Почему так жесток снег?..

Сон никак не укутывал ее сознание, и Алла мучилась в попытках отключить мысли. Филипп, заметив, что она как-то меняется в лице, выражая боль и неприязнь, сел ближе к женщине. Приобняв, уложил ее на свою грудь, придерживая за талию, чтобы она не упала, засыпая. Почувствовав его тепло и заботу, она прошептала «спасибо» и, обвив его торс рукой, расслабилась. В царстве Морфея ее встретила тьма. Грезы мало отличались от реальности - красок почти не было, а серые оттенки перекрывали возможность дышать. Первым, что подсознание представило Алле, был лес. Эти деревья и тропинки она видела впервые, но знала, в какую сторону идти. Ноги сами принесли ее к толпе людей, стоящей у огромной ели. Незаметно протиснувшись через толпу, она приблизилась к причине ее появления. Под вековым деревом была глубокая яма. — Для чего это? - задала вопрос прима рядом стоящей женщине. — А ты, что, не знаешь? Чего вообще пришла сюда? - старушка была грубой, с ней совершенно не хотелось говорить. Но все-таки пришлось: — Объясните мне! - Пугачевой владел сильнейший страх и тревога, которая скрывались под маской недовольства и черствости. — Я же знаю, тебе это не нужно. — С чего Вы взяли? — Ну, посуди сама. Если ты узнаешь, для кого это вырыли, ты за ним не пойдешь. В отличии от него, который за тобой на край света, - певица слушала, застыв. — Ты уже однажды бросила это на произвол судьбы, послала все к чертям, и, кстати, потом не раз тоже… — Боже… - Алла хотела договорить, но старушка ее прервала. — Не обращайся к Нему! Я знаю все, что ты сейчас скажешь, поэтому сразу отвечу - в этом вопросе он тебе не поможет. Ты хочешь спросить о Филиппе, но не выйдет. Ваша связь почти иссякла. По твоей вине, между прочим. — Женщина, что Вы несете? - Пугачеву начинала злить эта ситуация. — Кто Вы, и зачем лезете не в свое дело? — Правду я несу, правду! - характер старушки не отличался от Аллиного. Когда она повернула голову к приме, та сразу узнала в незнакомке себя. Только внешне они совершенно не были похожи - это был другой человек, которого она никогда не знала, но почему-то чувствовала, что связалась с будущей собой. — Так, хватит. Пошли, - женщина схватила приму за руку и повела к невысокой башне, стоявшей среди других деревьев. Пропустив ее вперед, вошла, захлопнув дверь. Помещение было тесным и очень темным. Из высокого окошечка пробивался лучик света, оставляя за собой след, освящающий маятник. Большой предмет тянулся сверху и оканчивался в метре от глиняного пола строения. — Толкни маятник. — Зачем? — Делай, что сказала! - Алла послушно раскачала его, как в тот момент ее голова оказалась, будто в вакууме. Казалось, еще немного, и она упадет без сознания на холодную каменную стену, но нет. Ноги крепко стояли, не давай сделать и шаг. Глаза, застеленные слезами, постепенно закрывались, под тяжестью век; губы дрожали, и, успокаиваясь, она немного их покусывала. Когда мрак окутывал все вокруг, скрывая даже силуэт старушки, Алла почувствовала объятия чьих-то теплых рук и поцелуи на своем лице. Распахнув свои ресницы, она увидела немного встревоженного Киркорова, который пытался вытащить ее из состояния сна, его влажные поцелуи, и руки, перебирающие светлые волосы. — Аллочка, что с тобой? Как ты чувствуешь себя? — Филь… - голос звучал хрипло и слабо. — Сделать тебе чай? Что бы полегчало немного. — Да… - Филипп скрылся на кухне, заваривая успокаивающий чай. Алла поднялась с дивана, голова все еще кружилась от впечатлений, полученных во сне. Нашла открытую пачку сигарет и закурила одну, стараясь заглушить все чувства никотином. Из приоткрытого окна холодный ветер пробирался в комнату, заставляя женщину мерзнуть. Вместе с залетавшим снегом, зима подарила Пугачевой вдохновение, и, взяв рядом лежащий журнал и ручку, Алла начала записывать строки: Тихо- тихо, давай немного помолчим. Я знаю, как болит твоя душа. Слышу, как сердце плачет и кричит, А ночь проходит не спеша. И мы под звездами сидим. Ты гладишь мои волосы и спину. А я живу, как будто ты невидим, И сердце, какой р аз, я в реку кину. Но после, я так плачу — Мне больно, мне очень-очень тяжко. Все эмоции на это трачу, И успокаиваясь, делая затяжку. Когда все чувства раскрошились, Меня спасает никотин. Друзья тебе проговорились, Шептали: "такой ты не один". И, как дура, все долго я скрывала. А ты мне верил, будто сам дурак. Но ты не слышал, как громко я кричала, Когда лежала на твоих руках. Ты верил в ту иллюзию, Которой одарила я. Оправдывал поступки, Себя во всём виня. Но это ведь не так, виновна я. Но только мне об этом стоит умолчать. Я понимаю, что мучаю тебя. Но лучше мне одной от этих чувств сгорать. — Аллусь, все готово, - подойдя, мужчина наклонился, укрыв собой ее спину. Обоим невероятно нравились такие объятия, они создавали чувство безопасности, порой, воплощая его в реальность. Чувствуя спиной его присутствие, скрываясь от холодного потока, развевающего гардину, Алла была спокойна. Его Любовь передавалась приме. Напиваясь ей, женщине хотелось отвечать Филиппу взаимностью - выбросить все страхи, убеждения прошлого, и просто любить, быть рядом. Поцеловав ее в густые волосы, певец отыскал ее руку, и, сжав женскую ладонь в своей, повел на кухню. Киркорову было страшно провести этот вечер в одиночестве, поэтому отважиться задать волнующий вопрос он так и не мог решиться. Остаться в молчаливой квартире один он не хотел, он боялся. Довериться самому себе было трудно. Прима, почувствовав вновь какое-то напряжение и волнение, спросила: — Все хорошо? - немного приподняв брови, она посмотрела на него. — Ты не против, если я останусь сегодня с тобой? - ей не было важно, где, главным критерием было только его присутствие. — Конечно, я только рад, - Фил слабо улыбнулся, на большее сил не хватало. — Аллусь, что тебе снилось? Ты очень неспокойно спала… - вместо ответа, Алла сделала то, что очень удивило мужчину: встав со своего места, устроилась на его коленях, и, обняв за шею, зарыдала. Сердце Филиппа разрывалось от ее всхлипов и слов, которые она пыталась произнести, задыхаясь. — Все-все, солнышко мое… - он зацеловывал ее волосы, щеки, стараясь успокоить. На копившиеся эмоции вылись в сильную истерику, успокоить которую было не так просто. Уткнувшись в его плечо, прима горько плакала, вводя Киркорова все в большее замешательство. — Мышонок мой, - бывшая жена показалась в этот момент такой беззащитной, что ласковое прозвище само вырвалось, — все хорошо, теперь все будет хорошо… Я рядом. Через несколько минут Пугачева успокоилась, но колени супруга так и не хотела покидать. Ей нужно было не просто знать или видеть, а чувствовать его. Объяснить, что произошло она так и не смогла. Крепко прижавшись друг к другу, они наслаждались непривычным за посл едние сутки спокойствием в душе.