Цунами

Сегодня сидишь вот,

сердце в железе.

День еще —

выгонишь,

можешь быть, изругав.

В мутной передней долго не влезет

сломанная дрожью рука в рукав.

      Соня никогда не любила дождь. Дело вовсе не в нагнетающей обстановке, не в печали и меланхоличности явления — нет, дело совершенно не в этом. Просто ассоциации сразу в голове крутились отвратительные, и это не что-то банальное вроде луж, а значит, испачканной одежды — девушка аккуратно ходить не умела совсем — и дело не в том, что сыростью дышать не хотелось.       А Нечаевой дождь нравился. Нравился, потому что шум дождя успокаивал. Нравился, потому что глаза голубые Сонечкины напоминал. А еще ей в принципе Сонечка нравилась. Только вот это объяснить она не могла. Просто нравилась. Без причин, без объяснений, без исключения нравилась вся. От поведения до утонченности; ровной, подобно струнке, осанке; прекрасных глаз.       До того прекрасных, кстати, что Нечаевой и утопиться в них не страшно было. Наоборот даже — желанно.       Дождь для Сони подобен занавесу театра, когда веселое представление осталось позади, а внутри неестественной горечью осадок спустился, а вместе с ним и множество размышлений по поводу просмотренного вгрызались в душу. Стучащие по стеклу капли дождя вкупе с проснувшейся памятью мучили ее выдаваемыми в голове воспоминаниями, заставляли думать о том, что она совершенно одна.       А еще дождь у нее ассоциировался с Нечаевой, в которую обычно бесстрастная Соня была по уши влюблена.       И пока дождь у одной ассоциировался, а другой — напоминал, шага они навстречу так и не сделали.       Ксюша молчала, потому что чувства для неё в принципе явлением нехарактерным были, особенно такие, нежные, трепетные и волнующие. Соня молчала, потому что сказали ей то, чего не должны были. Лишнего. Недостоверного. И она, по глупости своей решив, что так оно и есть, боялась на Нечаеву даже взгляд не такой бросить ненароком — вдруг действительно все так, как сказали.       Но влюблена она была. На вопрос «как давно» она, скорее всего, даже ответить не сможет. Или сможет, но неточным: «Не знаю… С первого взгляда? С первого диалога? С первого «зайчонок» или, быть может, с первого еле ощутимого прикосновения?» И отнюдь невлюбчивую Соню действительно больше удивило бы, если бы не влюбилась.       И хотя если рассуждать логически, Соня понимала, что, вероятно у них ничего не выйдет: во-первых, то, что ей сказали, отбивало всякое желание даже пробовать, а во-вторых, в таких, как Нечаева, — по словам некоторых — не влюбляются. Таких, как Нечаева, чувствуешь кожей, крутишь в голове; с такими, как она, крутят недолгие, но бурные романы, где страсть кипит и разливается пьянящей жидкостью по венам; таких, как она, целуешь нежно на прощание и уходишь, не оглядываясь; но нет, в таких не влюбляются — казалось даже, что она и сама никогда никого не любила.       Засматривалась — да; влюблялась — сомнительно, но… Возможно. Но вряд ли она кого-нибудь любила. Соню же с самого начала мысль грела, что выделяют ее. Как минимум, ласково называют зайчонок или малышка, пока те же Скотч и Луч для Ксении просто бабы. А Соня и рада была, ведь она выше головы своей прыгать пыталась, да так, чтобы Нечаева, свысока смотрящая, заметила непременно. Она даже одеваться начала иначе, лишь бы больше — хотя бы совсем немного, на шаг — не больше — к Нечаевой ближе стать. Не в одну линию, хотя бы позади. Шагов на десять.       И Нечаева все это замечала, все больше в раздумья о девчонке этой, схватившей сердце её фарфоровое, пропадая.       Однако конкретно в этот день, пасмурный и ленивый, все казалось чересчур обычным: Ксении Борисовны нет в офисе с утра пораньше — и нет, вовсе не потому, что Илюшка её по доброте душевной святой водой окропил, — начальство чем-то занимается, как и все остальные, а Соня сидит, подперев голову руками, и ждет новых указаний — делать было совершенно нечего.       Но вдруг знакомый голос разбавил тишину, да так резко, что Софья чуть ли ее подпрыгнула вместе с креслом.       Не ожидала потому что.       А не ожидала из-за наблюдательности своей излишней: знает ведь, что Ксения Борисовна раньше семи тридцати не приходит, а сейчас только пятнадцать минут.       — Да ебать я все это хотела! — фраза летит вперед ее обладательницы, как и химозный запах джула, который она курит. Соня неохотно выпрямляется, потирая глаза, а затем поправляет прическу, убирая торчащие пряди волос за уши. Она не знала, что ей делать сейчас и как реагировать на брошенную заместителем фразу, которая, очевидно, была обращена не к ней. Однако Соне все-таки казалось, что нужно было что-то сказать, что-то сделать, а если вопрос ставить обширно, то, быть может, уже что-то предпринять, ведь жить в этой неопределенности ей надоело.       На эти мысли ее, кстати, фраза Нечаевой и подтолкнула: ебать и она хотела, вот только отнюдь не все, а её.       Ну это периодически, правда. Чаще Софье хотелось поцелуев нежных, объятий теплых, взглядов глубоких и ласковых, прикосновений пробирающих до дрожи, которые бы ожогами на теле оставались.       И с Нечаевой они в желаниях своих сходились: ей, в свою очередь, уже не хотелось страстно как раньше, не хотелось бурно и безрассудно. Ей хотелось исключительно спокойно, размеренно, плавно. Хотелось теплом делиться переполняющим, хотелось, конечно, любить, возможно, не так, как она представляла себе, когда моложе была. Сейчас ей, кажется, взаимности хотелось. Ну а кому не хочется?       Да, это действительно то, чего бы Сонечка хотела, о чем грезила перед сном и грешила по ночам на что.       Соня точно видела, как смотрит на нее Нечаева. Соня слышала, как и каким образом она разговаривает с ней. И даже дураку стало бы понятно, что все эти малыши и зайчата на что-то намекают. Ну или же Соне хотелось, чтобы оно действительно было так. В любом случае, пока не наберешься решимости узнать — не узнаешь, а томить себя бесполезными раздумьями — дело отнюдь неблагодарное.       Из мыслей приятных, в сердце отдающихся, вытягивает фигура в черном, резко появившаяся, словно туча. Нечаева даже не планировала останавливаться — не замедляя шага, не поворачивая даже головы в сторону практикантки, гордая до неприличия и соблазняющая одним своим видом, она двигалась в свой кабинет.       — Здравствуйте, Ксения Борисовна! — не придумав ничего лучше, проговаривает Соня. Да так громко, будто она именно к этому всю свою жизнь готовилась. Но это действительно помогает: Ксения Борисовна останавливается резко, голову поворачивает и пару шагов назад делает. И пристально — настолько, что у Сони по спине пробежал холодок, а в горле образовался неприятный ком из непроглоченных чувств — смотрит на девушку; и взгляд этот говорил лишь о том, что женщина явно была зла. — Чего случилось уже? — спрашивает Соня самым обыденным тоном, будто не видела всей той бури эмоций внутри. Ксюша, желая что-то сказать, открыла рот, однако вопрос практикантки сбил ее с толку, и ни одно слово впоследствии из ее рта не вылетело.       Ксения, немного замешкавшаяся и совершенно непредсказуемая, проскальзывает лукавым взглядом по лицу Сони, едва задерживая его на губах, а затем взгляд этот недобрый цепляется за галстук, который так неаккуратно был завязан под воротником Скворцовой.       И тут в голове Нечаевой лампочка резко включается, и она, в улыбке расплываясь, девушку иным взглядом одаривает.       — Хочешь узнать, что случилось? — Ксения улыбается хитро, практически ухмыляется, словно кошка, а затем обходит стол и прислоняется к нему, скрещивая ноги. — Ты галстуки завязывала когда-нибудь? — спрашивает она таким тоном, будто про документы речь идет. А после добавляет: — Желательно нормально?       Соня не понимает, к чему ведет эта женщина. Да и вообще ведет ли она к чему-то? В офисе и среди людей, имевшими когда-либо дело с Нечаевой, была установка, что понять ее даже господь бог не может, что уж говорить об обычных смертных? Тем более о тех смертных, которые самой Нечаевой до ебаных чертиков нравились. Вот им, кажется, более всего не везло: ей просто крышу сносило, а про объяснение своих действий речи не шло никогда.       — Умею, — тише, чем хотелось бы, говорит девушка, а когда взгляд лукавый ловит, краснеет слегка. — Наверное… — добавляет еще тише, рот еле открывая.       — То-то я и смотрю, что завязан он криво, — Соне было уж подумалось, что этим замечанием все и кончится, поэтому она глаза прикрывает и рукой по лицу своему проводит, а после прикосновение чувствует: Нечаева молча, — что, кстати, было неудивительно: зачастую она делала быстрее, чем успевала предупредить, — развязала галстук и, сделав парочку нехитрых совершенно движений, затянула его так, как он и должен был быть.       А Соня, за действиями внимательно наблюдавшая, чуть ли задыхаться не начала, чувствуя, как галстук этот злосчастный на шее затягивается. А еще она взгляд, на нее в упор устремленный, чувствует физически почти.       — Вот так лучше, знаешь, — заместитель улыбается и, не убирая руки от несчастного, очевидно поебанного жизнью галстука, она притягивает Соню к себе ближе. — Малыш, нальешь мне кофе. Черный, ложка сахара — я думаю, ты помнишь, ведь так? — Ксюша говорит, а дыхание ее лицо напротив обжигает, причем до такой степени, что Соня уже сгорает изнутри, чувствуя взгляд чужой, проницательный до дрожи и хитрый до предела, на губах своих, которые пожаром выжгло будто, и она проводит по ним языком.       Соня слышит смешок, а еще она видит, как Нечаева, не говоря ничего абсолютно, отпускает ее и губу прикусывает.       И, что самое главное — настроение ее, кажется, улучшилось, и Соне льстил тот факт, что она, вероятно, не то чтобы руку приложила к этому, а с головой окунулась в омут загадочный и страшный.       Ксюша, кстати, тоже трудности с принятием чувств своих испытывала. Вот так живешь, работаешь, с ума сходя потихоньку, и появляется в твоей жизни человек, который, кажется, не делая ничего, жизнь твою переворачивает с ног на голову. И начинает она, конечно с мыслей: поселяется там, все вещи и повадки свои оставляя воспоминаниями, а потом уже и к сердцу добирается — идти ведь не далеко, а очень даже близко и совершенно несложно. Как минимум потому, что Нечаева — это не человек-чувства, не человек-эмоции и далеко не человек-вспышка; Нечаева — это человек-разум, человек-рассудительность, и влюблять нужно вначале мозг, а потом и в сердце чувства вишней зацветут. Непременно вишней с белыми невинными лепесточками и намеком на плоды.       Ни для кого не секрет, конечно, что Ксюшенька — мисс рассудительность своеобразная, на практикантках иногда зависала, но то, что к Скворцовой она испытывала — это, как ей казалось периодами, нечто большее. Конечно, нечто, непременно, большее, чем просто наблюдение и желание прикоснуться, ведь она уже позволяет себе прикасаться к девушке, кожа которой после такого воспламеняется, и жар этот в сердце перебрасывается, заставляя ее краснеть и смущаться, ведь она никогда подобного внимания даже от мальчишек не получала, а тут женщина, и ебать какая охуенная!       — Я принесла вам кофе, как вы и просили, Ксения Борисовна — девушка, на которой юбка сегодня была короче обычного — и, к слову, которую Нечаева еще не успела оценить по достоинству, — проходит к столу, ставит чашку и разворачивается.       — Стоять, — резко и неожиданно.       Порывом даже.       Первое правило работы в офисе, когда твой начальник — это обворожительная женщина лет за тридцать — это беспрекословное послушание, поэтому ничего не остается кроме как выполнить просьбу. Однако поворачиваться Софья не спешила, ведь она знает наперед и знает стопроцентно, что встретится с тем самым проницательным взглядом Ксении Борисовны. В такие моменты она ничего не говорит, а просто смотрит, и у Сони, пару раз попадавшей в подобные «немые сцены», в голову светлую мысли темные лезли.       Встречаться взглядами — особенно с человеком выше тебя в этой офисной иерархии — для Сони считалось равносильным более близкому контакту. Девушка стоит как вкопанная, будто ее приклеили намертво — и, скорее всего, инициатором этого было ее сердце, которое при одном лишь взгляде на заместителя кульбиты опасные совершало, пока адреналин со скоростью света по венам горячим тёк — опускает руки, а за спиной ее слышится возня — это Ксюша на кресле отодвигается, а после встает и стол свой обходит, приближаясь как хищник к своей жертве со спины.       Соня тяжело вздыхает, не в силах выселить всевозможные варианты продолжения этой сцены из головы.       — Софья Андреевна, галстук вы, значит, надели, а юбочку подлиннее отыскать в гардеробе не смогли? — шепот как будто физически касается уха, обжигая его, а руки заместителя ложатся на плечи практикантки. — Знаете, юбка выше колена — это, конечно, красиво, но мы ведь в офисе, не так ли? — Соня слышит, как Ксюша смеется за ее спиной, а руки ее сильнее в плечи впиваются. — Наверное, стоило сразу сказать, что Дударя вы таким вряд ли соблазните, — голос ее становится грубее, а руки ниже ползут — по чужим, словно змеи.       Соня не знает, что говорить в таких ситуациях, и не думает даже, а надо ли, ведь знает точно ответ.       Нет.       А Нечаева, между прочим, времени не теряет зря — она вообще терять его не любит — к себе Соню со спины прижимает, да так, что та успевает лишь сдавленно выдохнуть, пока сердце внутри нее ускоряет количество ударов в секунду. Но сказать, что прикосновения и действия женщины ей не были приятны — это солгать.       Софья ложь не любила.       — Он может клюнуть только на глазки, которые вы ему так умело строите.       Соня брови хмурит. Соня недовольна заявлением таким. И вовсе не потому, что она действительно Дударю глазки строила. Зачем он ей нужен, если заместитель министра существует в ее поле зрения? Тем более такой заместитель, как Нечаева?       Хотя в данный момент прямые заявления — это ошибка большая, Соня для себя все давно решила: не вышвырнет из офиса Нечаева — и отлично, вышвырнет — и хрен с ним.       — Ну а что поделать, если это замечает только он, а не заместитель министра? — Соня с наигранной досадой в голосе произносит, выдыхая тяжело. — А вообще лапать практиканток — это… Как-то непрофессионально и… Блять, — шепотом произносит она последнюю реплику, ведь сразу же после слов о том, что лапать практиканток — это показатель непрофессионализма, рука Нечаевой перемещается на талию Софьи. — И вообще, Ксения Борисовна, это вы меня не замечаете, а я, быть может, определенности какой-то хочу и стараюсь выделиться! — заявляет девушка и резко разворачивается лицом к Ксюше, которая такого не ожидала точно. — И вообще, если вы только ради того самого меня очаровываете, то знайте, что у меня принципы тоже имеются, и я не ищу единоразовой связи.       А Нечаева смотрит удивленно на нее, особенно после последней фразы — и обидно так внутри где-то становится, что аж дыхание перехватывает, под дых бьет что есть мочи, чувства все выбить пытаясь. В мыслях-то ее ничего подобного не было с самого начала — ее привлекал, в первую очередь, ум юной особы, ее смекалка и предложения, которые она давала, даже взять последние проекты. И, сделав вывод, что девочка неглупая вряд ли бы стала так просто такие предположения высказывать, она пришла к мысли, что кто-то ей об этом сказал.       — Это кто тебе такую хуйню сморозил? — Ксюша щурит глаза и серьезнее обычного смотрит на практикантку, которую подобный вопрос ввел в замешательство. — Правильно я понимаю, что это не ты так решила? — Ксюша руки убирает все-таки, а обида внутри комом снежным нарастает.        — Ну… Мне говорили, что с вами невозможно… — девушка замялась, и неловкость эту видно было. — Строить отношения, в частности из-за того, что вы ищете другое, ну, то самое…       Нечаева кивает понимающе, ситуацию оценивая и в голове уже план придумывая, как бы того, кто наплел ерунды этой, вычислить. Ну не дело ведь, чтобы ее практиканток запугивали, и, не зная о ней ничего совершенно, слухи грязные распускали. В конце-концов она ведь тоже человек, и почему она любви самой обычной, банальной до глупости детской желать не могла?       — Секс? — все-таки спрашивает, намеки Сонины понимая прекрасно.       — Да, — кивает, все ту же неловкость испытывая. И внутри Ксюши разбивается что-то. Что-то, что она, возможно, ценила, что сохранить хотела.       Надежда.       А надежда, как все знают — чувство до того хрупкое, что одно неправильное слово ее бьет вдребезги. В такие, по которым потом идти для восстановления приходится.       — Скворцова, ты… — Ксюша вздыхает и отходит от практикантки. — Ты веришь какому-то человеку, не удосужившись спросить меня или хотя бы сделать какие-то свои выводы? — девушка, чуть помолчав, кивает неуверенно, но Ксюша завелась уже с концами, и ей просто пиздец обидно, что её малышка так о ней думает. — А знаешь, в таком случае ты можешь считать его правым, — Нечаева вновь садится за свой стол, однако гнев внутри нее закипает, а ситуацию усугубляет еще тот факт, что про нее кто-то что-то говорит, так еще и распространяет информацию, которой не располагает, и тот факт, что Соня верила этому кому-то, а не ей, очень сильно ее… Обижал? Да, скорее так. — Покинь мой кабинет, пожалуйста, — ее голос дрогнул, но она не придала этому значения, ведь Софья просьбу исполнила и вышла из помещения.       А Нечаева взглядом фигуру провожает и себя за слабость винит. Слабость, которая проявляется всегда, когда речь о чувствах заходит. Желание пойти вслед, остановить и объясниться до того сильное, что Ксюша уже про себя счет вести начала, когда с места сорвется и Скворцовой объяснит все как есть.

Не надо этого,

дорогая,

хорошая,

дай простимся сейчас.

Все равно

любовь моя —

тяжкая гиря ведь —

висит на тебе,

куда ни бежала б.

Дай в последнем крике выреветь

Горечь обиженных жалоб.

      Но с другой стороны Нечаева понимала прекрасно — а может, даже слишком прекрасно, — что если Соне наплели чего-нибудь, чего не надо, то она вряд ли поверит ей, и, наверное, надеяться на понимание не стоит.       А Соне стыдно было всю следующую неделю, что она так просто взяла и испортила все. Просто потому что кто-то что-то сказал, а она ему поверила, не сомневаясь ни в чем. И это было самым нелогичным в ее ситуации: про Нечаеву в принципе слухов много имеется, и где гарантии, что ей не солгали, лишь бы заместителя в плохом свете выставить?       «Какая же я дура… Просто нет слов».       Соня сидела в своем кресле, не желая к работе приступать — ни настроения, ни настроя. Так еще и стыд съедал изнутри. Ей бы выплакаться не помешало, но не может — на рабочем месте ведь.       А Нечаева в кабинете как и всегда сидит, думает тоже не о работе, думает об отношениях, между ними сложившимися. Таких странных, таких… Драматичных.       Нечаева драму не переносила. Ни в каком виде, тем более — с ее участием.       Она вторую кружку кофе за раз выпивает.       Кроме драмы Нечаева запах сигарет не переносила. Просто потому, что ягодное что-то пахнет лучше, и хотя она затяжек десять уже сделала, легче ей от этого не стало совершенно. Хотелось сигарет купить. Настоящих. Крепких максимально. Но вряд ли бы это ей успокоение принесло какое-либо — знает же, что душу лечить надо у специалиста, но пока душа на добром слове, кофе и сигаретах держалась.       «И слава богу».       Успокоиться Ксюша так и не смогла: руки потряхивало, начало тошнить даже от того, что она, дура наивная, действительно подумать успела о том, что она отношения нормальные слепить сможет искренностью блядской.       А блядская именно потому, что приползает она тогда, когда мозги выебать нужно Ксюше.       И это плохо.       Хотелось сейчас не то легкие выблевать вместе с душой, в наличие которой Нечаевой уже с трудом великим верилось, не то перевернуть что-нибудь и разбить от злости переполняемой.       «Что ж, сука, это такое?»       Иных мыслей не было.       Единственное, кофе хотелось.       Снова.       Она поднимается быстро и из кабинета выходит.       — Софья Андреевна, кофе принесите мне, пожалуйста, — доносится голос Нечаевой рядом, а рука нежная на плечо ложится мягко, однако неожиданно это появление было, и Соня, вздрогнув, на женщину голову поднимает. Та улыбается приторно слишком, стоит твердо, будто никакого разговора между ними не было ни неделю назад, ни вообще когда-либо. — Черный, без сахара, — напоминает, а в глазах ее что-то странное мелькает, что Соня разобрать не в силах.       — Я помню, — практически одними губами произносит и наблюдает за тем, как Нечаева в кабинет свой возвращается.       Она за кофе идет послушно, не задерживаясь нигде. Не задерживается она и в лифте, с Дударем там встречаясь. Не задерживается и на кухне непосредственно, в разговоры чужие не вникая. А потом шагом уверенным к Нечаевой в кабинет влетает под сопровождение взгляда непонимающего.       — Все в порядке? — сухо спрашивает и все-таки обратно в работу погружается, щурясь при этом и в монитор глядя. Там не было ничего интересного, но не хотелось момент впечатляющий портить, как и в глаза чистые и добрые смотреть, ведь точно знает, что они проницательные до дрожи.       Знает, что больно будет.       Знает, что омуты глубокие бывают — плескайся сколько угодно, — водой чистейшей захлебнешься и ко дну пойдешь быстро.       — Более чем, — отвечает в той же манере: сухо и без эмоций. И Нечаева знает, что Соне поведение такое не идет — ей гораздо больше нравилось, когда та активной была, периодами даже слишком, — и что она ей самой подражать пытается.       Но Сонечка не знает, конечно, что Нечаеву, в отличие от нее самой, подобное не задевает даже.       Но сейчас, правда, что-то не так пошло, и ее это не то чтобы задело — в омут этот самый рукой тяжелой погрузило, а еще камень нацепило на шею, чтобы точно шанса — и даже мысли — на спасение не было.       — Ваш кофе, — ставит Соня стакан на стол.       — Вижу, что кофе, — жмет плечами и затяжку делает. — Спасибо.       Соня не отвечает ничего за ненадобностью. А Нечаева и так поняла, что больно сделала, однако не понимает до конца, за что с ней самой вот так? Будто она в действительности сука какая-то, чтобы играть с кем-то, а затем бросать, сердце разбивая, свысока смотря за тем, как человек от боли корчится. И ведь было — было давно, лет десять, быть может, назад. Но сейчас-то любви хочется, а не мимолетной интрижки на одну ночь или на несколько.       И очень жаль, что кто-то — безымянный причем — так планы рушит все. Сонька-то в действительности нравится ей очень. И, наверное, будь возможность такая, она бы не отказалась разделить с ней нечто большее, чем чувства. Быт, к примеру. Жизнь свою целиком.       И Нечаева прекрасно понимает, что сделала больно она собственноручно. Она, правда, винит себя лишь в том, что тогда не объяснила ничего, не попыталась даже. Но ведь обида — это явление вполне объяснимое, и реакция Нечаевой на заявления такие — тоже.

Захочет покоя уставший слон —

царственный ляжет в опожаренном песке.

Кроме любви твоей,

мне

нету солнца,

а я и не знаю, где ты и с кем.

Если б так поэта измучила,

он

любимую на деньги б и славу выменял,

а мне

ни один не радостен звон,

кроме звона твоего любимого имени.

      Время летело незаметно за делами долгими и размышлениями до того глубокими, что Нечаева и забыла, как голос Сонечкин звучит, как глаза голубые на нее смотрят, и как трепетно и нежно та на вопросы отвечала, восхищенная умом и трудолюбием Ксюши.       Виделись они редко, и ни Нечаевой, ни Скворцовой это не нравилось — но что еще делать, если работа — а особенно завал, который разгребать нужно было всем отделом — съедала и время, и энергию; все, чего хотелось после — это прийти домой, принять душ и лечь спать, чтобы на следующий день продолжить копаться во всех документах и постоянно вести переговоры, обсуждая новые проекты.       И не разговаривали они не из-за отсутствия тем, а из-за отсутствия времени. Ведь сухое «принеси кофе» или, быть может «сделай вот эту работу» разговорами вряд ли назвать можно. Ведь так? Соне, конечно, тоскливо было, как и Ксюше. Но пока не было ни сил, ни желания, ни времени выяснять отношения, и со стороны могло показаться, что контакт их сведён к минимуму.       Впрочем, так оно и было.       До того момента, пока работы не стало меньше, а время, которое Нечаева тратила на размышления об отношениях и о том самом человеке, который им все испортил, не начало уходить не в работу.       — Доброе утро, бабы, — Ксюша в офисе появляется, как грозовая, не несущая в себе ничего хорошего туча. — Луч и Скотч вот эти документы проверяют, а ты, зайчонок, ко мне зайди, поможешь, — она руками жестикулирует активно, указывая, — буквально носом тыкая, — кому и что нужно делать.       — Хорошо, Ксения Борисовна, — чуть ли не в один голос донеслось от «баб».       Соня, однако, ничего отвечать не стала. Лишь кивнула, и если бы Нечаева не смотрела на нее, то обязательно бы повторила, чтобы ответ внятный услышать.       Сейчас ругаться настроения не было.       Ей в принципе со Скворцовой и на Скворцову ругаться не хотелось. Даже тогда. Просто так вышло неудачно, просто прощать надо уметь и не думать, что все вокруг видят то же, что и ты. Соня ведь не виновата в том, что она, преданной боясь быть, так отреагировала — Нечаева так же бы сказала. Возможно даже слово-в-слово.       И мысль эта дошла до нее недавно относительно, когда она в очередной раз думала над причинами, над следствием.       — А, — вдруг, словно опомнившись. — И кофе принеси, — она улыбнулась, а план в ее голове, кажется, в реальность превращался быстрее, чем она думала.       Соня, кажется, радостная от того факта, что Нечаева свои привычки вспоминает и кофе её именно принести просит, тут же поднимается.       — Черный без сахара! — вслед ей Ксюша напоминает, голос повышая на полтона буквально, а Соня, мысленно «да помню я!» отвечая, шаг ускоряет.       Делая кофе, Соня вдруг на мысли себя ловит, что ей не хватало именно этого все те дни, что Нечаева обитала везде, но не рядом: ей не хватало Ксюши рядом, не хватало указов строгих, взгляда ласкового, нежного даже. А еще Соня понимает, что хотела бы делать это кофе не в рабочей обстановке, а в домашней, и в голове сразу картинки различные появляться начинают.       Например, как она, утром вставая раньше Нечаевой, кофе ей делает или чай заваривает; как будит ее поцелуем ласковым в щеку и наблюдает за той, которую видела исключительно в серьёзном образе а-ля «пошли все нахуй» с улыбкой нежной на лице. Представляет Сонечка и то, как они целуются украдкой на работе, как Нечаева, малышкой или зайчонком ее называя в очередной раз, рукой нежно по волосам чужим проходится, как в щеку целует, как губ касается. И Соня улыбается так, будто она самый счастливый человек на земле.       Хотя так бы все и было в самом деле.       По крайне мере, сейчас-то уж точно.       В голову лезут варианты различные романтичных свиданий, как она бы Ксюшеньке букет вручала. И букет непременно бордово-красных роз, потому что они в контраст бы привычному черному шли. Они бы гуляли, как Соня думала, много: по набережным, в парках, просто по улице, друг друга рук касались бы, или вообще держались бы, как пара настоящая.       А они и были бы парой настоящей. Той, самой счастливой.       Но Сонечка в себя приходит быстро, моргает пару раз и улыбается грустно, чувствуя, что ноги подкашиваются. Она присаживается на стул и лицо руками прикрывает, проводя по нему ладонями. Умыться хотелось, желательно холодной водой. Желательно прямо сейчас.       — Все в порядке? — спрашивает зашедшая на кухню Инга, а Соня голову резко поднимает, глядя за тем, как подруга стоит в дверях кухни.       Соня думает, а все ли в порядке с ней? И, конечно, самым правдивым ответом будет: «Нет, не в порядке ничто и нихуя», но в самом деле, она не могла себе позволить выглядеть жалко. Даже если подруга. Даже если понимающая. Даже если это Инга.       — У меня к тебе встречный вопрос, — вопроса этого она боялась как огня. Нет, не того, что задать хотела, того, который прозвучал.       — Слушаю, Сонь, внимательно, — по лицу Инги было понятно, что она состоянием подруги обеспокоена, и это действительно было так. Но обеспокоена она была не меньше Ксюши, которая заметила изменения в поведении Сони.       И Нечаева понимала прекрасно, чем или, быть может, правильнее будет сказать кем эти изменения вызваны. Конечно, все дело в том инциденте, который произошёл две недели назад. Конечно, блять, все дело в том, что сама Нечаева совершенно перестала внимание свое обращать на Скворцову.       И нет, не потому что разлюбила или не хотела, просто потому что времени было мало, а сроки поставлены адские.       И сейчас Ксюшу совесть-мучительница грызла.       — Что бы ты сделала, если бы ошиблась в своих суждениях? — дрожащим голосом, таким, каким обычно говорят те, кто просят помиловать перед казнью; те, которые о помощи просят Его, Бога. И когда Инга рот открыла, чтобы ответ на вопрос дать, Соня продолжила: — Вот ты поверила человеку, из-за этого обидела сильно другого, который, как потом оказалось, совершенно не такой, каким представлял его первый, — Скворцова, если честно, сама уже не понимала, а надо ли все рассказывать.       Просто потому что знает.       Знает, что чертовски не права в этой ситуации.       — Я, кстати, поняла о ком ты, — Инга улыбается по-доброму и к Скворцовой подходит, со спины обнимая по-матерински, тепло так становится, и Соня не переживает больше; ком в горле не стоит, и слезы в глазах, что поблескивали на свету яркой холодной лампы, исчезли. — И, знаешь, все люди без исключения делают ошибки, и лично я считаю, что нужно просто извиниться, — и Инга действительно так считала, ведь в истории нет человека, который бы не совершил ни одной ошибки за всю свою жизнь. — Что касается Нечаевой, Сонь, — Инга паузу делает, раздумывая, а Скворцова сглатывает, слушать готовится, вникать в информацию, ей небезразличную. — Я не могу сказать, что она любит; знаю, что тебя, знаю, что сильно, а в качестве подарка ты себя не преподнесешь, хотя если на тебя бант надеть… — Соня хихикает, а Инга улыбается. — Подари ей цветы, предложи прогуляться и поговорить, я думаю, она тебя поймёт, только хуйни не неси.       Инга поднимается и по плечу Скворцовой ладонью проводит.       — Спасибо за поддержку, — тихо говорит Соня, выдыхая тяжело.       — Не благодари за такое, я просто знаю, каково быть на твоём месте, — Инга на время смотрит. — Так, а мне пора, а то мне пизды дадут, — она лицо вымученное делает, а после воздушный поцелуй Соне посылает. — Удачи.       — Спасибо! — Соня улыбается и поднимается с места. Она с кофе — черным без сахара, как и всегда — в кабинет Нечаевой идёт шагом быстрым.       — И чего так долго? — Ксюша даже взгляда от монитора не отрывает, а руки её на клавиатуре располагаются, пока пальцы быстро-быстро по кнопкам бегают. — Кофе найти не могла?       И несмотря на то, что Нечаева вроде как Соне замечание саркастичное делает, та не чувствует ни обиды, ни злости. Намерения у неё совершенно иные были, именно поэтому она молча ставит кружку на стол и встаёт рядом.       — Вы говорили, что вам помочь чем-то надо? — Скворцова в монитор всматривается, а затем взгляд на Нечаеву переводит.       И сейчас ей, кажется, стало не хватать воздуха в лёгких, сколько бы вдохов за последние десять секунд она б ни сделала, ведь то, насколько Ксюша была идеальна в своей работе буквально необъяснимо.       Это нужно видеть.       — Надо, — согласно кивает. — Иначе я либо с ума сойду, — и совершенно не потому, что по Соне сохнет, как школьница, первый раз чувства такие испытываемая. Вовсе нет. Или да? — Либо что-нибудь разъебу, — не стесняясь, прямо и как есть.       И теперь взгляд глаз карих к лицу Сониному прикован. Да так прочно он въелся, что Скворцовой жарко стало и неуютно, ведь взгляд этот был мутным до жути, непонятным, как и намерения, как и мысли.       — И чем я могу помочь? — Соня улыбается и подходит ближе.       — Документы проверишь? — Ксюша возвращается в реальность из мира своих фантазий необъяснимых. — Вот эти, — она пальцем в монитор тычет, показывая объем работы.       А Соня, наклоняясь, грудью плечо Ксюши задевает, а после, на стол опираясь, она вглядывается в те документы, которые ей проверить нужно будет.       А Нечаева времени не теряет зря: глаза её вправо косятся, на вырез Сонин глубокий, на её профиль идеальный — по крайней мере, для Ксюши точно — на её взгляд заинтересованный, лицо задумчивое. И желание прикоснуться резко внутри ощущается.       — Разберёшься, что к чему, малышка? — и улыбается по-собственнически — все-таки отвоевать Сонечку у Дударя, сделав своим личным помощником — это лучшее решение, наверное, за всю ее жизнь, — смотрит в упор, ведь Соня взгляд с монитора в глаза хищные переводит и, встречаясь с ними, краснеет. Румянец еле заметный, и если вы не Нечаева вряд ли бы его уловили, как и дыхание участившееся.       И все теперь смысл теряет окончательно: Ксюша руку к воротнику тянет, к себе Соню притягивая властно, губами своими в Сонины врезаясь, и целует нежно, грань не переходя.       Соня не сопротивлялась даже — незачем. Она давно этого хотела, давно грезила, давно момент в голове представляла. Она руки на плечи Ксюшины кладёт, а та поднимается, заставляя Скворцову к столу прислониться, а затем и присесть на него — что, кстати, Нечаевской привычкой было — и руки Ксюши на талию ложатся, она поцелуй углубляет, а щёки её огнём горят, и воздуха не хватает от чувств переполняющих.       Ксюша наклоняется слегка, рукой на стол опираясь, заставляя Соню чуть ли не лечь на него.       — Скворцова, ты не подумай… — отстранившись, начинает Нечаева, но её затыкают. Затыкают поцелуем, затыкают нагло, страстно и напористо, и она, ещё в себя не пришедши, глаза прикрывает, а руки талию обвивают крепко, ладонями спины касаются.       И ей всё понятно становится.       Она Соню к себе прижимает, языком по губам её ведя, и слышит Нечаева стон сдавленный, тихий-тихий, случайный. Но башню не сносит — сносить нечего, давно снесло.       — Блять… — шепчет в поцелуй Сонечка, когда Нечаева, блузку из её юбки выправляя и руку запуская под неё, ноготком острым на спине иероглифы какие-то выводит — в самом же деле слово «моя» шифрует — а Соня выгибается слегка и, отстраняясь, в щеку смазано целует, блеск, что с губ не стерся, на ней оставляя. — Я тебе холст что ли, что ты делаешь? — тяжело дыша и в глаза смотря пристально, спрашивает.       — Богу «спасибо» пишу, — смеется и лбом своим чужого касается. И цунами чувств с новой силой захлестывает обеих.

Все начинается с любви:

мечта и страх,

вино и порох.

Трагедия,

тоска

и подвиг —

все начинается с любви.

— Моя теперь, — в губы шепчет Нечаева, жар на лице Сонечкином оставляя ожогами вечными.       — Я, знаешь, — на «ты» переходит, не думая более ни о чем. — Извиниться хотела, правда виновата, сильно виновата перед тобой, — Соня глаза прячет, сбежать хотя бы мысленно от стыда собственного пытаясь. — Мне жаль, что столько времени потеряно было.       — Я прощаю, — кивает Нечаева. — Прощаю, надеясь, что верить ты будешь впредь мне, а не кому-то, ведь больше, чем я, обо мне тебе никто и никогда не расскажет — и тебя я люблю до дрожи, до наружу вывернутой души, до невозможности, бесконечности.       Которая для них, кстати — более не предел.