Девятый кошмар

Зимнее утро в Старой Придде – Руппи очень старается запоминать незнакомые названия, хотя и сам толком не знает, зачем – морозное и солнечное: в самый раз, наверное, для разрешения споров при помощи поединков. Фехтовать с Арно Савиньяком – одно удовольствие, ничуть не хуже, чем разговаривать: они бы, наверное, могли стать хорошими друзьями, если бы война и долг не расставили их по разные стороны. Впрочем, – Руппи невольно скользит взглядом по наблюдающим за их поединком, – если эти соображения не помешали Олафу Кальдмееру завести пусть не дружеские, но точно приятельские отношения с Ротгером Вальдесом, то и Фельсенбургу нечего стыдиться. Так что он отбрасывает эти ненужные сейчас мысли в сторону и сосредоточивается на поединке, наслаждаясь им даже несмотря на то, что в итоге проигрывает прямо на глазах двух вражеских генералов, своего собственного адмирала и не прекращающего довольно ухмыляться Вальдеса. По правде говоря, Руппи не понимает, чему всё время улыбается Бешеный: судя по его мешкам под его глазами, ему давно пора перестать улыбаться и начать всерьёз беспокоиться о своём здоровье. Обратиться к врачу и заняться лечением, а не сопровождать своих пленников к регенту. Не то чтобы Фельсенбургу есть дело самочувствия вражеского вице-адмирала, конечно же. Просто, на его взгляд, Вальдес уже похож на смертельно больного, а все окружающие, которых как раз-таки и должен бы волновать этот вопрос, почему-то дружно делают вид, будто никаких изменений в Бешеном они не замечают. И только когда Бешеный, продемонстрировав на Арно выполнение фехтовального приёма – к полному восторгу последнего, – нарывается на бой с генералом Райнштайнером, чью фамилию южане почему-то считают слишком сложной, упомянутый генерал наконец говорит: – Мне кажется, ты не совсем в форме сегодня. Впрочем, говорит он это, уже безупречно аккуратно закатывая рукава и берясь за шпагу, так что его замечание никаким образом нельзя принять за отказ от поединка, да и окружающие лишь с восторженными подначками принимаются делать ставки. После того, как Кальдмеер одалживает у кого-то местные деньги специально для того, чтобы поставить их на победу Вальдеса, Руппи мысленно машет рукой: может быть, это он тут один неправильно всё понимает. Может быть, Бешеный на самом деле всегда так выглядит, или зима на него так влияет, или суша – кто его знает. Так что вместо этих бессмысленных размышлений он решает насладиться зрелищем – а посмотреть тут есть на что. Холодный и собранный генерал против горячего и весело ухмыляющегося Вальдеса – Руппи уже и самому интересно, кто выйдет сильнее, хотя если Бешеный и впрямь не в форме... Райнштайнер пропускает первый не укол даже – хлёсткий удар наотмашь, в последний момент замедлившийся достаточно, чтобы не причинить вреда, а лишь обозначить попадание по противнику. Он несколько озадаченно смотрит вниз, на прижатое к его груди лезвие: – Я и забыл, что когда ты не в форме, ты дерёшься злее. Вальдес убирает шпагу и салютует ей, посмеиваясь уже безо всякой злости: – Может быть, это просто ты сегодня не в форме? Дать тебе размяться? – Я рад снова видеть тебя, друг мой, – неожиданно улыбается в ответ генерал. Можно подумать, они только что встретились, а не неделю назад. Руппи не додумывает эту мысль, потому что поединок действительно увлекает его.

***

Руперту кажется, что с тех пор, как он оказался в плену, слышать не предназначенные для его ушей слова уже стало его новой привычкой. Он отстаёт от идущего впереди него Савиньяка лишь на пару шагов, остановившись поправить сбившийся шейный платок, и невольно слышит тихий разговор позади. Он не собирается подслушивать, но разговор странный – как и всё вокруг в последнее время – и потому невольно запоминается. – Я думал, вы уехали, потому что они не смогут последовать за вами сюда. – О нет, они могут, иначе я не смог бы уехать. Они и так уже достаточно злы из-за того, что я позволяю себе прятаться за вашей эсперой. – Я хотел бы сделать для вас больше. Нескольких часов в неделю, которые вы себе "позволяете", едва ли достаточно. – Оставьте это, вы уже сделали больше, чем кто-либо другой. – Давайте не будем считать, кто из нас для кого сделал больше. Вы едва ли сможете выиграть этот спор. – О, вы удивитесь моей способности выигрывать безнадёжные споры. – Не удивлюсь. Так и не поняв из разговора ни единого слова, Руппи со вздохом ускоряет шаг. Скорее бы вернуться домой и больше не думать ни о каких фрошерских странностях.

***

Его рука чешется. Тыльная сторона ладони, запястье, предплечье – зуд волнами поднимается по всей руке и возвращается обратно. Это невероятно раздражает, поэтому, наплевав на то, что вокруг находятся другие люди – не то чтобы такие вещи в принципе когда-нибудь его волновали, – он закатывает рукав рубашки и несколько раз с силой проводит по коже ногтями. Это не помогает: зуд ощущается как будто бы под кожей, изнутри, словно что-то ползает там, раздвигая слои плоти, немного болезненно, но в основном просто вызывая желание почесаться. Он проводит ногтями по руке сильнее, надеясь, что это поможет: на предплечье остаются отчётливые следы от ногтей, но зуд не прекращается, он тоже становится сильнее, теперь это по-настоящему больно, как будто кто-то грызёт его там, изнутри – нет, кто-то и правда грызёт его! Под кожей вздымаются и исчезают бугорки, двигаясь вверх и вниз, и вглубь, вызывая боль и зуд: кто-то есть там, у него внутри. Стоит это осознать, как прямо на его глазах один из таких бугорков доползает до его плеча и уходит за спину – он не может это видеть, но прекрасно чувствует. За первым следуют остальные: они расползаются по груди, по животу, по ногам, по второй руке – и никуда не исчезают с первой, точно их становится больше с каждым мгновением. Он пытается ухватиться пальцами за один из таких бугорков, и с четвёртой попытки ему это удаётся. Может быть, напрасно: кожа лопается под его пальцами, будто готовый прорваться нарыв, и оттуда, с брызгами крови и гноя, почти выпрыгивает большой чёрный жук. С противным жужжанием вращая мощными жвалами, жук кусает его за палец – оттяпывая приличный кусок – и прыгает обратно в образовавшуюся на руке рану, но вместо того, чтобы снова заползти под кожу, принимается рвать плоть, прокапывая себе дорогу внутрь. Попытки выковырять его оттуда пальцами делают лишь хуже, и тут же сами собой начинают лопаться другие бугорки под кожей, выпуская новых жуков, которые следуют примеру первого: вгрызаются в него, зарываясь глубоко внутрь, рвут кожу, плоть, вены и кости, выползают наружу с противоположной стороны и тут же устремляются обратно пока он безуспешно пытается стряхнуть с себя паразитов, вместо этого лишь разбрызгивая повсюду кровь и ошмётки кожи. Его руки пестрят дырами: он поднимает ладонь и видит сквозь неё, как через решето с очень крупными отверстиями, других людей вокруг, о которых успел позабыть. Они, впрочем, тоже не обращают на него никакого внимания, занятые, по всей видимости, той же самой проблемой: кто-то яростно размахивает уже дырявыми руками, кто-то катается по земле, кто-то уже обессиленно упал и не двигается – но кажется, будто наоборот, потому что всё тело полно движения изнутри: жуки заползают в дыры и выползают из них, проделывают новые, и кажется, что все эти отверстия тоже движутся сами по себе по застывшему лицу, по рукам, по груди. Зрелище отвратительное, но почему-то завораживает так, что невозможно отвести взгляд, и он на мгновение отвлекается – и пропускает момент, когда жук вгрызается в его затылок, задевая внутри что-то – что-то, отчего голова взрывается слепящей болью, перед глазами пляшут разноцветные круги, а затем всё исчезает. Руки дрожат, когда он зажигает свечу, чтобы убедиться, что всё ещё может видеть – и что не видит вокруг себя ничего – и никого – лишнего.