Девятый кошмар

– Вас там убьют. Бешеный произносит это зло, отрывисто, без тени сомнения, точно уже обдумал все возможные варианты со всех сторон и не видит иного исхода. Олаф устало вздыхает: они спорят уже добрых полчаса, но так и не сдвинулись с мёртвой точки, а меж тем вечер заканчивается. Вечер последний – последний в этом доме, последний в этом плену. Последний с этим Вальдесом, который сидит на спинке кресла, уперевшись одной ногой в подлокотник, а другую опустив прямо на сидение: он похож на примостившуюся на ветке дерева большую хищную птицу, особенно когда принимается размахивать руками, доказывая свою точку зрения. Которая заключается в том, что Олафу Кальдмееру ни в коем случае не стоит возвращаться в Эйнрехт, где, конечно же, будут всесторонне рассмотрены результаты неудачного нападения на Хексберг. О которых, само собой, уже предварительно доложил Вернер Бермессер. Олаф и сам понимает, что положение его сейчас незавидное. Но это не значит, что он собирается прятаться в чужой стране на сомнительных правах, лишь бы не встречаться с последствиями своей неудачи лицом к лицу. Это было бы трусливо и недостойно, а Ледяной стал адмиралом, пройдя весь свой путь до этой должности без трусливых и недостойных поступков: он не делал так раньше, и не сделает сейчас. И Вальдес это прекрасно знает, но продолжает спорить, словно просто хочет напоследок убедиться, что предельно ясно донёс до Олафа свою точку зрения. – Оставьте это, – миролюбиво говорит Кальдмеер и подходит к столу, где стоит принесённая Ротгером с собой бутылка вина. – Давайте лучше выпьем. Вальдес смеётся: ещё бы, обычно это предложение озвучивает именно он. Но и вечер сегодня необычный. Налив им обоим вина и передав бокал Ротгеру, который так и не слез со своего насеста, Олаф пробует напиток и задумчиво касается эсперы на своей шее. – Я оставил бы это вам, если бы думал, что вы станете её носить. Или если бы мог надеяться, что вам это поможет. – Не поможет, – Бешеный беспечно пожимает плечами, отпивая из своего бокала. Олаф просто кивает в ответ. Эспера не обладает силой отпугивать нечисть, она лишь символ того, что на самом деле мешает ведьмам достать Вальдеса, пока он – очень редко, всего несколько раз, на самом деле – спит под охраной её владельца. В руках того, в чьём сердце нет веры, это лишь блестящее украшение, не более. Кальдмееру было бы проще, если бы Ротгер не хотел отпускать его из эгоистичных соображений, желая иметь под рукой решение своей проблемы. Но Вальдес об этом даже не думает. – Вас там убьют, – задумчиво повторяет он, разглядывая на просвет опустевший бокал, – а я даже не узнаю об этом, пока не будет слишком поздно. Олафу нечего на это ответить, и Ротгер, легко соскочив с кресла и потянувшись – разом из птицы превращаясь в кота, – говорит: – Я пожелал бы вам удачи, но она, кажется, не слишком вас жалует. Быть может, ваш Создатель сохранит вас лучше. – Благодарю вас, – невольно улыбается Олаф. Услышать от Ротгера Вальдеса нечто столь близкое к "храни вас Создатель" – должно быть, поистине исключительный случай. Он спохватывается, видя, что Бешеный разворачивается к дверям: – Вы уже уходите? – Да, у меня ещё есть дела сегодня, – туманно отвечает Вальдес, берясь за дверную ручку. Кальдмееру кажется, что Ротгер Вальлес – не из тех, кто прощается должным образом. Но тот снова удивляет его, замирая в последний момент, чтобы сказать: – Прощай, Олаф. – Прощай, Ротгер, – медленно произносит Кальдмеер в пустоту комнаты.

***

– Прошу вас засвидетельствовать, что я возвращаю господину Кальдмееру его шпагу. – произносит генерал Райнштайнер, обращаясь к нескольким выделенным сопровождающим. – Поскольку господин Кальдмеер оказался в Хексберг в бессознательном состоянии и решение о сдаче в плен было принято не им, принадлежащее ему оружие по закону марикьяре возвращается хозяину. Эномбрэдастрапэ! – Эномбрэдастрапэ! – отвечает ему стройный хор голосов. Руппи рядом едва не подпрыгивает на месте от восторга, пока Олаф неверяще смотрит на вернувшуюся из небытия шпагу, осторожно протягивая руку и слегка касаясь пальцами эфеса. Ему не хочется получать подтверждение своей страшной догадки. Но он всё равно говорит: – Я думал, что попал в Хексберг без шпаги. Он попал в Хексберг без сознания, вообще-то, но почти уверен, что шпагу потерял до этого – где-то между ударом рея и налетевшим штормом. – Шпага была найдена по приказу вице-адмирала Вальдеса, – бергер смотрит равнодушно и говорит ровно, по нему не поймёшь, как много он знает о хексбергской нечисти и их сделках. – На борту "Ноордкроне". Это девятая. "Вас там убьют, а я даже не узнаю об этом, пока не будет слишком поздно", – возвращаются к Олафу вчерашние слова Вальдеса, но теперь в перевёрнутом и куда более более близком и понятном виде. Марикьяре мстят красиво, бергеры – жестоко. И те и другие мстят беспощадно. Предки с обеих сторон могли бы тобой гордиться, Бешеный. Его рука крепко сжимает эфес шпаги. – Передайте адмиралу Вальдесу мою благодарность, – произносит он непослушными губами. Этого мало, совершенно недостаточно, но у проигравшего и, вероятно, опального адмирала цур зее Дриксен больше нет ничего, что он мог бы предложить победившему слишком высокой ценой вице-адмиралу Талига. Только его уважение, его благодарность и его молитвы за благополучное пробуждение этого самого вице-адмирала. Он кивает на прощание, прежде чем развернуться и больше не оглядываться. Им обоим предстоит битва за жизнь – каждому своя. Если бы я мог, я бы и тут поставил на твою победу.

***

Вокруг – кромешная тьма, и только Ротгер Вальдес стоит в круге света, будто на него направлен луч солнца – один-единственный, невесть как здесь оказавшийся. – Это уже было, – насмешливо скалит он зубы. – Скучно. Свет гаснет, а когда вспыхивает снова, рядом с ним оказывается тёмная фигура. Она стоит за пределами освещённого круга, достаточно близко, чтобы было видно силуэт, но слишком далеко, чтобы разглядеть черты лица. Ясно только, что фигура женская: высокая, стройная, в длинном платье. – Так уж и скучно? – с улыбкой в голосе спрашивает она. Ротгер вздрагивает помимо воли, судорожно сжимая руки в кулаки. Он думал, что забыл его, этот голос, как забыл цвет глаз и тепло рук, как стёрлись из памяти ласковая улыбка и лёгкие, всегда смешившие его поцелуи в кончик носа. Всё это всплывает в памяти сразу, моментально, будто только и ждало своего часа под самой поверхностью. Мама. – Что, теперь уже не так похоже на то, что было раньше? – продолжает она, делая крошечный шажок вперёд, и прямо на глазах фигура её изменяется: плечи становятся шире, бёдра – уже, вместо платья теперь штаны, и голос, произнося последнее слово, совсем низкий и грубый – мужской. – Пришёл посмотреть в лицо своему самому страшному кошмару? Похвально. Да, именно с такой интонацией дядюшка Вейзель имеет обыкновение читать нотации, сходство просто поразительное. О чём Вальдес немедленно сообщает вслух – и, конечно же, со смехом. – Говорят, Ротгер Вальдес будет смеяться даже в Закате, – фигура вновь подходит ближе, Ротгер почти может увидеть лицо. Ему, впрочем, хватает и голоса, чтобы узнать Хулио. – Смеёшься над всем и над всеми, улыбаешься, шутишь, насмешничаешь, всё-то для тебя игра, всё не всерьёз, – укоризненный голос тётушки Юлианны, и ещё один шаг ближе. Теперь они оба стоят в круге света, но черты лица его собеседницы – будто размазанная по холсту краска: вроде бы и есть, а толком не понять, чьи они. Аккуратная женская ручка, поднимаясь, прямо на глазах превращается в грубую мужскую ладонь, которая ложится Вальдесу на грудь. Сопротивляться почему-то нет сил: здесь не он устанавливает правила. Здесь с ним сделают всё, что захотят сделать. Но зато в последний раз. – Думаешь, если ты будешь делать вид, будто тебе ни до чего нет дела, это станет правдой? – резкий голос Аларкона странно контрастирует с мягкостью, с которой его ладонь сжимает ткань рубашки Ротгера. – Хочешь быть свободным, как ветер, – четырёхпалая ладонь с неожиданно острыми ногтями сжимается, разрывая разом рубашку и кожу. – Так сильно боишься привязать себя к другим людям… Вальдес хочет пошевелиться, хочет сбросить с себя чужую руку, хочет хотя бы ответить что-то достаточно едкое, но язык будто онемел вместо со всем телом: он не издаёт ни звука. – Кого ты пытаешься обмануть: себя или их? – весёлая улыбка отца – и безжалостные когти, впивающиеся в грудь, разрывающие плоть. Кровь пропитывает одежду, заставляет её липнуть к коже, стекает за пояс штанов. – Думаешь, они всё ещё не знают? – Маура смотрит с доброй усмешкой. Пальцы по одному проковыривают себе путь в его груди, выталкивая наружу ошмётки мяса. – После того, что ты для них сделал? – Так кому ты врёшь, Бешеный? – синие глаза соберано смеются над ним. – Ты привязываешься к людям так сильно, что готов ради них умереть, но не готов позволить им узнать об этом? Рука погружается в его тело до запястья. – А зачем было спасать дриксов? – неодобрительно щурится Бреве. – Это на четыре сделки больше, чем тебе было нужно. Острые когти скребут по его костям, он чувствует это изнутри болью и странной вибрацией. – Разве оно того стоило? – недоумевает Альберто. Кости с хрустом ломаются под безжалостными сильными пальцами. – Пошла ты, ведьма, – хрипит из последних сил Ротгер, выплёвывая вместе со словами сгусток крови. Конечно же, стоило. – Ты впускаешь в своё сердце всех подряд, – Ойген Райнштайнер, как обычно, строг и суров. Рука ведьмы смыкается в кулак. – Неужели оно у тебя такое большое? – Вальдес в жизни не видел на лице Берлинги такого азартного выражения, как сейчас. Он – она – дёргает руку на себя, и что-то внутри ломается, рвётся, пока окровавленный кулак с зажатым в нём сердцем не оказывается снаружи. Ротгер кричит, пока от его голоса не остаётся лишь хрип. Сердце всё ещё бьётся, из груди к нему тянутся какие-то трубки, кровавые ошмётки – Вальдес, по правде говоря, не столь силён в анатомии, чтобы разобрать, особенно, когда перед глазами всё плывёт. Длинный покрытый липкой кровью палец скребёт по сердцу, оставляя на нём заметный рубец. – И впрямь больше. Такое горячее, – лица напротив него начинают сменять друг друга с головокружительной скоростью: двоюродные братья и сёстры, соседский мальчишка, трактирщик, его собственная корабельная команда… Наконец, круговорот останавливается. – Твоя самая большая сила и самая большая слабость, – шрам на щеке и слишком тёплый для таких холодно-серых глаз взгляд. Коготь гладит истекающую кровью плоть. Почти нежно. – Давай узнаем, сможешь ли ты пережить, если мы его разобьём, – произносит многоголосье всех людей, которых он когда-либо любил. Рука сжимается. Свет гаснет.

Но я оставляю себе

Право на страшные сны,

Право гореть от весны,

К небy идти по золе.

Если ты сможешь, возьми,

Если боишься – yбей.

Всё, что я взял от любви –

Право на то, что больней.

Агата Кристи, "Сны"