Боязнь сцены.

Сереже было 5, когда ему в первые всучили микрофон и заставили читать стишок для деда Мороза. Он тогда четко понял, что с памятью у него проблем нет, а вот волнение, которое доходило до кончиков пальцев, заставляя их неистово дрожать — мешало. Разумовский оглядывался, ища поддержку, но все маленькие лица в ужасе ждали своей очереди, сложив ладошки на маленькие коленочки. Давление со стороны взрослых постепенно росло и Сережа, держа микрофон далеко ото рта, совсем тихо промямлил текст на одном дыхании. Конец стихотворения, словно пробудил всех ото сна, о чем подсказали аплодисменты. Они были совсем жидкими и тихими, поскольку взрослых к ним на новый год приходило мало, а детских ладошек для полноценного звука не хватало. Тогда, Разумовский в первые пообещался себе, что никогда больше не возьмет в руки микрофон и не выйдет на сцену.

***

Разумовскому было 13, когда его во второй раз выкинули с хором на сцену в "родительский день". Название данного мероприятия долго смешило рыжего, веснушчатого парнишку, ведь если подумать у них всех и родителей-то не было. В тот день, Сережа долго разговаривал с лучшим другом, которого по счастливой случайности не запихнули на сцену вместе со всеми. Напоследок, Волков лишь обнял его и от всей души пожелал удачи. В тот раз, парнишка понял, что ему нужно. Все выступление он сосредотачивал мысли и взгляд на парне в третьем ряду, сложившего руки на груди и смотрящего прямо в душу, словно он пел только для него. Песня прошла успешно, Сережа даже не понял, как быстро они перешли от первого ЛЯ до последнего МИ. Он все смотрел и смотрел на Олега, не сводя взгляда до тех пор, пока их не начали выводить со сцены. В тот день, Разумовский понял, что ему нужно для выступления. Он сбежал со ступенек так быстро, как только мог и буквально врезался в темноволосового, такого нужного сейчас Олега. — пойдём, — быстро шепчет Сережа м хватает мальчика за руку, таща в их тайное место. — Серый, куда.... У вас еще несколько песен. Олег всеми силами пытается стоять на ногах, но энтузиазм друга слишком высок, чтобы Волков мог его остановить. Разумовский быстро садится на колени и просит Олега сесть рядом, а после набрасывается на него, прижимаясь всем телом. Такое уже случалось, когда у Сережи выдавался особо сложный день в школьных коридорах, поэтому Олег не сильно удивился этому жесту. — не знаю как, но это помогает быть уверенней на сцене. — Сережа еще крепче прижимается, уже откровенно сидя на чужих коленях. Олег лишь улыбается и осторожно гладит рыжего по голове, облокачиваясь на стену. Через пару минут Серёжа все же поднимается на ноги и отряхивает парадные штаны, улыбаясь от уха до уха. Оставшиеся песни Разумовский пел уверенно, попадая во все ноты, которые мог. Он смотрел только на Олега, стараясь не видеть ничего вокруг. После Сережа долго думал об этом ночью и пришел к некоторым выводам, которыми обещался поделиться с Олегом.

***

Сереже было 16, когда он начал проситься на сцену всякий раз, когда кто-то об этом заикался. Они с Олегом не давно открыли новый способ унимать Сережино волнение и Разумовский с удовольствием пользовался этим. Ему дали очередную роль и назначили первую репетицию, поэтому он прибежал в комнату и закрыл дверь, по-лисьи глядя на свою кровать, в который тихо дремал Волков. Паренек садится рядом и осторожно гладит Олега по плечу, стараясь не напугать своим присутствием. Когда пальцы касаются плеча, Олег все же вздрагивает. Он приоткрывает глаза и улыбается, глядя на рыжие волосы и голубые глаза, которые сияют от желания рассказать, что-то очень важное. — м? — тихо спрашивает Олег и протягивает ладонь к щеке Разумовского, тот льнет с нежностью прикрывая глаза. — мне снова дали роль! — радостно вещает он и снова тихо пищит от радости. — почти главную! Олег ласково улыбается и гладит большим пальцем Сережу по щеке. Его глаза смотрят прямо в голубые бездонные глаза перед собой и улыбка на губах появляется сама по себе. — и что это значит? — тихо спрашивает Волков, наблюдая за краснеющими щеками. Он совсем не ждет ответа, ему достаточно того, что Сережа опускает взгляд в покрывало на кровати и смолкает. Олег сам тянет его на себя, заставляя сесть на свои колени и обнимает его, положив чужую голову на собственное плечо. — пойдем сегодня к берегу? — тихо спрашивает Волков, перебирая пальцами жидкие рыжие волосы. Он слышит, как Сережа тихо мурчит и угукает и сам улыбается, целуя макушку парня.

***

— а вот там что за звезды? — парень у очередной раз тыкает в небо и рыжая макушка, лежащая на его коленях, поворачивается. Серёжа смотрит с небо и прикрывает глаза, вспоминая, в после лениво отвечает: — если не ошибаюсь, Кассиопея. — Разумовский снова распахивает глаза и вглядывается в звезды, которые Олег показывал, мысленно соединяя их невидимыми линиями. — да, Кассиопея. Волков улыбается и довольно кивает, стряхивая чужую голову со своих колен. Он помогает рыжему сесть и кладет руку на чужую щеку, снова оглаживая большим пальцем. — получил роль? Репетиция когда? — Олег видит, как Сережа закусывает губу и смотрит на собственные колени, загибая пальцы. — через 4 дня... — теперь он нервно заламывает пальцы и поднимает огромные, цвета неба, глаза. — а вдруг у меня не получится? Разумовский убирает от себя руки парня напротив и садится на песок, обнимая собственные колени. Его медленно поглощают сомнения и подозрения на счет собственных способностей. Обычно из этого состояния ничто не спасает, но сейчас рядом Олег и Разумовский протягивает к нему руки, цепляется за тонкую ткань футболки и тянется к губам. Они целуются жадно, переругиваясь прямо во время соприкосновения губ. Разумовский тихо выдыхает и осторожно складывает руки на плечах парня, заглядывая в глаза. Он чувствует, как внутри растекается успокоение. Они проводят терапию от стресса еще полчаса, а после возвращаются в здание, которое зовут домом. Сережа расскрасневшийся и с замершим носом, Олег — довольный и уставший. Укладываясь спать, Волков еще долго чувствует чужие губы на своих и улыбается, фантазирую о будущем.

***

Он сидит в зале и наблюдает за всем, что происходит на сцене. Он был на каждой репетиции, смотрел на своего Сережу каждый раз, когда тот озвучивал текст своего персонажа. Но в этот раз все будто по-другому. Он путает некоторые слова и запинается возле принцессы, когда протягивает ей цветы. На самом деле, это странно. Они целовались почти 15 минут, не отрываясь друг от друга совсем. Такой терапией они занимались всякий раз, как Разумовскому нужно было идти на репетицию. Этот способ всегда успокаивал Сережу больше, чем что-либо другое, но, видимо, в этот раз этого было мало. Олег хмурится, когда парень на сцене снова путает слова и поворачивается в зал. Он, к удивлению Волкова, совсем не взволнован. Он улыбается. Сережа бросает беглый взгляд по рядам и быстро кивает девушке, которая ставила им спектакль. Олег совершенно не понимает, что означают эти переглядки с режиссёром, но на секунду сам начинает волноваться. — сегодня, дорогие зрители — вдруг говорит мальчик на сцене. — я хочу рассказать вам о своей любви. За его спиной медленно убирают декорации и другие дети-актеры убегают за сцену, оставляя главного героя наедине со зрителем. — у неё темные волосы и она часто молчит, но всегда смотрит на меня. — Серёжа начинает ходить по сцене, задумчиво глядя в пол. — а еще она безумно не любит математику. Вы можете себе такое представить? — он останавливается и находит взглядом волчьи глаза. — но это все совсем не важно. Этот спектакль мне разрешили посвятить моей любви. Лучезарная улыбка, которой мальчик на сцене одаривает зрителей, западает в душу каждому зрителю. — я сейчас смотрю ей в глаза и мне кажется, что я тону. — тихо со сцены шепчет мальчик в главной роли и через пару минут уходит со сцены.

***

— что это, мать твою, было? — заворожено шепчет Олег, через три часа после выступления, в темноту комнаты. Он ничего не видит, но все равно смотрит туда, где должна быть койка Серёжи. — импровизация. — довольно отвечают с той стороны и по голосу слышно, что на чужих губах играет улыбка. Олег на секунду жалеет, что они сейчас на отбое и что в комнате, мирно сопят, еще 4 парня. — спи давай. Импровизатор хренов. — Волков тоже улыбается и складывает руки на груди, отворачиваясь к стене. Он сам ещё долго думает о таком странном способе признаться в любви и наконец мирно засыпает, решив, что завтра обязательно признается сам.

***

Сегодня конференция. Сегодня самое важное выступление в их жизни, а Волков сидел и рассматривал щенков на авито. Они с Серёжей договорились, что через неделю заведут собаку и Олег с восторженным умилением занимался её выбором. Сережа уже 20 минут торчал у себя в гардеробной и Олег начинал волноваться. Все ли хорошо? Может быть ему нужна помощь? Может быть отменить все к.... — Олеж, — тихо звучит с другой части комнаты знакомый голос. Там, по логике, должен был быть Сергей и, по логике, он уже должен был собраться на свою же конференцию. — Олежа. Волков наконец отрывает взгляд от собак и выгибает бровь на, все еще, стоящего в трусах и рубашке парня. Он видит, что написано на чужом лице и знает, как помочь, но сейчас важно, чтобы оппонент сам понял это. Олег сдается, когда Сережа в очередной раз произносит его имя, и протягивает руку. Затравленный и зашуганный, Разумовский, наконец вкладывает руку в большую ладонь и оказывает в чужих объятьях. — страшно? — тихо спрашивают его, пока он пытается усесться поудобнее на чужих коленях. — Сереж, это дело всей твоей жизни. — мужчина проводит по чужой щеке своей бородой и целует уверенно, размеренно и властно, он держит Сережу в своих больших тяжелых ладонях, и Разумовский растекается в его объятиях. — я буду рядом, ты все сможешь. К его удивлению, парень на коленях ерзает и Олег чувствует, что что-то не так. Он снова выгибает бровь и внимательно изучает чужое лицо, наконец укладывая ладонь на щеку, где чуть ранее карябал. — в чем дело? Сережа тычется в эту ладонь, весь дрожит мелко, смотрит огромными глазами. — Ого, — Волков ведет кончиками пальцев по гладкой коже, взгляд у него тяжелый и мягкий, Олег смотрит с любовью, и это будто бы укутывает Сережу в большое пуховое одеяло. — Даже так. — Олеж, Олежа, пожалуйста… — просит Сережа, прикрывает глаза, лоб ледяной, в испарине, ему страшно, ему так чертовски страшно. — ну-ну, тише — шепчет мужчина и снова припадает к чужим губам, все еще держа чужую щеку. — иди сюда, маленький. Сережа тычется, ищет куда бы примкнуть, лишь бы спрятать, лишь бы укрыться от этого, всепоглощающего, страха. — я надеюсь ты все отменил после презентации? — низко, холодно спрашивает Олег и тянется пальцами к пуговицам на рубашке. Волков раздевает его — методично, осторожно, бережно. Рубашка лежит на спинке дивана — разглаженная, прямая, Сереже ведь в ней еще на сцену выходить. — я все смогу! — протестует Сережа и хмурится. — я тебе сказал все отменить. — голос тихий и низкий, но зараждающая в нем сталь не позволяет его ослушаться. — Марго, отмени все встречи после презентации! — отчаянно просит помощницу Разумовский и добавляет, глядя на Олега — Перенеси на завтра! Волков кивает и медленно ведет пальцами от паха до шеи и обратно. — видишь, можешь же, когда нужно. — борода прячет улыбку, но Сережа знает, что она там. — Олеж, ну пожалуйста… — просит жалобно Сережа, извивается в чужих руках, ему нужно, ему так нужно... — Тише, Сережа, тише, сейчас все будет, — Разумовский слышит хриплый перекатывающийся смешок и внутри все сжимается от любви и предвкушения. Теплый влажный язык скользит по кромке его уха и он со свистом втягивает в себя воздух. Олег со смехом втягивает в горячий рот мочку и прикусывает зубами мягко. Его большая ладонь медленно скользит по худому бедру, мягко накрывает пах. Разумовский выгибается в его руках, дышит шумно, зажмуривается. Он уже возбужден почти до боли, ему нужно почувствовать принадлежность, необходимо понять, что он больше ничего не решает, что его страх уберет Олег и, что он поможет справиться с тем, что будет дальше. Сережа почти неосознанно толкается в чужую руку, дрожа и скуля от разочарования и того, как ему мало. Он толкается и слышит тихий шепот: — не торопись.... — А если им не понравится? — в голосе Разумовского слышатся нотки подступающей истерики. — Если они… — Никаких «если», — веско обрубает Олег и, откладывая собственную водолазку на тумбочку, наклоняется к Сереже близко и смотрит прямо в глаза. — что они сделают? Успокойся. Я все контролирую. От этих слов тело Сережи расслабляется в его руках, и он смотрит доверчиво и жаждуще. — Хочешь, чтобы я продолжил? — голос Волкова становится ниже, и у Сережи конечности наливаются горячей свинцовой слабостью. — Да, да, — говорит он одними губами, почти беззвучно. — Пожалуйста, Олежа. — Уже? — приподнимает брови Олег, улыбается, и в улыбке его сквозит столько любви и спокойствия, столько уверенности в себе и в нем, что Разумовский тонет в этом. — Я думал, ты продержишься без просьб хотя бы десять минут. — сегодня будет тяжёлый день, — выдыхает Сережа и трогательно морщит нос. Олег очарован этим движением точно так же, как и в детстве, и он кончиками пальцев осторожно разглаживает морщинки между бровей. Сережа смешно фыркает и сдувает волосы со лба, смотрит из-под ресниц глазищами огромными, синими. Олег легко ведет пальцами по лицу, очерчивая нос, скулы, контур губ. А Сережа, жаждущий и нетерпеливый, ловит эти пальцы горячими губами и целует. — Олеж, Олеж, пожалуйста, мне так нужно... Мне так нужен ты. — Сережа шепчет горячо, выдыхает, смотрит и медленно тонет в чужих темных, таких родных глазах. Олег знает — Олег наблюдает это не в первый раз. Разумовский мог быть кем угодно на публике, мог напиваться и заигрывать, мог флиртовать и швыряться деньгами, но стоило ему вернуться в кабинет, как он превращался в сломанного и неуверенного Сережу, который грыз ногти перед презентацией, носил безразмерные футболки Олега, совершенно не умел готовить и обожал сладкую газировку. Не раз и не два Олег, который не всегда мог быть рядом перед приемами, заставал Сережу, свернувшегося в комок на их большой кровати. Только в трусах и рубашке, Сережа лежал, обхватив свои угловатые колени, даже не укрывшись одеялом. Дрожал, смотрел в пустоту измученными пустыми глазами. Эти встречи его выматывали. Сережа подается к губам Волкова с шумным выдохом, и он берет его — сильно, бережно, окутывая властью и любовью, позволяя понять, что если Сережа захочет отменить все, его подстрахают. В Сереже видна эта истерия и страх, когда он и теперь обхватывает подушечки пальцев, чуть дергает головой, пытаясь убрать волосы с лица и взять глубже, правильнее, но Олег останавливает его. — Стой, Сереж, — вытаскивает пальцы и опирает этой рукой на кровать, другой — тянется к тумбочке. — Давай я. Вытащив из ящика дешевую ярко зеленую резинку, он осторожно собирает волосы Разумовского в неаккуратный пучок. Работа не идеальная, но волосы не будут мешать. У Волкова умные руки. И когда он вновь кладет пальцы на губы Сережи, тот оставляет легкий поцелуй — благодарность за заботу. Разумовский втягивает пальцы обратно в рот, глаза жмурятся, длинные ресницы трепещут. Олег наблюдает с улыбкой — он знает, что у Сережи сильно развита оральная фиксация, чувствовать пальцы во рту для него удовольствие, а Олегу всегда нравилось, когда Сереже хорошо. Да и сам он едва мог сдержать возбуждение, когда видел, как его собственные пальцы обхватывают тонкие губы, когда чувствовал, как влажный язык обводит их, играя с костяшками. Олег чувствует, как Сережа потихоньку начинает расслабляться — глаза глядят уже не так затравленно, блестят, румянец прочерчивает горизонтальную полосу на белых щеках. Он заставляет себя вынуть пальцы и осторожно ведет ими по телу, почти невзначай задевая чувствительные места — ключицы, соски, ведет к животу и аккуратно накрывает член ладонью. Сережа уже возбужден, как подросток — Олег улыбается. Вот же чувствительный какой, всегда заводится с полупинка. Когда ладонь неспешно двигается на члене через ткань, Сережа издает сдавленный, тонкий стон. Через сомкнутые губы он звучал тихо. Олег смотрит на это так, словно видит величайшую картину. Глаза потемнели, рука движется медленно, бережно, выдерживая секундные паузы. Разумовский долго не выдерживает. Он распахивает глаза и тонет, чувствуя что ему мало. — Олеж, пожалуйста, ну я не могу уже, — просит жарко. Волков вновь проводит влажными пальцами по коже, оставляя возбуждение на заднем плане. Смотрит, не отрываясь, в глаза Разумовскому. От этого бросает в дрожь, парень чувствует, как его окатывает волна стыда и удовольствия. Волкову нравилось смотреть. — А мы разве не хотели в этот раз обойтись лайт-вариантом? — спрашивает откровенно насмешливо, и Сережа разочарованно стонет. — Перестань, ну, Олег! Мне… — он почти всхлипывает и прикрывает глаза. — Мне правда нужно. Олег мгновенно оказывается рядом, целует размеренно, бережно, жарко. — прости-прости. Не понял, что так сильно. Он сам раскладывает Сережу на постели — руки пержнимает наверх, сцепливая тонкие пальцы на его же хрупком запястье, коротко и вопросительно взглянув в глаза — позволяешь, Сережа? — разводит ноги, подкладывая подушку под его бедра. Смазка на тумбочке, презервативов, как обычно, нет — они обменялись уже всем, чем могли, ближе уже некуда. Олег льет на пальцы, согревает, ругается, когда капает на простынь. Осторожно обводит по кругу, мягко надавливает кончиком указательного пальца — входит совсем медленно, едва-едва сгибает. Сережа, дурной, ерзает по простыням задницей, нетерпеливо жмурится, лицо открытое, родное. — Ну чего ты тянешь? — выдыхает, дергает бедрами, пытаясь насадиться, но ладонь Волкова, крепко лежащая на животе, не позволяет. Он чертыхается одними губами, но сам больше помочь не пытается и руки не расцепляет — знает, что Олег и зарычать может, а сейчас он не хочет ничего грубого, он хочет мягко, он хочет чувствовать, что он нужен, что он важен, даже без этой мишуры вроде денег, очков, рубашек и презентаций, он хочет знать, что даже слабый и неуверенный, он нужен. Олег оставляет его реплику без комментариев, он занят делом более важным — входит уже двумя пальцами, стараясь найти верный угол. Туго, жарко, Сережа сжимается, никак не может расслабиться и впустить. Волков смотрит, все подмечает — и как нервно он сжимает запястье, как зажмуривается, как костяшки пальцев белеют, как губу закусил, как лежит неестественно. Устал, перенервничал, вот же трудоголик гребанный. У Волкова желание привязать его к кровати на недельку и заставить отдыхать — по-другому, видимо, Сережа не умеет. — Тихо, — он привлекает внимание Сережи, поглаживая его тазовую косточку. Тот открывает синие глазищи, глядит секунду, а потом взгляд снова отводит в стену, веки прикрывает, сам пытается насадиться через сопротивление мышц. Дурной. Какой же дурной, но свой ведь, что теперь с ним сделаешь. — Какой же ты, Сережа… Олег выдыхает это с укором, тут же легко перекладывает бедра Разумовского, чтобы угол был другим. Сережа давится воздухом — его ведет от мысли, что Олег буквально делает с ним, что хочет. Рука Олега крепко и ощутимо держит Серёжу за бедро. — Не отвлекайся. О чем твои мысли? Без осуждения, спокойно. Не повышая голоса. Сережа всхлипывает, потому что теперь умные пальцы так мягко и так правильно разминают тугой вход, что дискомфорта совсем не чувствуется. Он закрывает глаза крепче, старается не сжиматься — руки Олега, его голос, все так привычно, но будоражит до игл под кожей. — Открой глаза. Сережа мотает головой — не хочет. Ему стыдно, ему до одури стыдно, он не может выдержать этот чертов взгляд Олега, спокойный, нежный и пристальный, без румянца и желания закрыть лицо руками. А Олегу нравилось смотреть. Волков останавливает пальцы внутри. Почти прижимается к щеке, не отстраняется. Их лица очень близко, он склоняется к покрасневшему уху, говорит спокойно, низко и негромко: — Открой. Но в этом голосе слышится зарождающийся рык и металл. Сережа не может ослушаться. Он распахивает глаза и тут же теряется под этим взглядом. Темным, возбужденным. Но таким спокойным и властным, что сразу становится безопасно, хоть смущение возвращается в стократ. — Никаких других мыслей, Серёжа. Сейчас только я. Мы думаем о твоем страхе после секса, помнишь? И снова заглядывает в глаза. Пальцы входят почти до основания, то, что Разумовский подмахивает бёдрами, сильно помогает делу. Поцелуи опускаются на внутреннюю сторону бедра, на выпирающие косточки, живот. Снова в глаза. Сережа жмурится от удовольствия, когда Олег наконец позволяет себе добавить третий палец. Когда в тишине комнаты слышны лишь хлюпающие звуки — Разумовский уже не может себя сдерживать. Он скулит и, в очередной раз, распахивает глаза. Смотрит, просит, умоляет этим взглядом. — Олег, ну пожалуйста! — Сережа громко ругается, когда Олег вышибает бровь и толкается так правильно. Этого мало, Разумовский сам пытается насадиться, поскуливая от того, как ему мало. — Олег, я прошу тебя... Он разбит. Он смотрит и, чуть не плачет, когда Волков выходит из него. Олег смотрит долго, изучает, проклинает про себя. Сережа нервно ерзает на подушке, глядя на то, как напротив мужчина смазывает себя и ставит руки с двух сторон от него. — мне продолжить? — голос низкий, хриплый от возбуждения. — да, да, пожалуйста, я прошу тебя.. — Сережа прикрывает глаза, ресницы дрожат, руки наверху побелели от того, как сильно он сжимается. Олег проводит меж ягодиц и скользит внутрь, наблюдая как в немом стоне замирает Разумовский. Он двигается медленно, бережно, Сережа пытается насадиться, пытается быть ближе и стонет так отчаянно, когда у него получает. Волков спускает поцелуями от губ к ключицам и двигается резче, оставляя на ключицах мелкие укусы. — ну что творишь... — одними губами шепчет Сережа и задыхается от того, как правильно двигается Олег. Ему хватает 5 минут, чтобы тихо, затравлено заскулить и распахнуть глаза, хватаясь за сильные плечи Волкова. — Олеж, Олеж, сейчас, прошу тебя... — громко, горячо шепчет Серёжа и вцепляется ногтями, оставляя следы полумесяцы. — мой хороший, — тише шепчет Олег и кладет руку на пах, двигая ей в ритм своих толчков. Ему самому хватает еще двух толчков и он догоняет. Они стонут в унисон, пачкая постель и друг друга. — мой. Олег тычется носом в стык плеча и шеи и сжимает зубы. Он пережидает этот оргазм, с трудом не срываясь на новые толчки, зализывает укус и тише стонет еще раз. Олегу хватает 30 секунд, чтобы прийти в себя и потянуться за салфетки. Он смотрит в глаза Сереже, пока вытирает их и помогает ему усесться. Волков с нежностью гладит чужую щеку большим пальцем и льнет к губам, целуя нежно, бережно, держа в своих руках. — готов? — тихо спрашивает он и проходится поцелуями по щекам, губам, глазам и носу. Серёжа наконец блестит, как и всегда, после их "терапии". Сережа кивает и подскакивает с кровати, чувствуя как пружиняться мышцы. Он натягивает рубашку и трусы, а после идет к комоду, для выбора штанов. Они рассуждают о том, какие штаны выбрать, а потом Сережа тащит его за руку, за кулисы сцены. — а вдруг им не понравится? — снова говорит Разумовский и оборачивается. —Сереж, это дело все твоей жизни. Это революция. — он повторяется, но Сережа этого не замечает. — Ну а если..? — спрашивает он и руками цепляется за чужие плечи. — Никаких "но", иди и порви их. — Олег в последний раз крепко целует его и улыбается, разворачивая лицом к сцене — Давай, я в тебя верю.