с глаз раньше, встретились бы вы? Ее вопрос остается без ответа. Чонгук сидит целый день и целую ночь, бездумно прислушиваясь к звукам лета. Оно без них наступило, а уже вон как развернулось. Цикады совсем расшумелись, и в их стрекотании Чонгук улавливает что-то печальное, плачущее. У самого на глаза наворачиваются слезы. Проблема в том, что в споре о судьбе нет правых и неправых, потому что ответ известен, возможно, одному лишь Богу. Предопределено ли все? Кто знает. Может, каждый шаг, каждая мысль и решение, и даже то, что Чонгук сидит и размышляет об этом — заранее предопределено. Все в точности до секунды, и то, что Тэхён в эту судьбу так верит и покоряется ей — тоже судьба. И то, что он лежит теперь на кровати не в силах распахнуть веки — судьба. Все судьба, а не стечение обстоятельств, не следствие принятых людьми в той или иной момент времени решений. Чонгук не знает, но хочет верить в то, что даже если что-то там сверху предопределено, это предопределенное можно изменить. А может даже то, что он это предопределенное изменяет — тоже судьба. Тяжело. Поэтому Чонгук хочет верить в волю человека. В том, что обстоятельства бывают сильнее, непреодолимее, чем эта самая воля — нет сомнений. Но Чонгук, если нужно, приложит все имеющиеся у него силы, чтобы эти обстоятельства преодолеть. И если все-таки судьба существует, Чонгук все равно хотел прожить свою жизнь так, чтобы на ее закате быть уверенным в том, что управлял ей сам, даже если это будет глупый самообман. Хочется иметь хотя бы это мнимое ощущение власти, а не покоряться року и безропотно сносить его на своих плечах. На третьи сутки виски наконец перестают отдавать тупой болью, но рана на затылке все равно ноет, напоминая о страшном и необратимом. Джунён больше не заходит, и Чонгук в один момент досадно думает, что все эти непреодолимые обстоятельства и его жизнь разрушили. А тот ведь, может, и правда ничего такого не хотел, но оно и так случается, как когда захлестывают эмоции, отчаяние выходит из берегов, а тебе даже обвинить некого. Джунён нашел виноватого, но слишком поздно понял, что ошибался. Что виноватых тут нет. Только разве что судьба, но против нее разве попрешь? Тэхён вот считает, что не попрешь. Он бледный на белой простыне и подушках, такая же белая повязка плотно перетягивает грудь. А черная покоилась на подоконнике, пока Чонгук не взял ее в руки и снова не расплакался. Она почему-то казалась тяжелой. Действительно как кандалы. У Тэхёна слабое дыхание, а Чонгук не выдерживает и залезает к нему под бок, устало утыкаясь лбом в плечо, и лежит так часами, шепотом просит его все-таки побороться. — Молю тебя, — глубокой ночью, — открой глаза. Не умирай. — Пожалуйста, — ранним утром, — не оставляй меня. — Ты сильный, — сидя с тазом воды на коленях. Тэхён в этот момент дышит беспокойнее, и грудь его тяжело вздымается. Лоб покрыт холодной испариной и горит, — ты выкарабкаешься. Ты справишься. Слышишь меня? Не смей умирать. Ты еще столько всего в этом мире не посмотрел, — с плотно зажмуренными веками. Чонгук слоняется по дому как призрак, но чаще сидит у кровати и читает книги. Тоже вслух. Это напоминает те времена, когда Тэхён даже не всегда удостаивал его ответами и молча вслушивался в тихий размеренный голос Чонгука. Хочется убедить себя в том, что сейчас все так и есть. Что он просто занимается своим «ничем», но потом лоб снова горит, Тэхён мечется по кровати в горячке, лекарь печально качает головой, а Чонгук жмется к раскаленной коже губами и умоляет его очнуться. — Надежды нет, — говорит лекарь. А рана ведь затягивается, плотно зашитая. Срастается шрамом, но проблема в том, что Тэхёну другие раны надо затягивать. Но те под гнетом времени сами не зарастут, а если и зарастут, то шрамом уже не ровным под стежками ниток, а неровным и уродливым, который раскроется тут же при любом неосторожном движении. — Надежды нет, — говорит лекарь, а Чонгуку хочется на него заорать, что та вообще-то умирает последней и, пока Тэхён жив, надежда все-таки есть. Она дает о себе знать поздней ночью десятого дня, едва мир успел погрузиться в сон, только Чонгук ему противится, но последний вообще теперь почти не спит, только сидит каменным изваянием и продолжает верить. Ему, увы, ничего больше не остается. Тэхён беспокойно вертит головой на подушке, шумно выдыхая, и хочется подорваться с места, но Чонгук наоборот лишь замирает, даже дыханием замирает. Подрывается только на измученный, полный боли стон. — Чонгук? — тот спрашивает слабо, чуть шаря руками по простыне. — Чонгук? — испуганно. — Я здесь, — на выдохе. На облегченном выдохе, и колени проминают постель. Лицо Тэхёна бледное, а веки плотно зажмурены, почти белые губы тяжело хватают воздух в приступе паники, — я здесь, — перехватывает за запястья тут же потянувшиеся навстречу руки, мягко надавливая, — лежи. Тебе нельзя вставать. А хочется посильнее стиснуть, но это тоже нельзя. Сейчас вообще много чего нельзя. Пугать, например, Тэхёна своими внезапными приступами радости. Нужно позвать лекаря, нужно, чтобы он Тэхёна осмотрел. Чтобы выкусил уже со своей надеждой, которой нет, потому что вот Тэхён: лежит бледный, худой и измученный, но живой. Господи, живой. Слезы все-таки наворачиваются на глаза, стекают по щекам, а Чонгук переползает на кровать ближе, нависает сверху, разглядывая бледное лицо Тэхёна, его плотно сжатые веки, чуть дрожащие ресницы, черные-черные, будто углем обведенные. Красивый. И все равно ведь жмурится. Вот дурной. — Открой глаза, — с улыбкой. Тэхён прерывисто выдыхает, тут же еще больше жмурясь. — Нет, — шепчет. — Не бойся. Ты же уже это делал, — Чонгук протягивает руку, вымученно нежно гладит кончиками пальцев щеки, уговаривает. Тэхён ему все равно не поддается. — Все закончилось. Все живы. Открой глаза. В этом больше нет смысла, — на выдохе. Он трясется в то мгновение, когда протягивает руки, вслепую нащупывая плечи Чонгука и крепко цепляясь за них пальцами. Пытается притянуть к себе, а потом вздрагивает на легкий поцелуй в веко в одно, второе. Прерывисто выдыхает. — Даже если ты прав и все предопределено, — грустным шепотом, — давай жить так, будто совсем об этом не знаем. Ты сказал, что тебе понравилось так думать, — еще один поцелуй ложится в уголок губ, — так давай думать так дальше. Хватит цепляться за прошлое, прекрати уже себя наказывать, ты ни в чем не виноват. Посмотри на меня. Тэхён сглатывает. Его веки дрожат, он весь дрожит, когда медленно, будто на пробу, будто в следующее мгновение произойдет действительно что-то страшное, но глаза свои открывает. Тут же жмурится, как от яркого света, промаргивается. А потом широко распахивает. Красивые. Большие, они у Тэхёна большие, раскосые, невероятно притягательные. Взгляд такой чистый, ясный, будто даже невинный, и, возможно, он его так прятал, потому что знал, что иначе напускать на себя весь этот флер таинственности не получится. Чонгук пораженно выдыхает. Проводит подушечками больших пальцев по линии нижних ресниц, заглядывается. У Тэхёна они цвета жженого сахара, сладкого, светлые от застывших на радужке слез, и та самая родинка в межресничье темнеет в полумраке и действительно сводит с ума. Он Тэхёна как будто заново узнает. Как будто перед ним совсем другой человек: голый, с душой нараспашку. Как многое на самом деле может изменить один лишь взгляд. — Красивый, — восхищенно. А слезы у Тэхёна все же проливаются, стекают двумя горячими дорожками по вискам, пока он даже не моргает. Смотрит. Действительно смотрит, пораженно ощупывая лицо Чонгука кончиками пальцев. Будто пытается сопоставить свои ощущения с тем, что видит. Тоже, наверное, Чонгука заново узнает. Прячет родинку под губой под подушечкой большого пальца, удивленно моргая, снова поднимается взглядом к глазам, а руки опускаются ниже. Пальцы впиваются в воротник рубахи, тянут на себя, а у него ведь рана, ему вообще напрягаться нельзя, но Чонгук совсем не может ему отказать. Склоняется ближе, опираясь на согнутые руки, оставляет поцелуй на губах. Тэхён тянется вслед за вторым и шумно выдыхает, когда его не получает. Пытается перевернуться на бок, стоит только лечь рядом, и еще больше сопротивляется, когда его пытаются остановить ладонями с: — Не тревожь рану, лежи. Тэхёну, очевидно, на рану плевать, поэтому он все равно переворачивается. Перекидывает руку через бок, крепко стискивая пальцами рубаху на лопатках, прячет лицо в шее. И всхлипывает. Нет. Плачет. У Чонгука жжет радужку, но это вовсе не от слез. От дара опять, и по комнате не гуляет мрак, только сам Тэхён действительно будто светится изнутри, проливая слезы, и Чонгук даже не пытается успокоить. Пусть плачет. Это ощущается как прощание. Не с Чонгуком прощание, у них еще целая жизнь впереди — а с проклятием своим прощание. С дурацким даром видеть то, что никому не дано, что никому и не надо видеть, а Тэхён видел, всю жизнь мучился, но продолжал смотреть. И хочется верить, что он не дар свой оплакивает, вовсе нет. Хочется верить, что это просто облегчение. От того, что все закончилось, облегчение. Что Тэхён так просто отпускает. Свое страшное наказание отпускает, чтобы дальше жить и не бояться, что судьба постучится в его двери. А если и постучится, то встречать ее будет не страшно, потому что, ну, это же судьба. Что с ней делать, кроме как не покоряться ей? Чонгуку же покорился. Его волосы снова спутанные на затылке, и не ощущать черный узелок под ладонью — непередаваемое ощущение. Чонгук мягко улыбается, осторожно разглаживая пряди, пропускает сквозь пальцы, а Тэхён плачет. Долго плачет, ему есть по чему. — Все хорошо, — единственное, что говорит Чонгук. Потому что действительно хорошо. Потому что страшное позади, потому что Тэхён все-таки сильный и выкарабкался, а остальное — пустяки. Рана затянется — Чонгук теперь в этом уверен — останется шрам, чтобы не забывали. Чтобы ценили жизнь в моменте, чтобы не проживали ее в страхе перед неумолимым роком. Вот чего действительно не нужно бояться. Жизнь слишком короткая, непредсказуемая, чтобы проживать ее в страхе. Лучше бороться и проиграть, чем заведомо сдаться, даже если противник — сам Бог. Тэхён затихает только с первыми лучами солнца, совсем слабыми, едва дребезжащими на горизонте нежными персиковыми оттенками. По комнате ползут полосы света, и Чонгук жмурится окну, разглядывая колышущиеся занавески. Сползает ладонью на щеку, стирая большим пальцем остатки слез, чуть отстраняется. У Тэхёна глаза совсем посветлели, и правда жженый сахар с мелкими чуть более насыщенно-карими вкраплениями, линиями испещрившими радужку. Еще и совсем опухли от слез. Сейчас вот опять закроются, и не сможет ничего видеть. Чонгук улыбается от этой мысли. — Смотри, — кивает на окно, — рассвет. Очень красивый. — Да, — Тэхён тихо соглашается, — действительно красивый. Только вот не о рассвете говорит. Совсем не о нем, на рассвет он даже и не смотрит. Прикрывает глаза на мягкое прикосновение к щеке, выдыхает уже в поцелуй. Не первый, но ощущается все равно иначе. Неуловимо иначе, но как будто свободнее, без тени отчаяния за спиной. Его последние крупицы черной дымкой поднимаются к потолку и устремляются в него, как галочки птиц, что вечно стремятся на юг по зиме. — А от судьбы все-таки не убежишь, — это он устало шепчет уже позже, разделяя тяжелое дыхание на двоих. Чонгук хмыкает. — Держу пари, ты очнулся только для того, чтобы мне это сказать. Тэхён молчит. Отстраняется, удобнее устраиваясь на подушке, гуляет взглядом по лицу напротив. Кажется, любуется. — Я думал, что умер, — шепчет, — потому что не знал, что будет дальше, — кладет ладонь на горячую щеку, оглаживает. — Возможно, все дело в том, что я изначально неправильно растолковал будущее, — задумчиво, — либо ты действительно его изменил, — почти неслышно. — Не хочу знать ответ. — И не узнаешь. И это, наверное, хорошо. Будь у человека ответы на все волнующие его вопросы, было бы ему интересно жить? — Я понял, о чем ты говорил тогда, — и вроде светает, а Тэхёна снова тянет на откровения. Возможно, потому что дело было все-таки не в ночи, а в Чонгуке. Возможно, ему довериться все-таки не страшно. — Когда? — Когда сказал, что это был выбор моих родителей — спасти меня. Даже если они знали, что так встретят свою смерть, — Тэхён опускает взгляд, ведет пальцами по перевязанной груди. — Это действительно так, — тихо заключает. — Я ни о чем не думал, только хотел, чтобы жил ты. Замолкает. Перебирает пальцами повязку на ребрах по старой привычке. Прислушивается к ощущениям. Когда поднимает на Чонгука взгляд, тянет уголки губ в совсем слабой улыбке, а потом закрывает глаза. Все его самые страшные откровения все равно всегда звучат во тьме. А слушает всегда Чонгук. — У меня будто в тот момент весь мир сошелся в одном человеке. В тебе, — уточняет. — Глупо было бояться снимать повязку, — со вздохом, — потому что страшнее, оказывается, потерять тебя в погоне за собственным бичом, — еще тяжелее вздыхает. — Ты прав, — приоткрывает глаза, едва касаясь века кончиками пальцев, — я сам себя наказывал. Чонгук чуть давит на подбородок ладонью, молча призывая поднять взгляд. Он у Тэхёна тягуче задумчивый, немного печальный. И чего грустит? — Теперь не страшно? — Ужасно страшно, — признается. Глупо, наверное, будет просить его не бояться, да? Это же страхи, они у каждого человека есть, и с ними только если сталкиваться лицом к лицу. Другого не дано. — Это не пройдет, — Чонгук мягко улыбается, — но каждый раз, когда тебя будут одолевать страхи, я буду рядом, чтобы их развеять. Верь мне, — просит, — и смотри на меня. Ты больше не один. Возможно, именно этих слов Тэхён ждал всю жизнь. Оттого и выдыхает прерывисто, а потом дыхание и вовсе прерывает, прижимается губами, целует. Чонгук каждый раз мысленно умирает, когда Тэхён это делает сам. А сейчас наоборот — воскрешается. Поцелуи же все же не для умерщвления созданы. Поэтому они и не умирают — сплетаются ногами, руками, пальцы снова путаются в волосах, скользит дыхание по коже, а взгляд у Тэхёна из-под ресниц потемневший и мягкий. Нежный. — Я люблю тебя, — шепчет. — Мне не важно судьба ты моя, злой рок или случайный прохожий — я люблю тебя. И это, наверное, единственное, в чем я действительно уверен, — тяжело прислоняется лбом ко лбу Чонгука, пряча его щеки в своих ладонях. — Хочу уехать отсюда. — Моя мама, возможно, по мне очень соскучилась, — с улыбкой. И по Тэхёну тоже соскучилась. Она его, конечно, пока еще совсем не знает, но, Чонгук уверен, где-то в глубине души скучает. Просто пока не понимает этого. Но увидит и точно все-все поймет. Иначе быть не может. Она у Чонгука женщина проницательная. — Наверное, стоит ее навестить, — Тэхён тоже слабо улыбается. — Обязательно, — Чонгук смахивает ему пряди со лба и снова прижимается к нему губами, потому что тоже, конечно же, соскучился, он вообще всегда по Тэхёну скучает, — но сначала мы вылечим твою рану. — Вылечим. — А потом хоть на край света. — На край света, — глухо повторяет. Быть может именно там, на самом краю судьба их все-таки не достанет. А если и достанет, то они — Тэхён прячет взгляд за ресницами крепко прижимаясь щекой к груди, сердце слушает, Чонгука сердце — будут сражаться. Ведь все-таки лучше изо всех сил бороться и проиграть, чем заведомо сдаться. Даже если противник — сам Бог.