По-гейски

Ларри не помнит, когда в последний раз чувствовал себя настолько паршиво. Его откровенно шатает, а перед глазами плывет, пока он пытается добраться до ближайшей горизонтальной поверхности и вырубиться, по возможности, на ближайшую вечность. План оказывается выполнен с переменным успехом: он собирает по пути каждый косяк и слышит недовольные возгласы позади, пока проталкивается через снующую толпу, но до дивана в самом углу этого паршивого места добирается. В очередном забитом клубе душно и тесно, а громкая музыка в конце концов начинает действовать на нервы, но под действием эйфории Ларри не обращает на это внимания. Он прикрывает глаза и откидывает голову, отдаваясь этому ощущению – совсем скоро оно сменится тошнотой и нервозностью, но с этим ему придется разбираться позже. Вот только остаться наедине с собой ему никак не дают, и Ларри уже готов высказать пару ласковых, пока не отрывается от потолка – к нему подсаживается невысокая шатенка, и лицо ее почему-то кажется отдаленно знакомым. Он уже видел ее, но где и когда вспомнить никак не удается. На ее губах ярко-красная помада, кожаные брюки, совершенно по-блядски обтягивающие ее бедра, а еще до отвратительного приторные духи. Она что-то говорит, но разобрать ее слова не выходит то ли из-за шума вокруг, то ли из-за шума в голове – Ларри не до конца уверен. А потом его куда-то тянут – кажется, в сторону туалетов – и Ларри все еще шатает, но не то чтобы случайную девчонку из клуба это волнует. Она затаскивает его в кабинку, жмется ближе, мажет губами куда-то в шею, и Ларри чувствует, как по его коже размазывается помада. Мозг не успевает среагировать, зато с этим справляются гормоны – тело отвечает на ласки за него; выходит торопливо, небрежно, на грани грубости, но девчонка под его касаниями все равно стонет, выгибается почти порнушно. Ларри опускает руки на ее поясницу, и она сжимает в кулаке его волосы, вызывая шипение – все не то, все мимо. А затем она вдруг впечатывается в его губы своими, размазывает остатки помады, целуется влажно и совершенно по-блядски, вот только ничего горячего в этом нет. Ее тонкие пальцы тянутся к пряжке ремня, и Ларри как-то невпопад думает о чужих мозолистых пальцах, скользящих по струнам. Думает о чужих губах – таких же болезненно-красных, как и у девчонки, жмущейся все ближе и ближе – но не из-за помады, а из-за кучи шрамов, которыми рассечена добрая половина лица. Они глубокие, а их края рваные, – зрелище далеко не из приятных – но их рассматривание доставляет Ларри какое-то извращенное удовольствие. Как-то невпопад думает о том, что втихую передергивать на руки лучшего друга все таки немного по-пидорски. Хотеть узнать, как под собственными губами будут ощущаться полоски шрамов на его лице – тоже. Кажется, это называется навязчивой идеей. Тот факт, что нормальные люди называют это влюбленностью, Ларри предпочитает игнорировать. А потом руки девчонки скользят ниже, подбираются к ширинке, и Ларри вдруг одергивает ее, впиваясь в тонкие запястья сильнее, чем следовало бы – она что-то недовольно шипит, но Ларри не вслушивается, выбираясь из тесной кабинки. Он все еще чувствует запах ее духов, словно тот впитался в его одежду и въелся в кожу, вызывая приступ тошноты. Размазанная по шее и губам помада ощущается горящими пятнами, фантомными прикосновениями, и он трет их рукавом рубашки с таким усердием, что кожу начинает саднить. В голову лезут воспоминания о другой вечеринке, и Ларри отгоняет их, как надоедливых насекомых. Вот только обрывки все равно всплывают в памяти: он помнит тяжелое дыхание у своей шеи, помнит, как ощущалась на губах гладкость гипса, помнит, как ненароком залез под чужую футболку. А потом Ларри сбежал, и это было самым идиотским из всех возможных решений. Он вылетает из клуба, и свежий воздух вместе с ночной прохладой наконец пробивается в легкие. Вокруг все еще куча людей – они толпятся у входа, безбожно пьяные и, что куда более вероятно, накуренные, но не то чтобы сейчас Ларри есть до них дело. Он шарит по карманам в поисках мобильника, и это определенно не лучшая его идея, но сейчас Ларри предпочитает игнорировать остатки разумных мыслей в своей голове. Ларри, Салли-объебали [3:21] Ларри: блч сал [3:21] Ларри: ты спиш ь ? [3:22] Ларри: мнек аж я в хлвмину Голова все еще идет кругом, а буквы на экране расплываются в непонятную кашу. И все таки сегодня он выкурил куда больше, чем следовало бы. [3:26] Ларри: я зажвлся с какйьо бвбой вклубе пртткнь [3:29] Ларри: мн кне понравтлось [3:30] Ларри: помгю ее пальцы у сбея в вллосах [3:30] Ларри: и губы на свлей шее [3:32] Ларри: помадп у нее мерзкая. и духи противные Еще пару минут он тупо пялится в экран, без конца набирая и стирая сообщение, но так и не решаясь отправить что-то еще. Внутри что-то сжимается почти болезненно, скребет под ребрами, и Ларри предпочитает не думать, с чем связаны эти чувства. Нет. Нахуй.

***

Когда под ухом раздается звонок телефона, на часах переваливает за четыре утра. Сал разлепляет глаза, вглядываясь в экран, и обещает себе обязательно навалять одному надоедливому придурку, что не спит по ночам и не дает другим, пока не поднимает трубку. – Эй, Салли-кромсали? – раздается в динамике. Голос Ларри приглушенный, но Сал моментально различает в нем пьяные нотки. Только сейчас в памяти всплывают его слова о том, что он не собирался ночевать дома. – Мне хреново. Не спустишься? В динамике у Ларри раздается только непонятный шорох, прежде чем Сал молча сбрасывает вызов. Поднимается с кровати, борясь с желанием провалиться в сон снова, и стаскивает с тумбочки протез. Перед тем как выйти из комнаты, взгляд цепляется за кучу непрочитанных сообщений от Ларри.

***

Когда Сал спускается в подвал, дверь в квартиру Джонсонов, как и в комнату Ларри, оказывается открыта – не приходится даже стучаться. Он моментально ощущает сквозняк из открытой настежь двери черного выхода, и только затем замечает Ларри, стоящего у дверного косяка. Он даже не слышит шороха позади себя – замечает Сала только тогда, когда он устраивается на ступеньках рядом. Не то чтобы курить сейчас – это хорошая идея, но Ларри явно нужно занять чем-то рот и мысли. Порция никотина приходится как нельзя кстати. – Ну и? – начинает Сал. Его голос все еще хриплый после сна, а выкрашенные волосы, слегка спутанные и пережатые ремнями протеза, спадают на плечи. Нечасто таким его увидишь – Сал не изменяет привычным хвостикам даже спустя год после выпускного. Ларри невольно засматривается и представляет, как солнечные лучи путаются в голубых прядях, а потом солнце действительно показывается из-за горизонта. Светает. – Ну и – что? – Сообщения. Девчонка. Ты позвонил мне, – разъясняет устало, монотонно, словно маленькому ребенку. Можно было бы подумать, что Сал раздражен и злится на внезапный подъем в такую рань, но его тон тут же сменяется на терпеливую вкрадчивость. – Расскажешь? Ларри молчит. Кажется, наконец задумывается о всех своих неудачных решениях, принятых за ночь. Может быть, думает он, еще не поздно удалить сообщения, сменить номера, сжечь все мосты и рвануть в Испанию к родственникам, которых он увидит впервые в жизни. – Девчонка клеилась ко мне весь вечер, – выдает в конце концов, и список его сегодняшних проебов, вероятно, пополняется еще на один пункт. Потому что он врет нагло, и это практически провокация – Ларри не запомнил даже ее имени. Не то чтобы ему было какое-то дело. – И тебе не понравилось? – Салли улыбается, даже пропускает смешок, лениво устраивая голову на собственных коленях. Незашнурованные кеды болтаются на его ногах, а ворот растянутой домашней майки почти дразняще оголяет ключицы, и Ларри даже не обращает внимание на полное отсутствие реакции на свою провокацию. Просто не может оторвать взгляд. – Она потрахаться хотела, а я выбрал тебя, чувак. Это по-гейски? – Но я же не девчонка, чел, – Сал продолжает улыбаться, и Ларри слышит это в интонации, но еще он улавливает что-то печальное, почти разочарованное в его голосе. Так бывает, когда большую часть времени видишь перед собой гипсовую маску вместо лица – ему просто не остается ничего, кроме как вслушиваться в каждую интонацию, выучивать их наизусть. Будь он музыкантом, смог бы по памяти воспроизвести каждую, на слух подбирая аккорды. – Нет, ты не понял, – Ларри докуривает, туша сигарету прямо о ступеньку, на которой устраивается рядом с Салом, и перебивает так решительно, что он даже приподнимается, оставляя свою борьбу с сонливостью. – Она хотела потрахаться, а я в это время думал о тебе. Это по-гейски. Вот и ответил на вопрос. Сал выдает какой-то непонятной вздох, смотрит то ли непонимающе, то ли неверяще. А потом вдруг прыскает смехом и снова прячет голову в коленях. Тогда до Ларри доходит, что он только что ляпнул. Его решительность быстро сменяется растерянностью, и откровенно ржущий под боком Сал совершенно не делает ситуацию лучше. Может быть, он просто списал весь их разговор на пьяный бред Ларри – так было бы даже проще. Вот только внутри все равно что-то скребет, скулит обиженной псиной, мол, какого хуя, Сал? Хоть бы совесть поимел – смеется он над чужими чувствами. А потом он приваливается к плечу Ларри, тычется гипсовым носом куда-то в грудь, пока плечи все еще подрагивают от смеха, и нет в этих касаниях ничего особенного, ничего непривычного, – они делают так столько, сколько друг друга знают – но его все равно кроет, все равно ломает, потому что от тепла чужого тела становится так хорошо, что даже стыдно. И хочется больше, хочется зайти дальше, как не хотелось ни с одной из девчонок, но Ларри не позволяет себе даже думать об этом. По крайней мере, не сейчас. Салли все-таки успокаивается, наконец позволяет себе отдышаться, и Ларри уж было начинает возмущаться, как тот выдает: – Я тоже думал о тебе. Он не торопится отстраняться, но замолкает, взвешивая и подбирая нужные слова. Хоть кто-то из них думает головой, прежде чем что-то сказать. – Я думал… Я хотел быть для тебя хорошим другом. Боялся все испортить. Ну, знаешь, то, что и так было между нами. Он не называет это дружбой, потому что граница эта давно размылась, давно растеряла свое значение. Потому что к друзьям не сбегают посреди ночи от доставучих кошмаров. С друзьями не спят в обнимку, унимая дрожь в коленках. С друзьями не зажимаются на вечеринках, а потом не делают вид, будто ничего не произошло. Но поглядите-ка. Сал говорит о своей влюбленности так просто, словно нет в этом ничего особенного. Словно нет ничего правильнее и привычнее, чем любить Ларри. Словно нет ничего очевиднее – как два плюс два. Ларри даже немного завидует. Он тупо смотрит перед собой, медленно переваривая слова Сала, пока пазл в голове не складывается на свои места: ему, вообще-то, только что ответили взаимностью. Охуеть. Сал затихает задумчиво, смотрит куда-то мимо, и это состояние не похоже на привычные глюки, но всё вокруг кажется таким нереальным, что он уже не уверен, кто из них на самом деле пьян. А потом Ларри приобнимает его за плечи, прижимает ближе, возвращая в реальность: смотри, мол, я здесь, и я тоже не знаю, что делать с этими чувствами. Ладони у него как нельзя кстати теплые – самое начало лета, температура с утра едва доходит до семидесяти по Фаренгейту, а Сал в домашних шмотках. По спине пробегают мурашки, и он не уверен, что дело в контрасте температур. – Эй, чел. Посмотри на меня, – Ларри вдруг тянется к чужим волосам, заправляет выбившуюся прядь за ухо с такой нежностью, что это уже не походит на дружеские прикосновения, но Сал не сопротивляется. Поднимает голову послушно, и Ларри – откуда только смелости нахватался? – продолжает. – Я хочу тебя поцеловать. Может быть, Ларри прав. Может быть, иногда нужно меньше думать головой. Поэтому Сал щёлкает застёжками протеза, и не успевает даже отложить его в сторону, как Ларри с готовностью накрывает его губы своими. Так, словно всю жизнь только этого и ждал. Сал отвечает не слишком умело, и это даже очаровательно – у него-то, в отличие от Ларри, не то чтобы много опыта. Он мажет языком по губам, неловко врезается зубами, когда придвигается ближе, но Ларри всё равно кроет, всё равно ведёт, всё равно сворачивает тугим узлом где-то внизу живота. А потом Сал, кажется, входит во вкус: цепляется за плечи, перебирается на чужие бёдра и практически впечатывается в его губы. Он целуется настойчиво, как-то чересчур торопливо, словно боится остановиться и отпустить, и Ларри внезапно понимает, в чем дело. Коленки больно упираются в бетон, но Сал не обращает внимания – отстраняется только тогда, когда дышать становится практически невозможно. Взъерошенный и раскрасневшийся, в свете рассветного солнца он кажется безбожно красивым: стекляшка в правой глазнице смотрит в пустоту, пока левый зрачок, неестественно широкий, расплывается по радужке – и шагу из дома без своих протезов не делает. Его губы – припухшие и покрасневшие – в рубцах, а огромная ссадина, обнажающая зубы, напоминает почти хищный оскал, и Ларри соврет, если скажет, что это не выглядит возбуждающе. – Если хочешь сбежать, – Сал пытается отдышаться, но собственное растущее возбуждение определенно не делает ситуацию проще. – Сейчас самое время. Он не знает, откуда в нём столько колкости, откуда столько обиды, но она вырывается неконтролируемо, и Ларри проглатывает ее, как горькую пилюлю: виноват, мол, заслужил. Да, он проебался, но сейчас самое время всё исправить. Под напором Сала приходится опереться на пол позади себя, а свободной рукой притянуть его ближе. Он мажет губами в уголок рта, ведет дорожку поцелуев от травмированной скулы до самой шеи, касается губ совсем невесомо, и вся эта внезапная нежность – словно удар под дых. Вся эта внезапная нежность – словно «смотри, смотри, я здесь, и я больше не уйду». Салли подставляется под поцелуи, но терпения хватает ненадолго – раззадоренный ласками, он ловит чужие губы своими, скользит языком увереннее, и Ларри послушно поддаётся. Он забирается под чужую майку, оглаживает бока и останавливается на талии, пока где-то на периферии маячит чувство дежавю. Вот только теперь Сал принимает это за прямое приглашение – торопливо снимает ее с себя, и у Ларри, кажется, едет крыша. У Ларри стоит так, что звенит в ушах, и Сал двигает бёдрами аккурат по его паху. Пару таких движений – и он кончит прямо в штаны, словно подросток в пубертате. Салли продолжает нетерпеливо ерзать, нарочно задевая задницей его стояк сквозь слои ткани, прежде чем наконец подбирается к ширинке, и к Ларри вдруг приходит осознание: они, вообще-то, собираются потрахаться. Охуеть не встать. Сал продолжает напирать, ловко разбирается с ширинкой чужих джинсов, а потом приподнимается, чтобы разобраться с завязками на собственных шортах. Его бедра подрагивают то ли от напряжения в неудобной позе, то ли от приятного волнения, и Ларри мягко останавливает его, опуская обратно, прежде чем тот успевает стянуть мешающую ткань. – Сал, тише, – его неопытность и неожиданная развязность кажутся очаровательными, и то, как сильно он хотел бы потрахаться – вот так, насухую и без подготовки – определенно льстит, но последнее, чего хотел бы Ларри – это навредить ему. – Не сегодня. Сал скулит разочарованно, почти обиженно, в отместку двигает бедрами снова, но хрипло выдыхает, стоит Ларри провести ладонью по его члену, спуская шорты вместе с бельем настолько, насколько позволяет поза. Рука, упирающаяся в пол, давно ноет от напряжения, но становится как-то не до нее, когда на расстоянии нескольких сантиметров напоминает о себе такая катастрофа. Собственный член тоже требует внимания, и Сал понятливо прижимается ближе, – настолько, насколько это вообще возможно – позволяя Ларри обхватить ладонью оба их члена. Он ведет рукой, и Салли утыкается ему в плечо, только сейчас замечая, как несправедливо много на Ларри одежды. Рубашка приглашающе сползает с его плеч, и он оттягивает ворот футболки под ней, прижимаясь губами куда-то между шеей и ключицей. Ларри ловит нужный темп, но не перестает дразниться, растягивая момент во времени, словно у самого не плывет перед глазами от возбуждения. Сал шикает, нетерпеливо подмахивает бедрами, толкаясь в ладонь, и с каждым движением колени отдают тупой болью, – определенно останутся следы – но с этим придется разбираться позже. Он кусается в отместку, когда Ларри сбивается и замедляется, вот только заводит это еще сильнее – до дрожи и темных пятен перед глазами. Накрывает обоих почти одновременно и одинаково сильно: Ларри кончает первым, но не останавливается, пока Сал не выдыхает сдавленно, а все мышцы разом не сводит приятной судорогой. Оргазм оказывается практически оглушающим – казалось бы, простая дрочка, вот только хотелось так давно и так сильно, что каждое касание коротит и прошибает насквозь. Сал безвольно повисает на Ларри, так, что тот почти заваливается назад под его весом. Перепачканные и уставшие, они сидят так, пока адреналин не сходит на нет, а прохлада не напоминает о себе мурашками на голой коже. Сал ежится и принимается лениво приводить себя в порядок. Им еще предстоит выяснить, какого рода теперь отношения между ними и что им дальше делать – когда, где и в каких позах в особенности. Вот только… – Я дрочил лучшему другу… Это по-гейски? – Иди нахуй, а.