My name is Springtrap

***

      Сколько времени прошло? Чёрт его знает. Уильям уже давно потерял счёт времени. Знал он лишь то, что гроза уже давно кончилась. Настолько давно, что прошло уже множество других дождей. Он сбился со счёту. Должно быть, прошло уже несколько недель. А может месяцев? Год? Несколько лет? Десятилетия? Этого он тоже не знал. Все его мысли уже давно были направленны в другом русле. Боль тоже стала для него нормой. Настолько, что он её уже не замечал. Можно сказать, что никакой боли и не было. Как в той книге, когда война была постоянной, а потому можно было считать, что войны никакой не было, поскольку мирного времени уже не существовало. Как называлась та книга? Он и это уже забыл. Это не имело для него никакого значения. Уильям много что забыл за всё то время, что он провёл в кромешной тьме. Но не забывал он лишь одного.       Он должен жить.       Он не должен был умереть. Все его мысли были о том, что он должен жить любой ценой. Его не волновали вонзённые в него детали. Его не волновала боль. Его не волновало то, что его тело давно иссохло и покрылось твёрдой коркой засохшей крови. Пытаясь двигаться, он чувствовал, как его тело хрустело и рвалось, как старый кусок пергамента. Лишь этот факт давал ему понять, что он провёл в сырой и вонючей безопасной комнате больше нескольких дней. Почему он жил, хотя его тело уже можно было относить на выставку мумий? Этого он тоже не знал, однако это его тоже не волновало. Он не сомневался, что ад будет в тысячу раз хуже. Он не сомневался, что, пока он жив, ничто другое не имело значения. И он знал, что, пока у него есть воля к жизни, он будет жить ещё хоть столетия. И он знал, где черпать волю к жизни.       Уильям был полон чистого, животного гнева. Жгучая ярость кипела в его жилах, подобно раскатам грома. Ненависть питала его. Боль тоже. Если раньше его питали страдания других, то сейчас его собственная Агония была источником его жизни. Уильям думал о том, почему он стал таким. Думал о своей жизни. О своих целях и поступках. О том, что он сделал, пытаясь закрыть зияющую в его груди дыру. О том, почему он должен был жить дальше.       О том, почему перспектива попадания в царство Аида была столь вероятна. О том, сколько злодеяний он совершил без всяких зазрений совести. О том, чем он заслужил себе участь сгореть в глубочайших и самых мрачных адских пропастях. Туда он не должен был попасть любой ценой.       Каждое мгновение, каждую секунду Уильям слышал, как Дьявол стучится в его дверь. И каждый раз он его прогонял.       И он будет дальше прогонять его. Столько, сколько потребуется. Даже если он несколько столетий пробудет на грани жизни и смерти.       Нет.       Он был жив. Он был жив, и точка. Уильям не позволял себе думать о том, что он, быть может, не был жив. Он гнал эти навязчивые мысли в затворки своего разума, прогоняя их с такой же частотой, как он прогонял Дьявола. Если бы он мог, то прогнал бы их и из своей головы. Но его смертный разум не был на такое способен. И смертность была ему отвратительна. Ему была отвратительна идея того, что он может просто покинуть земной удел. Что от него останется лишь мешок костей и плоти. Что его душа окажется в уделах страданий и пламени. И он знал, что именно там он и окажется. Если погибнет.       Но он не умрёт. Он будет жить.       Почему же? Потому что он заслужил. Потому что он не мог сойти со своего пути. Когда он был так близок к своей цели. Когда он совершил столько преступлений. Столько исследований, экспериментов. Когда он пережил столько страданий.       С самого детства он страдал. С самого детства он глядел на окружающих. Смотрел на счастливые семьи. На влюблённых в парке. На компании друзей. На своих собственных родителей. Смотрел с чистой завистью в бездушных серых глазах.       Смотрел с завистью и презрением на Бога. Бог есть Любовь, говорят они...       Так почему Бог не вложил хоть самую малую частичку любви в него? Почему он за всю свою смертную жизнь не смог почувствовать и крупицу того, что считается нормальным? Почему он не был нормальным? Чем он заслужил родиться таким?       Почему он не умел любить? Почему он был лишён этой возможности? Почему его собственная семья, его родители, его жена и трое детей были для него пустым местом? Почему Генри, несмотря на его бесконечное восхищение им, был для него пустым местом? Почему всё, что он чувствовал, это гнев, зависть и презрение? Чем заслужили этот дар окружающие? Те, кто этим даром зачастую пренебрегает? И чем Генри заслужил такой дар? Этот бесхребетный, безамбициозный простак?       Почему от Уильяма с самого рождения отвернулся Бог? Бог, которого он почитал? Благодарил за свою жизнь. За свои блага. За хлеб на столе. За любящих родителей. Бог, служению которому он отдал всё своё юношество. Пока не осознал, что для Бога он был лишь насмешкой. Пустым местом.       Почему ради того, чтобы найти свет в своей жизни, ему пришлось идти иными путями?       Раз он не умел любить других, то как насчёт любви к себе? Глядя на свои самые первые механические творения, Уильям испытывал гордость. Счастье. Он был умён. Его разум был блестящий. Он был гениален. Зачем ему любовь к другим, если он мог обрести счастье благодаря любви к себе? Поначалу, ему казалось, будто он обрёл искреннюю любовь. Лишь с годами он осознал причину столь трепетных чувств к своим рукотворным детищам. Их создал ОН. Раз Бог есть Любовь, раз его дети унаследовали часть него, значит ли это, что любит он их именно поэтому? Что, если Уильям мог стать Богом сам? Своим собственным. Без такой глупости, как Любовь. Для создания семьи, она ему не нужна. Пока Творение приносит ему радость, пока его детища идеальны во всех отношениях, пока они следуют его замыслу, то зачем ему что-то иное? Зачем ему эта слабость? Зачем ему Любовь? Без неё даже лучше. Он может быть своим собственным Богом. В таком случае, в чём смысл того, чтобы быть простым смертным?       Но механики не достаточно. Было нужно что-то ещё. Что-то, что превзойдёт роботические творения Генри. Нечто, что было вне пределов понимания этого слабого человека. Какая ирония, что Уильям открыл этот новый элемент, нанеся удар в адрес Генри. Когда он убил эту его соплячку. Уильям чувствовал трепет. Вдохновение. Ему открылся новый путь. В то же время, его ужасно злило то, что эта соплячка не погибла. Что её душа стала едина с механическим творением. Творением Генри. Казалось, будто он вновь его превзошёл, даже если сам того не осознавая. Но, с другой стороны, он мог повторить это. Повторить и умножить. Умножить и сделать лучше. Превзойти.       Уильям сухо усмехнулся, слыша, как усмешка вырывается из его разодранной, пересохшей глотки. За всё это время, его раны заросли. Части костюма стали его частью. Теперь, их не выдрать из него. Он стал един со своим творением. Един с жёлтым кроликом Бонни. Един с персонажем, которого он придумал ещё в детстве. Его первым детищем.       И тут, его осенило. Что-то щёлкнуло у него в голове. И это был не очередной пружинный фиксатор.       Что, если его ситуация и является ключом? Что, если его слияние с аниматроником не проклятие, а дар? Что, если тогда, когда он, спасаясь от призраков, позволил своим ногам привести его в безопасную комнату, к костюму, то не просто попал в тупик по глупости? Что, если уже тогда, подсознательно, он знал, где ему искать спасение? Знал финальный шаг его становления?       Уильям чувствовал, как Агония струится по его искалеченному телу. По металлическим деталям. Агония поддерживала в нём жизнь. Его страх и гнев, его ненависть и презрение. То, что в юношестве он считал чем-то плохим, сейчас стало его спасением. Он обрёл новую силу. Его ненормальность сделала из него нечто большее. Большее, чем окружающие. Большее, чем Генри. Большее, чем он сам когда-либо был. Чем-то вне пределах людского понимания.       Чем-то, что кто-то назвал бы Богом?       Раз это так, то разве он может зваться Уильямом? Уильям был простым смертным, рождённым в небогатой семье механика и школьной учительницы. Мальчиком, что слепо служил своему Создателю. Мальчиком, который лишь во взрослом возрасте понял, что его Создатель бросил его ещё до его рождения. Уильям был взрослым, что встал на путь становления. Что с презрением и завистью смотрел на своего друга. Что бессердечно погубил юную жизнь. Что открыл нечто удивительное. Что разрушил всё на своём пути ради того, чтобы стать нечто большим. Уильям умер тогда же, когда его тело пронзили острые стальные детали и твёрдый пластик. Но умерло не его тело. Не его душа. Умер лишь Уильям. А родился...       – Моё имя... – прохрипел он, сдирая губы со вцепившихся в них фиксаторов, – моё имя...       И какое же его новое имя?       Тут, внезапно, он услышал за стеной чьи-то громкие шаги. С удивительной для себя живостью, он приподнял голову, слыша, как хрустит его трапециевидная мышца и сухожилия. Болезненные спазмы никак его не волновали. Наоборот, он, приняв свою новую судьбу, лишь с удовольствием позволил боли ударить в его мозг. Он поднял свои сухие, безвекие глаза. Тут же, словно по его немой команде, поднялись веки костюма.       – Так, эта... "безопасная комната" должна быть где-то здесь? – спросил низкий мужской голос, будто не совсем верил тому, что это было правдой.       – Да, чел, прямо за стеной! – ответил голосу некий юноша. Ему показалось, что тот звучал слишком позитивно. Слишком... на кайфе. Может быть, он до этого скурил целую плантацию травки?       –И что, нам типо её ломать нужно? Мне как-то не хочется руки марать. Да и не сказать, что мои моральные соображения мне позволяют такое. Тут типо детей убивали, если ты не забыл об этом со своим "аттракционом". Не думал, что не стоит это место осквернять? – сказал скептично низкий мужской голос. Почему-то показалось, будто он сложил на груди руки.       – Да не, нам просто нужно надавить на стену. Это что-то типо потайной двери. Да и с чего ты взял, что эти слухи правда? – спросил в ответ юноша, на последнем предложении заметно повысив голос. Кажется, он был раздражён. Будто ему приходилось повторять это из раза в раз.       – А с того, что у моего пожилого соседа сына здесь убили, хиппи ты обкуренный! – рявкнул низкий голос, а затем, успокаиваясь, вздохнул. – Ладно, извини. Ты уж пойми, я не думаю, что у тебя злые намерения. Но всё же... мне не нравится, что ты и твоя команда ворошишь старые раны. Это не шутки. Убийства были. Даже если никакие злые роботы по пиццериям не шастали.       Наступила тишина, и второй голос, принадлежавший юноше, что-то тихо пробормотал себе под нос, а потом заговорил снова.       – Ладно, ты тоже извини. В любом случае, ломать ничего не придётся, как я тебе уже сказал. Может быть, придётся надавить на дверь нам обоим. Может сразу не поддаться. Всё таки тридцать лет прошло.       Тридцать лет? Ох нихуя ж себе.       – Хорошо, но больше меня на такие вылазки не зови. Помогаю тебе в этот раз только потому, что перед папашей твоим в долгу, – пробурчал низкий голос и, кажется, подошёл к стене.       Послышался скрип и шорох. Кажется, дверь действительно не поддавалась. Владелец низкого голоса кряхтел, но ничего не получалось. Почти сразу же послышалось кряхтение юноши, и раздался резкий, отвратительно громкий щелчок.       – Есть! – воскликнул сквозь свои потуги юноша.       Полоска белого света упала на пол комнаты и на стоящие у стены автоматы. Вероятно, это был фонарик.       – Так, а для чего эта комната вообще? – спросил несколько натужено низкий голос, пытаясь открыть застрявшую дверь.       – Ну, вроде на случай экстренных ситуаций. Потому и безопасная. Но изначально это было что-то вроде Комнаты Запчастей. А ещё тут хранили всякий хлам списанный или неисправный, – ответил юноша, на ходу вспоминая то, что ему, вероятно, рассказал кто-то, кто разбирался в этой теме.       – А ты уверен, что тут не трупы складировали? – с отвращением спросил низкий голос. – Воняет как на разрытом кладбище.       – Ну, я слышал, что под "экстренными ситуациями" по большей части имелись в виду неполадки в этих... как там их... – щёлкая в воздухе пальцами, вспоминал юноша, а затем, прекратив, заговорил снова. – Точно! В костюмах пружинных. Такие, которые аниматроники, но у которых есть режим костюма. Самые первые. Там вроде эндоскелет раскладывается благодаря каким-то пружинным механизмам и прилегает к оболочке. Туда можно залезть и идти детишек развлекать. Но во время сбоя механизмов можно травмы получить, – протараторил юноша так, словно он был задротом, что объяснял правила своей душной настольной игры. – В таких случаях нужно было уйти в эту комнату, чтобы не пугать детей, и дождаться помощи. Может, тут реально кто-то помер.       Вновь неловкая тишина. Обладатель низкого голоса прекратил свои попытки. Могло показаться, будто он пристально смотрел не-то на юношу, не-то в комнату через щель в дверном проёме.       – Да не переживай ты! Уверен, просто крысы тут подохли. А поскольку помещение закрытое, то и воняет хуже, чем в остальном здании. Они ж тут везде, ну ты чего! – весело заговорил юноша и рассмеялся. – А костюмы эти кстати списали потому, что в одном всё таки кто-то умер. Вроде в дочерней, не в этой, локации.       – Это ты конечно утешил, – фыркнул обладатель низкого голоса. – Какие-то ловушки смерти, ей Богу.       – Ага, пружинные ловушки! – без всякого волнения в голосе отшутился юноша.       Пружинные ловушки... Его высохшие губы растянулись в слабой, довольной улыбке.       Вот оно.       Дверь они всё таки открыли. Свет упал большим кругом на пол и игровые автоматы, и в неё зашло двое. Первый, кто показался, был юноша с фонариком в руке. Он был в какой-то спортивной куртке и узких джинсах. На голове у него была кепка, укрывающая светлые волосы. На веснушчатом лице было весёлое, легкомысленное выражение. Вслед за ним в комнате показался высокий и широкий такой амбал довольно простодушного вида с короткой стрижкой. Обычный работяга. Возможно, автомеханик или строитель. На нём была чёрная кожанка и зелёные, вроде армейских, штаны. Юноша провёл фонариком по автоматам, а затем остановил его на левой от входа стене.       – Ну, видать кто-то тут свои туфельки забыл, – заметил не без иронии крепкий мужчина, кивая в сторону оставленных у стены коричневых туфель. Те были уже далеко не новыми.       – Зато глянь, тут старые автоматы! – ответил юноша, а затем, посмотрев на полку, что была слева от входа, сразу же заглянул в одну из коробок. Поскольку фонарик был у него одного, мужчина с низким голосом не мог разглядеть, что находилось справа от них.       После продолжительного шороха, очевидно от нескольких обысков нескольких коробок, юноша присвистнул и, кажется, взял одну из коробок в руки, передавая её своему товарищу.       – Ты только посмотри. Какие-то тренировочные кассеты. Надо будет их прослушать, как только на месте снова окажемся, – крайне довольно сказал юноша, а затем провёл фонариком по комнате, пока свет не упал на сидящего у стены кролика.       – Мать моя женщина! – восторженно пискнул юноша с широкой улыбкой на лице. – Аниматроник!       – Что, серьёзно? – тут же оборачиваясь, спросил мужчина, удивлённо вскидывая бровями. Он сразу же поставил коробку с кассетами на пол.       – Да ещё и пружинный! – с трепетом в глазах и отпавшей челюстью сказал юноша, неспешно подходя поближе к объекту его восхищения, уже на ходу наклоняя голову в разные стороны, чтобы получше рассмотреть находку. – Ты глянь, он явно жёлтым раньше был! Два первых аниматроника были жёлтыми. Медведь и кролик. И мы нашли кролика!       – Ебать страшила, – хмурясь, сказал мужчина, окидывая кролика с головы до пяток. – Ещё и грязный какой. Из-за этих твоих рассказов я ещё немного и решу, что это кровь, и тут реально кто-то помер. И что воняет трупаками от него.       – Да крысы это, вон там! – кивая головой в сторону дохлых крыс в углах комнаты, недовольно сказал юноша, злобно глянув на товарища. – В стенах ещё наверное целое дохлое крысиное царство. А от этого... – принюхавшись, юноша снова заговорил, –... пахнет даже получше, чем от тебя.       Мужчина хмуро посмотрел на младшего товарища и шумно выдохнул, с трудом терпя витающий в воздухе запах.       – Не знаю, от вони это или нет, – начал он, – но как-то тяжело у меня на сердце. Прям очень. В остальном ресторане было так же, но иначе. Это была скорее печаль. А тут... будто мне в душу сейчас сам Дьявол смотрит. Ты сам не чувствуешь... того же?       Оба некоторое время хранили молчание. Юноша молча смотрел на заплесневелого кролика, хмуря задумчиво брови, а затем перевёл взгляд на мужчину.       – Да, – уже абсолютно серьёзно, без прежнего веселья, сказал он. – Да, есть такое. Но думаю, просто это... наш разум с нами играет. Знаешь, типо на подсознательном уровне мы думаем о том, что случилось. Правда это или нет, но... наше подсознание словно нас предупреждает. Не бери в голову.       Мужчина будто бы ожидал именно этих слов и с облегчением вздохнул, а затем внезапно повеселел в лице. Кажется, будто он сбросил тяжёлый груз с плеч и наконец-то позволил себе почувствовать хоть капельку интереса к их миссии.       – Ну, и как это уёбище зовут? – сложив на груди руки, спросил он у товарища с улыбкой.       – Эм... – понурив голову, протянул растеряно юноша, а затем поднял взгляд на мужчину. и заговорил снова.       – Честно, вообще не помню.       Повернув голову в сторону кролика, юноша слабо, почти ласково, улыбнулся и цокнул языком, вздыхая.       – Как же тебя зовут, дружок?              

М О Ё      И М Я      С П Р И Н Г Т Р А П