Большая ответственность

С тех пор, как Антон распознал свою суперспособность, он без преувеличений считает себя настолько удачливым, будто в детстве на него рухнул дирижабль, перевозивший голубиный помет. И, да, это утверждение содержит определенную долю сарказма. Говоря откровенно, долю в размере сто процентов. Если не вдаваться в детали, то, конечно, все звучит не так уж плохо: Антон обладает даром пророчества, что большинством и обычных людей, и экстрасенсориков воспринимается как нечто крутое. Только вот предсказывать что-нибудь полезное, типа «не обращай внимания на ясное небо, обязательно возьми с собой зонт!» или «ни в коем случае не покупай доллары по текущему курсу!», Антон не умеет, а лишь способен напророчить некоторые обстоятельства некоторого совершения некоторого зла. Да и «напророчить» — это громко сказано. Каждый раз это происходит по-разному. В лучшем случае у Антона внезапно белеют глаза, он поднимается с места и громким утробным голосом во всеуслышание объявляет, кто, где и когда собирается взорвать бомбу или похитить автобус с детьми, после чего, придя в себя, непонимающе хлопает глазами. Но такое конкретное и полное озвучивание всех составляющих преступления — большая редкость. Гораздо чаще с Антоном происходит какая-нибудь хуйня с переподвыподвертом, которая к тому же зашифрована, как секретные донесения японской разведки. Например, однажды он прямо посреди рабочего дня вдруг весь покрылся нежно-розовым оперением, и если бы Поз пару дней назад не прочел новость о том, что в зоопарке в семье розовых фламинго вылупились несколько птенцов, никто бы и не догадался, что внезапное изменение кожного покрова коллеги было предостережением о попытке ночного похищения новорожденных одним спятившим профессором ради опытов по скрещиванию птицы с человеком. А в другой раз Антон резко прорезавшимся баритоном с самого утра стал распевать арию Фигаро, и команде пришлось изрядно поломать голову, прежде чем Арсений, сверившись с афишей, сообразил, что назревает какая-то атака на Большой театр. Но проблема заключается еще и в том, что многие сигналы о злодеяниях, которые посылает Антонов дар, совершенно неочевидны не только по содержанию, но и по форме. Как-то раз он разлил на стол кофе и, ничего не заподозрив, вытер лужу, а уже позднее выяснилось, что в ее контурах было зашифровано топографическое изображение местности с ювелирным магазином, где в тот вечер произошло никем не остановленное ограбление. Именно после того провала Стас — начальник их отдела практикующих экстрасенсориков при Секретном аналитическом Министерстве преломлений и детекции реальности (САМ ПиДР) — решил, что за Антоном нужен круглосуточный присмотр, потому что сам он совершенно не контролирует, когда и в каком виде в следующий раз случится его прорицание. А без чужого присутствия и вовсе может его не заметить, например, как несколько лет назад, когда на его спине проявилась татуировка с подробным рецептом приготовления ткемали (далеко не сразу удалось сообразить, что это был намек на ресторан с одноименным названием, в котором в тот вечер была назначена разборка трех ОПГ). Хорошо, что в то утро Гриша великодушно решил сделать Антону массаж. Собственно, из-за этого обстоятельства он свою способность и ненавидит — никакого личного пространства, вечно находишься на попечении у какой-нибудь няньки. Пока Антон состоял в отношениях, задача несколько облегчалась — в САМ ПиДРе в рабочие часы за ним присматривали коллеги, а дома эта обязанность ложилась на плечи возлюбленного. Но когда они с Гришей расстались, команде нехотя пришлось взвалить на себя круглосуточное дежурство в его квартире на случай непредвиденного пророчества, сменяя друг друга на «посту» каждые три дня. За последние несколько лет Антон ни разу не ел и не спал в одиночестве, не планировал свой досуг, не ориентируясь на интересы другого человека, и даже его естественные и гигиенические нужды строго регламентируются расписанием. Стас вообще изначально хотел, чтобы дежурный всегда сопровождал Антона и в ванную, и в туалет, но тут он, заручившись поддержкой команды, возмутившейся тем, что это противоречит базовым правам человека, все же смог отстоять свои границы. Впрочем, Антон подозревает, что благородство коллег было продиктовано не столько заботой о его правах, сколько нежеланием стать случайными свидетелями чужой дрочки. Как будто Антон может позволить себе много дрочить! В таком-то стрессе и с такой нехваткой времени! Ну ладно, на самом деле может. Человек ко всему привыкает, и Антон не исключение. Постепенно адаптировался успешно справляться с этой процедурой за отведенные на душ пятнадцать минут. А вообще, конечно, что это за жизнь, когда и дрочишь, и ссышь по расписанию?! То, что другие члены их команды тоже не слишком в восторге от такого режима, подтверждается еще и их постоянными безуспешными попытками пристроить Антона в надежные руки, будто милого, но косоглазого, трехлапого и густо пердящего пса-отказника. Несколько раз в месяц кто-нибудь якобы невзначай заводит с ним разговор о симпатичной недавно разведенной подруге или ищущем немного тепла приятеле и между делом предлагает взять ее или его номер телефона. Понимая, что коллеги занимаются сводничеством не от лучшей жизни, и чувствуя себя невольно виноватым в том, что всем им приходится возиться с ним, как с ребенком, Антон вечно соглашается на такие предложения и каждый раз идет на очередное унылое свидание, которое ни к чему не приводит. Потому что, даже когда он чувствует на таких встречах зачатки взаимной симпатии, мысль о том, что на потенциального партнера тоже неминуемо лягут обязанности его няньки, постоянно заставляет его коряво сливаться. Ну и если у кого-то еще остаются сомнения по поводу того, насколько дерьмовая у Антона суперспособность, то стоит упомянуть, что однажды он увидел будущее преступление во сне, и Стас после его обезвреживания немедленно возжелал получать от Антона ежеутренние отчеты о всех сновидениях. Антон, до этого момента безропотно соглашавшийся со всеми требованиями начальства, тут не выдержал. Во-первых, в большинстве его снов примерно столько же логики и смысла, сколько в рассуждениях инцелов, во-вторых, половину из них Антон после пробуждения не помнит, а в-третьих, какого хуя вообще?! Сны — это частная собственность, глубоко личное пространство, и мало ли, что и кого Антон там может увидеть, а также до какой степени может нарушить деловую этику по отношению к коллеге! Последний аргумент он Стасу, впрочем, озвучивать не решился, но свою позицию все же отстоял. Короче, лучше бы у Антона был целебный хуй или что-то в этом роде, а не вот это все. Но с большой силой приходит большая ответственность, и он знает, что от его умения вовремя воспроизвести и распознать знаки судьбы зависит безопасность других людей, поэтому давно смирился со своей участью вечно одинокой обузы. Впрочем, в их отделе он не единственный, кто не радуется собственным силам. Взять хоть того же Поза, которого угораздило родиться Человеком-с-Золотым-Семенем. Сам по себе он никакими сверхъестественными умениями не обладает, если не считать таковым его уникальное душнильство, зато может производить на свет идеальных детей: его дочь в свои восемь лет знает уже тридцать девять языков, открыла два новых элемента таблицы Менделеева, может построить синхрофазотрон, а также безупречно владеет телекинезом и левитацией. Пятилетний сын, со своей стороны, жмет от груди триста килограмм и может пешком обогнать на трассе болид. Это все, конечно, производит неслабое впечатление, но, кроме того, нехило давит на Поза. Завербовать его детей уже сейчас мечтают все правительственные и частные организации экстрасенсориков, а начальство ждет от него зачатия новых вундеркиндов. Поз здесь проявил замечательную твердость, сообщив, что, раз уж занятие по проращиванию его золотого семени невольно ложится на жену, то ни он сам, ни кто-либо иной не имеет права требовать от нее рождения новых отпрысков без ее желания. Со скрипом и скандалами, но эта позиция была принята. В качестве альтернативы Стас тогда предложил Позу делать гомункулов, но тоже был послан с такой инициативой нахер. В итоге сошлись на том, что сотрудник будет еженедельно сдавать биоматериал в лабораторию генной инженерии САМ ПиДРа для исследований и опытов, не включающих попытки воспроизведения новых организмов, но периодически то Стас, то кто-либо еще из руководства заводит с Позом разговор на заячно-лужаечную тему в стиле «а вот если бы вы с Катей еще разок попробовали…». Так что, если бы Антону предложили махнуться с другом способностями, он бы еще подумал, что лучше: жить в вечном соседстве или под вечным давлением. А некоторые и без давления сталкиваются с ворохом проблем. Например, Серега Матвиенко, который является одним из шестнадцати зарегистрированных в России экстрасенсориков-пауэрфлюидов. Тут тоже, на первый взгляд, обзавидоваться можно — суперспособности Сереги меняются каждые три-семь дней и никогда не повторяются, так что на своем веку он чем только не занимался: превращал мороженое в корги, оживлял собственные рисунки, понимал язык мышиных лемуров мадам Берты и даже летал (последнее почему-то работало только при условии, если на нем в этот момент были трусы со Шреком и надписью «очко под защитой»). Подводные же камни кроются в том, что с такой частотой смены способностей Серега вечно забывает, каким же даром обладает в текущую минуту, и из-за этого иногда теряется на операциях. Например, однажды он полчаса безуспешно гнался за злодеем, думая, что все еще умеет развивать скорость гепарда, когда на деле должен был заняться тушением пожара силой мысли. Одно время Серега пробовал каждый раз записывать новую способность, чтобы не оплошать в критической ситуации, но в результате забывал и то, куда именно ее записывал. Но не у всех экстрасенсориков, конечно, все так печально. Многим достаются по-настоящему крутые способности. Сапер, вот, умеет повелевать реками — уписяться можно, как это эффектно выглядит, когда водная масса расступается, будто в Библии. На деле, впрочем, писяться не стоит — способность Сапера распространяется только на речную воду, так что ликвидировать последствия неконтролируемого мочеиспускания он не поможет. Водопроводная вода под его юрисдикцию тоже не попадает: хоть она по происхождению и речная, после обработки меняет состав и Саперу перестает подчиняться. Если так задуматься, его способность в чистом виде на операциях выручала команду не часто, потому что мало кто из злодеев стремится устраивать зарубу на берегу Яузы или Клязьмы. Но вообще Сапер сам по себе такой сильный, что и без использования его дара этого бывает достаточно для победы в схватке. Да и, в целом, это только в блокбастерах по комиксам события всегда удачно складываются таким образом, что суперспособности главных героев приходят им на выручку во время схватки. В реальности же гораздо чаще приходится опираться на самые обычные человеческие качества: физическую силу, ум, ловкость и смекалку. Потому что, ну реально, как умение Гороха кастовать драники из воздуха может пригодиться при штурме захваченного террористами здания?! С таким набором требований вообще удивительно, что Антон до сих пор не вылетел из команды. Сама жизнь внутри коллектива экстрасенсориков тоже сильно отличается от традиционных представлений о супергеройских организациях. САМ ПиДР далеко не в башне Старка квартируется и соответствующими капиталами не располагает. Выбить из бюджета деньги на модернизацию экипировки или закупку оружия — вообще непосильная задача, поэтому утро Антона или любого другого члена команды начинается с примерки нового адамантиевого костюма примерно никогда. Перерывы между операциями могут достигать и полугода, и это время у каждого сотрудника обычно заполнено отчетами, накладными и таблицами. Даже у самых талантливых. К слову, о самых талантливых. — Шастун! — Арсений привычно стискивает губы в тонкую линию после произнесения фамилии Антона, словно это противоречит всем его моральным установкам. Будто фамилия Антона стоит в одном ряду с такими фонетически неприятными словами, как «гумно», «мотня», «пучить» и «брюква». — Ты купил новый фен? Он нависает над рабочим столом увлекшегося пространными рассуждениями о превратностях экстрасенсорического существования Антона и вырывает его из потока мыслей. Еще не договорив до конца вопрос, складывает руки на груди недовольным жестом, словно заранее знает, что услышит отрицательный ответ. — Почему в твоей интонации уже чувствуется обвинение? — огрызается Антон, разворачиваясь на кресле в его сторону. — Тебе сложно хотя бы представить ситуацию, что я сделал все так, как ты и просил? — То есть фен ты купил? — поднимает Арсений бровь, не меняя осуждающего тона. Здесь все же приходится признать очевидное. — Не купил, — бурчит Антон, но вскинутый подбородок не опускает. — Но я обещал приобрести его к твоему ближайшему дежурству. А оно только на следующей неделе. Арсений вздыхает одновременно и разочарованно, и так, будто именно к такому ответу и готовился. И как только ему удается сочетать такую многозадачность?! — Я же позавчера писал тебе, что Серега попросил поменяться с ним дежурствами из-за предстоящего свидания. Сегодня я ночую у тебя вместо него. Блядь. Ну конечно, что-то подобное Арсений ему писал, а Антон даже скинул в ответ какой-то стикер с петухом, выражающий принятие информации к сведению. Не у одного Сереги проблемы с памятью. Петуха Арсений, разумеется, проигнорировал. — Я, впрочем, чего-то такого и ожидал, — продолжает тот невозмутимо, пока Антон пытается экстренно обнаружить в себе внезапно пробудившуюся способность менять прошлое, — поэтому захватил сегодня с собой на работу маленький складной фен. В следующий раз, пожалуй, даже не буду просить о чем-то подобном, а сам куплю необходимое. Фен в квартире Антона сгорел именно в прошлое дежурство Арсения довольно неожиданно, потому что кроме, собственно, самого Арсения и немногочисленных девочек из команды им никто и не пользуется. Антон в тот раз пообещал приобрести новый, но эта мысль не маячила в топе лучших за каждый день, ведь сам он редко прибегал к сушке феном и тогда, когда волосы были попышнее, а уж сейчас, когда их длина соперничает с пиписькой смурфа, и вовсе о таком не думает. Нужно ли упоминать, что почивший фен в его квартиру тоже когда-то принес сам Арсений? А из-за того, что вне отведенных на душ и туалет минут Антон во внерабочее время всегда должен быть на виду у дежурного, ему не раз приходилось наблюдать за тем, как темные шелковистые волосы Арсения, заигрывая с потоком горячего воздуха, подпрыгивают и извиваются, будто в невесомости. Совершенно, кстати, бесполезное образное воспоминание. Нахрена Антона хранит в памяти именно его, а не актуальное расписание дежурств коллег в своей квартире?.. — А обязательно нужно было доебываться до меня с этим вопросом, если ты все равно взял фен с собой? — кричит Антон уже в спину гордо развернувшемуся Арсению, но тот предсказуемо не удостаивает его ответом. С Арсением у них вообще всегда было… сложно. Он перешел в отдел практикующих экстрасенсориков при САМ ПиДРе из какой-то частной питерской организации два года назад, но уже успел сложить впечатление о себе как об одном из самых полезных членов команды. С такой-то крутой способностью немудрено — именно Арсений оказался одним из немногих в отделе, кому его дар действительно приносит пользу во время операций. Грубо говоря, Арсений — это Человек-Ластик. Он может «стирать» одушевленные и неодушевленные предметы при соблюдении нескольких условий: если габариты такого предмета не превышают размеры стандартной коробки для обуви и если он находится на расстоянии видимости. Это уже не раз помогало обезоруживать не самых предусмотрительных и мозговитых преступников, не захвативших на «дело» ничего крупнее обычного «Макарова» и безалаберно высовывающихся из укрытия. Казалось бы, такого умения уже достаточно, чтобы чувство собственной важности пробивало потолок, но Арсению этого будто бы мало. Он активнее всех членов команды, в том числе мощных Сапера и Журавля, посещает обязательные тренировки, занимает лидирующие позиции по сдаче всех нормативов и даже не чурается скучной бумажной работы и переговоров с поставщиками оборудования, которые у Антона всегда вызывали тошноту. Вдобавок ко всем своим талантам Арсений хорош собой и обладает определенной харизмой, которую умеет включать при необходимости. А при необходимости — выключать. Например, когда дело доходит до взаимодействия с Антоном. Если уточнить, то исключительно, когда дело доходит до взаимодействия с Антоном. Отрицать очевидное бессмысленно: он действительно обратил на Арсения внимание, когда тот только поступил в их отдел. И не в том смысле, что по достоинству оценил его человеческие и профессиональные качества. В другом, более интимном. И дело было не только в произведенном впечатлении и даже не во внешней привлекательности. Просто Антон, взглянув на Арсения, как-то сразу почувствовал… своего. Речь тут даже не об ориентации — это вообще, по мнению Антона, тема тонкая и в каждом случае по-индивидуальному сложная, куда без смазки в прямом и переносном смысле лучше не лезть. Но Антон тогда, при знакомстве, подумал, что с Арсением они немного похожи. Есть люди, с которыми ты просто дружишь, а есть те, с которыми ты на одной, своей волне. Вот Антону показалось, что с Арсением как раз было второе. «Показалось», как выяснилось впоследствии, во всем этом было ключевым словом. Арсений и сначала-то смотрел на Антона затравленно, словно уличный кот на любого прохожего, и на все попытки сближения и приглашения встретиться в нерабочей атмосфере отвечал вежливыми, но твердыми отказами. А потом и вовсе ощетинился, что тоже вполне отвечало выбранному им бродяжническо-кошачьему образу. Начал вести себя так, что стало совершенно ясно: существование Антона оскорбляет его зрительные, слуховые, обонятельные и тактильные ощущения. Скорее всего, вкусовые тоже, но возможности убедиться в этом пока не представлялось — Арсений никогда не удосуживался хотя бы лизнуть Антона. Опять мысль куда-то не туда свернула… В общем, та самая волна, которую Антон ошибочно принял за свою, штормовым предупреждением пошвыряла его туда-сюда, как беспомощную перед лицом стихии какашку, и прибила к берегу. Но он себя тоже не на помойке нашел, поэтому обиделся. На все обоснованные и необоснованные замечания и презрительные взгляды Арсения стал огрызаться, а порой шел в атаку на опережение, сам нарываясь на конфликт. Хотя конфликтами это, наверное, назвать сложно — так, больше похоже на школьные стычки. И, да, Антон прекрасно осознает, что порой ведет себя, как ребенок, задирая или отвечая на претензии Арсения, но поделать с собой ничего не может — чужая холодность воткнулась в самолюбие болезненным уколом. И вот сегодня вечером, после работы, очевидно, опять придется внепланово точить вилы и зажигать факелы, а ближайшие три дня, включая подступающие выходные, провести в компании человека, который Антона ненавидит сильнее, чем Поз сборную Англии по футболу. Обычно-то Антон со своими невольными соседями отлично ладит. С Позом можно рубануться в Фифу, с Серегой скоротать вечер, завалившись к его друзьям, чтобы сыграть в покер, с Журавлем побаловаться дурацкими масками, снимая рилсы. И только с Арсением вечно приходится искать компромисс, спрятанный надежнее, чем реальные источники доходов депутатов. Если Антону хочется покататься на квадроциклах, то Арсений обязательно возжелает поучаствовать в квизе, если Антон мечтает о походе в кино, то Арсений заявит, что целую вечность не был в Третьяковке. И в итоге ни один из них не получает своего, довольствуясь каким-нибудь мероприятием, которое мало отвечает желаниям обоих. — Дался ему этот фен, — бурчит Антон позднее, во время обеденного перерыва, одновременно пережевывая сосиску. — Как будто волосы сами по себе не высохнут. Вместо ответа Поз меланхолично пожимает плечами. Судя по слабому румянцу у него на щеках, он недавно вернулся из лаборатории, где опять сдавал свой еженедельный «отчет». Это, конечно, объясняет его легкую сонливость и вялое участие в беседе. — А если ему прям так сильно нужно, мог бы и сам озаботиться этим вопросом! — продолжает праведно возмущаться Антон. — Почему я должен покупать для него вещь, которой сам пользоваться не буду?! — По-моему, вообще ничего удивительного, — все-таки снисходит до развернутого ответа Поз. — У тебя на хате его вещей уже больше, чем твоих собственных. Когда мы с Катей только начинали встречаться, она тоже постепенно стала свозить ко мне свои шмотки и баночки. Я и сам не заметил, в какой момент моя полка в ванной вдруг стала ее полкой. Вот и Арс у тебя потихоньку обживается, стирая границы. Так почему бы ему тогда не попросить тебя приобрести фен? Логичный следующий шаг в схеме совместного проживания. С первой частью рассуждений Поза спорить сложно: несмотря на то, что у Антона дома, как в гостинице, есть периодически пополняемый запас одноразовых зубных щеток для дежурных и он тщательно следит за тем, чтобы наготове всегда был как минимум один свежевыстиранный халат, Арсений этими общими гостевыми принадлежностями никогда не пользуется. В квартире Антона давно есть личные тапочки Арсения, личная домашняя одежда Арсения, личное постельное белье Арсения, личная уходовая косметика Арсения и даже личная еда Арсения, потому что на остатки вчерашней пиццы он редко соглашается. Вторая же часть, которая содержит крайне сомнительные выводы, едва не заставляет Антона подавиться своей несчастной сосиской. — Какое еще совместное проживание, ты ебанулся?! — спрашивает он хрипло, откашлявшись. Резко покрасневшее лицо тоже, кстати, объясняется исключительно кашлем. — Да мы друг друга терпеть не можем, я Стасу дважды писал заявление, чтобы Арса освободили от дежурств, и, как выяснилось, он сам такое же подавал аж четыре раза, это не совместное проживание, а ад, и я уверен, что вещи он таскает ко мне специально, чтобы меня позлить, потому что… Лицо Поза неприкрыто расплывается в усмешке, выдавая сарказм, и Антон завершает свою несвязную произнесенную на одном выдохе тираду невразумительным обрубком речи. — Да пошел ты в жопу, — бубнит он, безуспешно пряча лицо за останками сосиски, — дебильные шуточки. — А я и не шучу, — парирует Поз. — На что это еще похоже, если не на отношения? Мало того, что он единственный из команды, кому ты позволяешь хранить личные вещи у тебя дома, так еще и единственный, с кем бегаешь на свиданки. Здесь Антон уже так удивляется, что даже забывает покраснеть. — Какие еще свиданки? — А как еще назвать все эти ваши походы? То вы гончарный кружок посещаете, то выставку рукоделия, то учитесь разрисовывать пряники, то собираетесь на мастер-класс по игре на ложках… С кем-либо еще из отдела ты на такое бы пошел? Антон невольно косит левый глаз в сторону, выискивая безупречно ровную спину своего партнера по всем перечисленным активностям за столом на другом конце столовой. — Не пошел бы. Именно потому, что все, кроме Арса, тут адекватные и со всеми можно договориться. Только с ним мы настолько разные, что ни одного совместного занятия, которое бы устраивало и его, и меня, найти не можем. Поэтому и таскаемся на всякую хуйню. — Ок, — Поз кивает. — Только вот зачем? Не проще ли было бы остаться дома и заняться каждому своими делами в пределах одной комнаты, не обращая друг на друга внимания и не ссорясь по пустякам? То есть в твоем случае не обращая внимания, Арсу-то по-любому придется на тебя время от времени поглядывать, чтобы пророчество не проворонить… Ой. Поз вдруг застывает с преглупым выражением на лице — челюсть отвисла, глаза выпучены, наколотый на вилку кружок редиса малодушно срывается вниз, ныряя обратно в салат. Антон, выслушавший его доводы, эти эмоции разделяет, немного оторопело размышляя: а действительно, почему они с Арсением вместо того, чтобы засесть каждому в своем углу и не нервничать, вечно выбирают какой-нибудь ебанутый совместный досуг, в ходе которого находят еще сто пятьсот поводов поругаться? Но с Антоном-то все понятно, он и в самом деле только что впервые задался таким вопросом, а Поз, судя по всему, давно его для себя сформулировал и в начале своей речи звучал убедительно и мало заинтересованно, лишь в самом ее конце придя в странное изумление. — Димон? — озадаченно зовет Антон, пока Поз продолжает пялиться на него во все глаза. — Шаст, — прочищает тот горло спустя несколько секунд. — У тебя, кажется, началось. Оно самое. Пророчество. Оу. Вот в чем дело. — И что со мной? У меня на лбу только что проявилась какая-нибудь надпись на вымершем языке, и мы теперь всем отделом должны ее расшифровать? Или я отключился от реальности и станцевал ритуальный танец? — Нет, ты… Взгляни-ка лучше в зеркало. На этих словах Антон автоматически дергает головой в сторону большого зеркала на выходе из столовой и только сейчас обнаруживает, что, оказывается, и другие люди в помещении таращатся на него с разной степенью интереса. Смутившись пристального внимания, он порывается встать из-за стола и кладет вилку с многострадальной сосиской на тарелку, попутно опустив взгляд и наконец заметив, что руки его теперь почему-то затянуты белоснежными перчатками до локтя. Антон вскакивает на ноги и порывисто несется в сторону выхода. — О, привет, Шаст, — здоровается только вошедший в столовую Кос, которого Антон едва не сбивает с ног, и недоуменно оглядывает его с головы до пят. — А у нас что, сегодня корпорат какой-то с маскарадом? Ты чего так вырядился? Антон не слишком дружелюбно огибает его, оставив вопрос без ответа, и наконец достигает своей цели, замерев возле зеркальной поверхности, в которой, помимо его фигуры, отражаются устремленные на него со всех сторон глаза. Почему-то первое, на что он обращает внимание в собственном отражении, — это крупный алый бант на груди с какой-то золотой бляхой в центре узла. Потом взгляд ползет к шее, которую плотно обвивает тонкая полоска шелкового чокера в тон банту. Талия стянута белоснежной облегающей тканью, а на плечах лежит широкий синий воротник-матроска. Моргнув, Антон щипает себя за руку ниже локтя, но боль чувствует слабо — длинные перчатки притупляют импульс. Но это все цветочки, потому что самый пиздец, как ему физиологически и положено, находится ниже пояса: на Антоне синяя плиссированная юбка, подол которой едва прикрывает края нижнего белья, а на голых ногах восседают красные сапоги до колена. И, видимо, чтобы добить его, образ завершают платиновые локоны едва ли не до пола, уложенные на башке в два лихо закрученных хвоста, а под завитой сердечком челкой в лоб впивается похожая на бумеранг диадема. — Я ебучая Сейлор Мун, — объявляет Антон собственному отражению, а также отражению подошедшего Поза. — Ага. И, видимо, это означает, что нам сегодня предстоит нести возмездие во имя Луны на травести-шоу? Потому что я хуй пойми, как это еще можно трактовать, — озвучивает тот догадку. Сзади слышится звон; Антон, вздрогнув, отрывает охреневший взгляд от перевернутого золотого значка в виде месяца, приколотого к чокеру на уровне кадыка, и находит в зеркале фигуру Арсения за ближайшим столиком, застывшего с трудно описываемой эмоцией на лице: будто ему только что вручили Нобелевскую премию по химии за то, что бросил ментос в бутылку колы. Антон, конечно, тоже удивлен своему преображению, но в лице Арсения явно читается что-то еще, помимо шока. Звон, очевидно, объясняется осколками кофейной чашки и коричневой лужей на полу, а также опасно лежащим на краю стола локтем. Кроме локтя, на столе предсказуемо других предметов не обнаруживается: Арсений на работе почти никогда не ест. Столкнувшись с глазами Антона в отражении, Арсений вспыхивает, очень визуально сглатывает и часто-часто моргает, засуетившись над учиненным им же самим беспорядком. — Ну что, Усаги, где твой Волшебный Лунный Жезл? Без него мы вряд ли расшифруем, куда ты такая нарядная собралась, — напоминает о своем присутствии уже отошедший от ахуя Поз, ехидно хихикая сбоку. Антон мысленно воет. Шутки про Волшебный Лунный Жезл ему, видимо, сегодня придется выслушивать весь день. Лунная призма, дай ему сил.

***

Опасение выходит преждевременным: конечно, часть команды, преимущественно мужская, купает Антона в кавалькаде приколов по поводу его обновленного внешнего вида, но уже спустя пять минут все глубоко погружаются в мониторинг лора вселенной Сейлор Мун и генерируют варианты того, что может означать такое пророчество, поэтому шуточки быстро исчезают, словно их стер Арсений. Последний, кстати, подозрительно тихий. С тех пор, как все экстренно вернулись с прерванного обеденного перерыва в офис, он едва ли произнес пару слов, хотя обычно в таких ситуациях накидывает предложений вдвое больше остальных. Вместо этого Арсений зачем-то украдкой постоянно зыркает на Антона, но ни одной саркастичной подъебки, которые наверняка разрывают ему мозг, вслух не произносит. Антону из-за этого хочется натянуть юбку пониже, хотя бы до середины бедра, только ткань жалобно трещит, стоит лишь ухватиться за подол. Он все еще полностью в своем новом облачении — Стас запретил переодеваться до тех пор, пока они не отыщут разгадку, да Антону и не во что, его утренняя одежда куда-то испарилась — и, морщась, время от времени чешет вспотевший под тяжелой и колючей диадемой лоб. Никакая она не волшебная — обычный кусок дешевого сплава с красным плевком пластмассы в центре. Волосы, слава богу, тоже оказались ненастоящими, хотя, возможно, это и не слава богу: башка под синтетическим париком ужасно потеет. Зря, что ли, Антон избавлялся от шевелюры перед жаркими деньками? Сам он в брейншторминге тоже участия не принимает: во-первых, его миссия на сегодня уже выполнена, сообщение он доставил, а во-вторых, под назойливым взглядом Арсения почему-то не удается сосредоточиться. Чтобы отвлечься от странного зуда, который пробегает по голым бедрам, когда их касается чужое наверняка язвительное внимание, Антон проверяет, не достались ли вместе с костюмом ему и другие возможности карикатурной японской школьницы. Выкрикивает вслух фирменные фразы своей героини, складывает пальцы «козой», но никаких изменений не чувствует, не считая того, что ощущает себя еще большим придурком, чем обычно. Но, в целом, костюм ожидаемого стеснения не приносит. Благодаря тому, что у них в офисе нет четкого дресс-кода, Антон не чурается летом ходить на работу в шортах, но сейчас понимает, что этот предмет гардероба не идет ни в какое сравнение с юбкой. Атласная ткань успокаивающей прохладой скользит по коже, не сковывая движений и игриво цепляясь за тонкие волоски. Он ловит себя на том, что даже получает удовольствие от этого покалывающего ощущения, хотя на гладких женских бедрах юбка, конечно, смотрелась бы куда органичнее и наверняка ласкала бы безволосую кожу намного приятнее. Интересно, каково это вообще?.. Воровато обернувшись на отвлекшегося Стаса, Антон осторожно стаскивает с правой руки перчатку и дотрагивается до синего атласа голым запястьем. Ткань льнет к руке скользким расслабляющим прикосновением, будто ее мажут кремом. Завороженный новым ощущением, Антон продолжает сгребать складки ладонью, перебирать их пальцами и медленно растягивать обратно по бедру, в то время как голову закономерно ерошат размышления о том, что вообще-то у девушек ноги от природы тоже далеко не гладкие и они специально их депилируют ради ношения таких вот юбок. Мысль скоропостижно развивается: значит, и Антону эта шелковая нежность на ногах тоже потенциально доступна при некоторых ухищрениях. Когда он уже задумывается, не поинтересоваться ли у Тани о наличии с собой бритвы или вот этих горчичников, которые девушки в рекламе клеят себе на голени, а потом срывают, Антон мысленно осекается. Куда-то слишком далеко его унесло в этом потоке сознания. Он прекращает мучать юбку, виновато разглаживает ткань и, подняв голову, снова сталкивается со взглядом Арсения. У него то же самое нечитаемое выражение, что Антон видел в отражении в зеркале, и точно так же дергается кадык, будто ему не хватает воздуха, хотя из них двоих удавка только на шее у Антона, и почему-то он машинально вскидывает руку к горлу, когда смотрит Арсению в стеклянные глаза. — Нашел! — кричит вдруг радостно Горох, отворачиваясь от монитора, и Антон, вздрогнув, будто выплывает из транса в реальность. — Сегодня в Экспо начинается Комик Санс! — Что начинается? — непонимающе переспрашивает Кос. — Комик Санс! Ну фестиваль для гиков! Да вы че, не слышали никогда?! Он же ежегодный! Это филиал большого фанатского фестиваля, который в Сан-Диего проходит, отсюда и название — Санс. Там собираются любители кино, комиксов, фантастики, видеоигр! Куча всяких панелей, презентаций, туда даже известные актеры и блогеры из-за рубежа приезжают. — Ну и что? — недоумевающе чешет голову Стас. — А при чем тут Шаст, переодетый в Сейлор Мун? — Да при том, что это еще и огромная площадка для косплея! — Для чего? — снова теряется Кос. — Для косплея! — И позплея, — ржет Журавль, но его никто не поддерживает: весь отдел уже давно устал от этих однообразных каламбуров. — Ну это что-то вроде костюмированной вечеринки, где участникам нужно переодеваться и гримироваться под любимых персонажей, — терпеливо объясняет Горох. — Только это больше ролевая игра, чем маскарад. — А, — задумчиво почесывает бороду Кос, — то есть нам на секс-вечеринку нужно ехать? Мне нельзя, я женат. Горох тяжело вздыхает, открывает рот, чтобы, видимо, вновь пуститься в объяснения, но его действия предупреждает спокойный голос Сапера: — Сереж, ты уверен, что нам туда? Довольно сомнительная связь между внезапной материализацией на теле нашего коллеги атрибутики самого стереотипного женского образа японского мультипликационного искусства и проведением масштабного фестиваля, корыстно нацеленного на выуживание денег из неокрепших умов потребителей массовой культуры… — Ну а какие еще тут варианты есть? Во-первых, посмотрите на Шаста, — все синхронно разворачиваются в сторону Антона, и он невольно вновь одергивает юбку, заметив, как электризуются к ней глаза Арсения. — Костюмчик прямо по всем заветам Комик Санса: нарочито сексуализированный образ, дешевые ткань и фурнитура… — Эй! — обиженно перебивает Антон, но больше никто за его честь не вступается. — …никакой фантазии в выборе оригинального персонажа. Тут все сходится. Во-вторых, само мероприятие — влажная мечта какого-нибудь злодея. Много людей и мало охраны — идеальное место для захвата заложников или чего-то в этом роде! Да стопудняк это наш клиент, я уверен, пацаны. Только не факт, что преступление именно сегодня состоится — фестиваль еще завтра и послезавтра будет проходить. Но на всякий случай я бы времени не терял. — Ну ладно, — со вздохом подытоживает Стас. — Раз уж мы больше ни к чему разумному не пришли, давай попробуем этот твой косплей. Сворачиваемся тут быстро и выезжаем. Это же в Красногорске проходит? Нам туда еще добираться часа два по пробкам! — Э, нет, — мотает головой Горох. — Так просто нас туда не пустят. Нужно обязательно приехать в каких-нибудь образах. Сампидровцы растерянно переглядываются. — У меня дома есть только костюм Деда Мороза, — разводит руками Поз. — Ну и Снегурочки, если Таня захочет. На Новый год с женой переодевались: дети вежливо сделали вид, что до сих пор в них верят, и подыграли нам. — У меня остался костюм сексуальной медсестры от бывшей, но я в него не влезу, — мотает головой Серега. — Да и не собираюсь, честно говоря, это ж срамота. Тут Антон снова обижается — можно подумать, есть что-то постыдное в ношении мужчиной женских костюмов! Тем более, если это нужно для дела! — Да не нужно ничего дома искать, — подает голос Таня. — В двух кварталах от офиса есть магазин карнавальной атрибутики, помните, я на прошлый Хеллоуин ведьмой переодевалась? Думаю, для гиковского фестиваля там тоже можно что-нибудь подобрать. И прокат у них разрешен. Отчасти она оказывается права. Спустя двадцать минут экстрасенсорики всем отделом, за исключением Стаса, который остается на всякий случай искать другие варианты трактовки преображения Антона, бродят между пыльными магазинными рядами, перебирая вешалки с вырвиглазной одеждой. Для Комик Санса тут, откровенно говоря, мало подходящего: сомнительно, что костюмы египетского фараона и мушкетера произведут там фурор. Мимо Антона с горящими глазами и облачением гигантского розового зайца в руках пробегает — вот сюрприз — Заяц. Ну хоть кто-то в представленном ассортименте нашел себе что-то по душе. Пальцами правой руки Антон грустно шевелит рукава костюмов, большая часть которых закончится на нем где-то в районе коленок, а левой вновь комкает нагревшиеся теплом его кожи синие складки на бедре. Он нерешительно застывает перед гиганстким надувным костюмом Ти-Рекса: кажется, это единственное, что тут на него налезет. Расставаться с юбкой категорически не хочется. Да, если честно, с матроской, сапогами и перчатками тоже. Даже с диадемой и париком он уже как-то свыкся. Антон тоскливо ловит свое отражение в ближайшем напольном зеркале. Сейчас оно уже не вызывает того изумления, как в первый раз. Ну, подумаешь, взрослый мужик в костюме Сейлор Мун. С кем не бывает. Да, под такие короткие юбки наверняка нужно запихивать ноги посочнее и пособлазнительнее, а матроска в облипку невыгодно подчеркивает несоразмерность нехилых плечей худосочному торсу — Антон в ней просто знак мужского туалета — и тем не менее образ, несмотря на подчеркнутую вульгарность, ему нравится. Это открытие одновременно смущает и будоражит — раньше он не обнаруживал в себе склонности к эпатажу и прозвище «дитя порока» завоевывать не собирался. До дверей магазина они всей толпой добрались пешком. Во время этого марш-броска Антон старался держаться в центре группы сампидровцев, чтобы не привлекать внимание прохожих, но избежать его окончательно не удалось. Несколько человек, разумеется, выкрикнули в спину нелицеприятное, какая-то бабка прицепилась на хвост и поноси́ла небом, богом и землей, пока не отстала, но в большинстве своем люди просто молчаливо цеплялись за его фигуру удивленными взглядами. У кого-то удивление перерастало в видимое отвращение, у кого-то в смех, а один мужик, обернувшись, неожиданно похотливо поцокал языком и присвистнул. В шутку, скорее всего. Или нет. Но Антона этот невольный выход из зоны комфорта, как ни парадоксально, не заставил втянуть голову в плечи, а наоборот взбодрил. Возможно, потому что до сих пор он никогда не позволял себе чего-то эксцентричного и выбивающегося за рамки общественных представлений о допустимом, а сейчас впервые за долгое время почувствовал себя тем, кто бросает вызов, и внутренне свободным человеком. А в его режиме существования свобода — это весьма условное понятие. Задумавшись, Антон не замечает, что в отражении на заднем плане возникает еще один персонаж с перекинутой через локоть черной одеждой, который, застыв, наблюдает за ним. Только когда Кос где-то сбоку что-то громко спрашивает у продавщицы, Антон, встряхнувшись, моргает и ловит краем глаза на стеклянной поверхности моментально метнувшуюся за пределы рамы фигуру. Когда он оборачивается, за спиной уже никого нет.

***

Следовало, в общем-то, ожидать, что Горох может напиздеть. На Комик Сансе бо́льшая часть посетителей беспрепятственно слоняется в самой обычной повседневной одежде, и можно было бы, конечно, предположить, что Горох действительно выдвинул предположение о том, что косплей обязателен для всех, по ошибке, если бы не его внешний вид. Он единственный из команды не пошел в пресловутый маскарадный магазин, а слинял переодеться домой, и теперь щеголяет в костюме Наруто будто с иголочки: оранжевый комбинезон, протектор на лбу, сандалии, защитные наручи на предплечьях. Даже волосы он попытался уложить торчком, но в итоге больше стал походить на Горшка из КиШа, чем на персонажа аниме. Поз при виде его свирепеет и начинает орать, что Горох это все специально подстроил, лишь бы воспользоваться возможностью в рабочее время официально выгулять давно заготовленный для Комик Санса прикид. Логики в его словах немного: Горох при всем желании не смог бы провернуть всю эту историю с костюмом Сейлор Мун на Антоне, но гнев Поза тоже понять можно: он минут десять потратил на то, чтобы залезть и выбраться из служебной машины, потому что гигантская башка от его костюма марокканского мандарина не пролезала в двери. Да и вообще, за исключением Гороха и, пожалуй, Тани, которой удалось подобрать себе эффектный костюм Китаны, их компания на фоне всех этих девушек и парней в сложносочиненных нарядах из современных видеоигр и комиксов смотрится странновато. Кос выглядит так, будто только что сбежал со съемок клипа группы «Кар-мэн», потому что на нем черная косуха на голую грудь, широченные белые штаны и поставленный ирокезом парик, Серега стал скрепкой из Ворда, в гигантском ростовом цыпленке сложно узнать Сапера, Заяц так и остался зайцем, а Журавль предпочел надеть картуз с косовороткой. Если изначально их цель была слиться с толпой ряженых, то она полностью провалена: несуразные и неуместные костюмы лишь еще больше привлекают к себе внимание. Впрочем, не они одни. Когда Антон, так и не решившийся снять с себя облачение воина в матроске, замечает странноватую троицу из двух парней и девушки, изображающих Ведьмака, Венома и Крэнга из «Черепашек-ниндзя», он немного успокаивается: оказывается, их отдел на этом празднике выглядит еще не самыми ебачами. У Ведьмака доспехи и мечи сделаны из фольги и картона и гнутся, будто вялый член, на голову Венома натянут черный носок, из которого торчит красный галстук — язык, а мозг Крэнга и вовсе представляет собой засунутый в коробку фарш. И ничего, все трое ведут себя совершенно непринужденно, а значит, сампидровцам тоже грех комплексовать. Людей на фестивале много, они жужжат вокруг нервным и радостным роем, и Антон не успевает вертеть головой по сторонам, сбитый с толку обилием звуков и красок. Кто-то больно щиплет его за задницу, но пока Антон в тесной толпе возмущенно оборачивается, негодяю удается улизнуть, и остается только надеяться, что это был очередной прикол Журавля, а не какой-нибудь похотливый извращенец. Ужас, как девушки вообще решаются в таких юбках на улицу выходить? — Так, рассредоточиваемся согласно отработанной схеме и смотрим во все глаза, — произносит в наушнике Поз. — Сережа, если ты забыл, а ты точно забыл, напомню: ты в связке с Журавлем, я с Косом, Шаст с Арсом, Горох с Зайцем, Таня с Сапером. Все, начинаем. Стоявшая ближе всех к Антону Таня на прощание незаметно подмигивает ему и уплывает в сторону игровой секции, покачивая бедрами в стиле своей героини. Антон раздраженно выдыхает, заметив, как сбоку к нему приближается высокая темная фигура. На Арсения он старательно не смотрел с тех пор, как тот в магазине вышел из примерочной. Во-первых, потому что в классическом облегающем черном смокинге он выглядит просто сногсшибательно, и это здорово отвлекает от работы, а во-вторых… Во-вторых, потому что эта сука вырядилась Такседо Маском. Этим совершенно бесполезным с точки зрения сюжета придурком в развевающемся плаще и с розой в руке, в которого из-за того, что он весь из себя такой загадочный, влюблена дурочка Сейлор Мун. Вот чем объясняются те пронизывающие взгляды и загадочное молчание — он просто готовился нанести удар и высмеять Антона! Наверняка обратил внимание на то, как трепетно и осторожно он исследовал границы собственной раскрепощенности в новом амплуа, и теперь собирается обратить эту информацию в свою пользу, разыгрывая пародийную роль рыцаря-муженька Антона. Пока, однако, Арсений продолжает молчать и просто торчит рядом, время от времени все так же поглядывая на старательно игнорирующего его и скрипящего зубами Антона. — Чего ты пялишься на меня? — не выдерживает он, бесцельно пробираясь в сторону стенда Bubble Comics. — Я же сегодня дежурный, — тихо отвечает Арсений где-то у самого плеча. — Должен следить за тобой. — Я уже сделал пророчество на сегодня, можешь расслабиться. Лучше бы смотрел по сторонам, вдруг что подозрительное заметишь. — Мы не можем быть до конца уверены, что Горох истрактовал пророчество верно. Может быть, тут, на Комик Сансе, ничего и не произойдет, а в твоем облике скоро проявится еще что-то новое, что подтолкнет нас к разгадке. Разозлившись, Антон все-таки оборачивается к нему. Он ждет, что Арсений с гаденькой ухмылочкой сейчас наконец-то начнет каламбурить про Волшебный Лунный Жезл, Кристальную Звезду и прочую похабщину, издеваясь, но тот лишь смотрит в упор серьезными голубыми глазами в разрезах узкой белой маски, будто реально ожидает, что у Антона с минуты на минуту шары увеличатся в пол-лица, как в аниме, и тот действительно начнет пердеть радугой и сыпать сердечками из глаз, ну или что там делала Сейлор Мун, когда несла возмездие во имя Луны. Это чудовищно несправедливо, насколько органично Арсений смотрится в своем костюме — будто персонажа создавали, ориентируясь на его портрет — и даже дебильный черный цилиндр его не портит. Почему, почему он не нацепил тот самый костюм Ти-Рекса или хотя бы розовое платье размера XL, что зазывно висело возле примерочной и к которому прилагалась гигантская голова Хеллоу Китти? Почему Арсению так жизненно необходимо всегда выглядеть лучше всех и во всем оставаться идеальным?! На его фоне Антон, уже почти переставший ощущать на себе непривычную одежду, вновь чувствует себя угловатым начинающим травести, в пальцах опять зудит желание одернуть юбку, а все происходящее кажется его личным унижением. — Вот я и загнал вас всех в свои сети, глупцы! — вдруг раздается усиленный микрофоном голос откуда-то сверху, и Антон с усилием все-таки отрывает взгляд от лица Арсения, начиная искать источник звука. Он обнаруживается почти у потолка — на выступающей балке стоит какой-то мужик в дурацком красном трико и плаще. Заметив микрофон, Антон сначала принимает его за часть развлекательной программы или кого-то из косплееров, но тут со всех сторон резко перестает работать аппаратура: обрывается музыка, а на экранах возникает лицо красного мужика крупным планом, и, судя по недовольным возгласам со стороны организаторов мероприятия, это вовсе не запланированная акция. — Как же легко манипулировать вами, жалкие создания! — продолжает разглагольствовать мужик. — Вы, жадные до дешевых зрелищ тараканы, сами сюда прибежали, и теперь вас никто не спасет! В этом здании заложено десять бомб, все выходы уже заблокированы, и до утра не доживет никто!.. А. Ну вот, собственно, пророчество и начало сбываться. Антон с любопытством вглядывается в ближайшую плазму, рассматривая лицо трикошного придурка, и понимает, что оно знакомо. Где-то около года назад он уже пытался навести шума за пределами страны, но его быстро перехватили ребята из международной организации TI OHUEL (трансконтинентального института человеческих универсальных экстраординарных локусов) и в результате конфликта интересов с отечественными правоохранителями, которые требовали передать злодейчика в Москву, ему удалось сбежать. И вот, вернулся на Родину, идиот. Какой же у него псевдоним был? Графские Развалины? Черный Лес? Птичье Молоко? А, Красный Бархат, точно! Антон разочарованно вздыхает, неожиданно синхронизируясь в этом нехитром действии со стоящим рядом Арсением. Скорее всего, он сейчас думает о том же: стоила ли вся эта нервотрепка и беготня с костюмами того, чтобы поймать одного мегаломана средней паршивости, который, разумеется, ничего не продумал заранее, кроме своего выступления? Красный Бархат, действительно, продолжает задвигать про то, как оборвутся сегодня жалкие жизни всех присутствующих, и микрофон в руке, конечно, не делает эту речь внушительнее. Это только в фильмах голос злодея всегда такой громкий, что не нуждается в усилении и слышен за километр от источника, а в реальности все гораздо прозаичнее. В реальности и люди ведут себя иначе. Если бы это был блокбастер, Антон со взволнованным сложным лицом уже спешил бы вперед, пока в его мужественную широкую грудь врезались бы обезумевшие от страха люди, бросившиеся в рассыпную. А на самом деле люди наоборот подбираются поближе, чтобы рассмотреть преступника, и поголовно достают смартфоны, включая видеозапись, а кто-то даже врубает прямой эфир с радостным криком: «Йоу, подписчики, это трэш, я в заложниках, прикиньте?!» Мужественная грудь Антона тоже вызывает сомнения, особенно учитывая то обстоятельство, что она до сих пор украшена алым бантом, да и вообще, если бы это был фильм, на главную роль взяли бы наверняка Арсения, а не его. Антон невольно переводит взгляд на объект своих мыслей: тот больше не смотрит на него, а сосредотачивает внимание на Красном Бархате, в любую секунду готовый нейтрализовать появившееся в зоне видимости оружие. И вроде бы Антон должен радоваться тому, что его фокус наконец сместился, но вместо этого чувствует иррациональные недовольство и обиду. Ему бы, конечно, тоже сейчас лучше сосредоточиться на работе, но он, в целом, во время операций выполняет функции ассистента: его задача — не путаться под ногами у тех, кто реально может принести пользу, и помогать, если его об этом просят. Пока Антона никто ни о чем не просит, он лишь отрешенно наблюдает за происходящим. Он замечает, как напротив, в нескольких метрах от них с Арсением, вновь появляется Таня и принимается активно тверкать, отвлекая тем самым часть внимания от оратора. Мужики вокруг пялятся на нее, разинув рты, и, конечно, не замечают, что во время танца Таня не отрывает взгляда от взмывающих ввысь розового зайца, желтого цыпленка и русича в косоворотке. Антон подбирается к ней поближе на тот случай, если кто-то из пускающих на нее слюни мужиков решится ее полапать, чтобы успеть схватить нахала. Эти меры не для того, чтобы защитить Танину честь — она сама кого хочешь заломает, а чтобы ее ничто не отвлекало: стоит только на секунду прервать ее тверк, и телекинетическая связь оборвется, а Заяц, Сапер и Журавль рухнут на пол. Красный Бархат, увлеченный своей пафосной речью, не замечает, как за его спиной приземляются три фигуры. Дальше уже, в общем-то, можно и не смотреть — с этим придурком пацаны справятся за пару минут. В принципе, Заяц мог бы разобраться и без посторонней помощи, но подстраховка в виде дополнительной физической силы никогда не помешает, тем более что неизвестно, есть ли у Бархата сообщники. Заяц быстро перехватывает его сознание: он сильнейший гипнолог в отделе. Стоит ему начать рассказывать какой-нибудь ебанутый факт про животных, например, что длина вонючей струи, которую выбрасывают скунсы, достигает двенадцати метров, как лицо жертвы транса мгновенно принимает такое выражение, будто ей только что сделали лоботомию, и с ней уже можно делать что угодно. Бархат не становится исключением: пока Заяц задушевно рассказывает ему о том, что коровы в среднем какают шестнадцать раз в день, Сапер с Журавлем оперативно скручивают незадачливому злодею сзади руки. Журавль на самом деле, как и Заяц, относится к разряду экстрасенсориков с суггестическим даром, причем довольно сильным, только заебически тяжело активируемым. Если Журавль, глядя человеку славянских кровей в глаза, тридцать три раза произнесет «матушка-земля, белая березонька», то превратится в Человека-Березу, и жертва гипноза тут же воспылает неуемным желанием его обнимать, а также станет управляемой, как мопс при виде кружка колбасы. Но, естественно, мало найдется таких идиотов, кто будет безропотно стоять и слушать эту повторяющуюся муть до конца, поэтому в бою Журавль больше полагается на свои мощные ручищи, чем на суперспособность. Однако в случае с Красным Бархатом даже они не требуются. Таня снова тверкает, спуская вниз уже четверых людей, и теперь экшн-часть операции может официально считаться законченной, но Антон-то знает, что для экстрасенсориков сейчас начнется самая противная процедура, поэтому с кислым выражением на лице плетется в центр зала, где уже распоряжается Поз, вооружившись мегафоном: — Уважаемые гости, по техническим причинам фестиваль на сегодня закрывается. Просим вас покинуть здание. О возобновлении работы вам сообщат отдельно. Публика, конечно, не спешит выметаться после этих слов. Тут некоторые косплеерши наверняка красились дольше, чем щеголяли результатом своих усилий, и закономерно сопротивляются указаниям. Тем более, что, когда их раздает человек в костюме мандарина, это не производит должного впечатления. Администрация Комик Санса вьется тут же, возмущаясь несанкционированному вмешательству, и грозится жаловаться на САМ ПиДР верхам. Это происходит почти каждый раз после нейтрализации преступления, так что отдел уже привык, что зачистка территории всегда выходит более трудоемким процессом, чем обезвреживание злодеев. Этой части работы в супергеройских фильмах почему-то уделяется незаслуженно мало внимания. Полномочия позволяют экстрасенсорикам применять свои силы, если гражданские оказывают сопротивление, мешающее восстановлению порядка, поэтому Антон не удивляется, когда Кос кладет тяжелую ладонь на плечо самому громкому мужику из администрации, разворачивает к себе и проникновенно произносит свою короночку: — Помнишь, мама в детстве тебе говорила, что, если будешь есть много сгущенки, попа слипнется? Так вот, она была права. После этого глаза мужика расширяются в изумлении, а сам он беспомощно начинает мычать, не в силах разомкнуть губы, которые только что стянуло клейкой и вязкой, как «Момент-монтаж», сгущенкой. То же самое происходит с запястьями мужика: они оказываются накрепко связаны липкой и жирной сливочной жижей у него за спиной. Действительно ли Кос использует свою силу и для того, чтобы засунуть сгущенку противникам в жопу, или произносит это просто для эффектности, Антон на самом деле не знает. И, честно говоря, выяснять не хочет. Арсений снова трется рядом, нервируя своим присутствием и безупречным видом, но уже спустя минут пятнадцать попыток вывести капризную толпу посетителей из здания Антон даже рад его поддержке, когда собственный голос устает от напряжения, а, кроме голоса, у него других средств воздействия и нет. Заяц и Журавль сейчас занимаются допросом Красного Бархата, поэтому помочь не могут, часть отдела в отпуске, и обходиться приходится ограниченными силами. Горох, кажется, организует на улице бесплатную раздачу драников, но среди гостей фестиваля сильного ажиотажа это не вызывает. А Арсений действует споро и организованно, подталкивая возмущающихся и любопытных к выходу. В его спокойном, но настойчивом тембре оказывается достаточно харизмы и убеждения, чтобы даже самые воинственно настроенные люди, не получившие ожидаемой порции зрелищ, послушались и поплелись в указанном направлении. А может, дело не только в голосе, и стильный смокинг с плащом тоже оказывают на них давление. Или строгие глаза, сверкающие в прорезях маски. Или властно выставленный в сторону дверей изящный крепкий палец. Черт, почему из них двоих теперь пялится Антон?.. От этой мысли и бесполезного любования его внезапно отвлекает повисшая на локте женщина сильно за тридцать, заглядывающая в лицо с обожанием и мольбой и, очевидно, уже какое-то время пытающаяся что-то Антону втолковать: — …так сильно, так сильно! С самого детства любила этот мультик! Даже в блонд в восьмом классе покрасилась, мама меня чуть не убила! Это моя самая любимая пара, можно?! Не с первой попытки до Антона доходит, что она просит сделать селфи с ним и Арсением в их дурацких образах. Это неуместно и несвоевременно, но у женщины в глазах столько искренней надежды, что Антон не находит в себе сил ей отказать. Детская мечта — это серьезно. — Арс, — трясет он того за локоть, отвлекая от дела, — тут вот женщина… Короче, она хочет сфоткаться с нами. — Пожалуйста-пожалуйста! — пищит великовозрастная фанатка лунных жезлов. — У меня плакат с Такседо Маском над кроватью висел! Этот аргумент заставляет брови Арсения взлететь высоко над кромкой маски, и он переводит растерянный взгляд на Антона, который сам, честно говоря, в смятении от просьбы. Они с Арсением никогда вместе не фотографировались, не считая общих фото на корпоративах, где стояли по противоположным краям группы. Застывшее на лице Арсения недоумение пугает Антона — вдруг тот сейчас насмешливо хмыкнет и презрительно отвернется, но он, поколебавшись, полностью разворачивается в их сторону и даже с готовностью достает из внутреннего кармана искусственную розу. Антон и не подозревал, что она была частью костюма. Или это Арсений добавил от себя?.. Обезумевшая от счастья женщина втискивается между ними, задевая макушкой ленты на груди Антона, и делает несколько снимков, после чего оборачивается и с не меньшим энтузиазмом просит: — А только вас вдвоем можно сфоткать? В обнимку? Может, вы даже поднимете его на руки? Последний вопрос с придыханием обращен лично к Арсению, и «его» — это однозначно про Антона. У Арсения нелепо отвисает челюсть, а под нижние края маски стремительно убегает розовый цвет. Чувствуя метчащийся оттенок на собственных щеках, Антон торопливо останавливает женщину: — Извините, у нас времени мало. Скоро бригада саперов подъедет, чтобы проверить комплекс, а тут еще не все вышли. Да и, — он воровато оглядывается на Арсения, — у него остеохондроз, ему нельзя тяжести таскать. Женщина принимается причитать и желать Арсению здоровья, за что Антон получает испепеляющий взгляд. Кое-как отделавшись от фанатки галантным поцелуем в руку на прощание и подаренной розой, Арсений возмущенно поворачивается к нему: — Нету у меня никакого остеохондроза, что ты выдумал?! Я бы запросто мог, держа тебя на руках, пробежать кросс! — Прям уж кросс?! — недоверчиво фыркает Антон, складывая руки на груди. Арсения, конечно, трудно назвать слабаком: он во время тренировок, как правило, делает уже четвертый подход к турнику, пока Антон валяется под таким же весь в поту и соплях, не выполнив и одного подхода, но прямо сейчас тот непростительно выебывается. В прорезях маски сверкает что-то недоброе и одновременно задорное, а Арсений делает шаг вперед. Антон не успевает испугаться или отпрыгнуть от него, как в наушнике снова командует Поз: — Шаст, Арс, проверьте соседний павильон. Его уже освободили, но Сережа говорит, что слышал оттуда шум. Помещение действительно внешне кажется пустым, но они с Арсением терпеливо осматривают всю территорию, заглядывая за каждый угол. Антон старается ни до чего не дотрагиваться — Бархат, может, и выглядит дебилом, но насчет наличия в комплексе взрывчатых устройств мог и не напиздеть. Закончивший проверку последнего квадрата Арсений вопросительно оглядывается на Антона, и тот, пожав плечами, кивает в сторону коридора, ведущего обратно. Арсений делает шаг в сторону и элегантным жестом вытягивает ладонь вперед, как бы уступая Антону дорогу. Словно девчонке. — Это еще нахрена? — вспыхнув, грубит Антон. — Я же дежурный, — спокойно напоминает Арсений. — Если буду идти позади, мне будет проще наблюдать за тобой. Его сканирующий взгляд действительно вновь елозит по телу Антона, якобы проверяя на наличие новых признаков проявления пророчества, и приходится до боли закусить щеку изнутри, чтобы остановить румянец от повторной атаки на скулы. — Козел, — неаргументированно бросает Антон за спину, развернувшись, и намеренно откидывает белокурые локоны назад так, чтобы они хлестнули Арсения по наглому лицу. Но его попытка гордо удалиться проваливается шагов через восемь, когда Антон, вскрикнув, падает на пол: колени подламываются сами собой. Бедро простреливает болью — резкой, но не сильной, будто в мясистую мякоть воткнулась иголка. Лежа, Антон пытается дотянуться, чтобы выдернуть ее, но рука не слушается его, а нога вообще отчаянно немеет, наливаясь тяжестью. — Шаст? — перед помутневшими глазами возникает испуганное лицо Арсения. — Ты чего?! — Нога… — язык бесполезно тыкается в небо и зубы, пытаясь справиться с неподъемными буквами. Их много — целых тридцать три, а язык у Антона всего один, и почему он раньше не осознавал, насколько это неравное противостояние?.. — Выше колена… Там что-то… На большее его не хватает. Лицо Арсения исчезает из обзора, сменяясь серым потолком, и Антон злится на него: ему и так несладко, а Арсений вероломно лишил его последнего удовольствия — смотреть на что-то красивое. Секунду назад ему казалось, что бедро потеряло всякую чувствительность, но чужие теплые пальцы он ощущает сразу, еще до прямого прикосновения, как только они сдвигают ткань юбки к паху. Подушечки ложатся на кожу и пальпируют ее быстрыми движениями, отчего Антон жалобно мычит: контраст между страхом от потери контроля над собственным телом и внезапным наслаждением от контакта с пальцами Арсения сводит с ума. Он не видит, что происходит внизу, но нервные окончания в ноге передают картинку в мозг куда лучше глазных яблок. Вот Арсений стягивает перчатки, отбрасывая в сторону, вот кладет обнаженные ладони на кожу, вот его дрожащий мизинец левой руки задевает край боксеров, вот пальцы правой, съехав на внутреннюю сторону бедра, сгребают кожу горстью, оставляя красные следы. Он что-то судорожно лепечет все это время и, кажется, просит Антона не отключаться, но все его силы сейчас сосредоточены на одной только мысли, и это не «лишь бы я не сдох» и даже не «лишь бы ноги не отказали», а «лишь бы сейчас не встал». — Все. Все. Все. Все, все, все, все, все… — доносится до сознания спустя какое-то время, когда над головой вновь появляется красивое вместо серого, а Антон наконец соображает совместить звук с изображением: это Арсений успокаивает его, озабоченно заглядывая в глаза. — Все закончилось. Ты как? Антон снова пробует разгрести языком буквы, и на этот раз выходит гораздо проще и удачнее. Все приходит с опытом. — Нор… мально. Вроде, — он осторожно двигает шеей, проверяя выносливость позвоночника, и все же решается подняться в сидячее положение. Голову в процессе немного ведет, но в остальном попытку можно считать успешной. Арсений почти не отодвигается, продолжая пытливо и обеспокоенно изучать лицо Антона взглядом. И пальцы его, кстати, все еще лежат на раскрасневшемся бедре. — Что это было? Что ты сделал? — спрашивает Антон, старательно удерживая голову вертикально, чтобы не въебаться в случае чего Арсению в лоб. В случае чего — это он про вероятность того, что ожоги от чужих пальцев поднимут температуру во всем теле и голова опять закружится. — Человек-Комар, мы совсем про него забыли, — объясняет Арсений, рассеянно играясь с волосками на бедре — поддевая их и заглаживая обратно. — Он же и раньше был приспешником Бархата. То, что у тебя мягкие ляжки, нам, конечно, пришлось на руку. Он успел укусить тебя и забраться в ранку, чтобы, видимо, пустить яд дальше, но там все такое эластичное, что достать его оказалось нетрудно. Я, наверное, даже одними пальцами мог бы справиться, без помощи дара… Антон заторможенно кивает, почти не слушая его. У Арсения с головы слетел цилиндр, а волосы растрепались. Одна прядь неаккуратно лежит на лбу, но поправить ее Арсений не может: руки же у него заняты тем, что успокаивающе гладят ногу Антона. Он переводит ошалелый взгляд вниз: юбка совершенно сбилась к талии, обнажив нижнее белье, а кожа разрисована розовыми дорожками от крепких пальцев, которые его только что спасли. Потеряв зрительный контакт, Арсений тоже опускает голову и тут же, вспыхнув, отдергивает руки, видимо, только сейчас осознав, что трогал Антона все это время. — Прости. — Все нормально, — тоскливо повторяется Антон, жалея о том, что невольно спугнул Арсения, и, качнувшись, поднимается вслед за ним на ноги. — Так ты убил его? — Кого? — немедленно хмурится тот. — Ну, Человека-Комара. Ты же его стер прямо из моей ноги, я правильно понял? У Арсения снова сложное лицо. Только на этот раз неприятно сложное. Не сулящее ничего хорошего. — Как, по-твоему, — произносит он медленно и холодно, — работает моя способность? — В смысле, как? Ты Человек-Ластик. Стираешь все, что не крупнее дунайского леща. Ты чего? — Что ты подразумеваешь под «стираешь»? Антон окончательно теряется. — Ну, точно не то, что ты замачиваешь эти предметы в тазу и потом трешь на железной доске. Типа ты на них смотришь, сосредотачиваешься и… Дальше они просто исчезают? Испаряются? Уничтожаются? Я не понимаю, что ты от меня хочешь услышать. — То есть ты все это время думал, что я безжалостно ликвидирую все, на что воздействую? В том числе и одушевленное? Что я только что, не моргнув глазом, убил человека, пусть и уменьшившегося до размеров комара? А два месяца назад, когда мы гнались за тем подонком, который умел швыряться жабами, я, по-твоему, просто уничтожал несчастных лягушек налету? Весь облик Арсения внезапно заостряется: скулы выступают угрожающими углами, глаза суживаются в колючую полоску, а губы натягиваются тонкой ниткой. Антон ничего не понимает, но тот очень сильно злится. Тот случай с жабами Антон и впрямь воспринял близко к сердцу. Брошенных в сторону экстрасенсориков земноводных, которые буквально растворялись в воздухе, он оплакивал еще неделю: они же не виноваты, что оказались оружием в руках злодея. Арсения, впрочем, Антон тоже не винил в их смерти, тот просто выполнял свой долг. Или, если прислушаться к его возмущенной интонации, смерти-то никакой и не было?.. — Идиот! — шипит Арсений. — Не могу я ничего уничтожить или убить! Я не стираю эти вещи в пыль, а всего лишь перемещаю их в другое место! Я телепортатор, Шаст, а не убийца! Человек-Комар сейчас сидит в банке из-под монпансье у Стаса на рабочем столе! Мы два года вместе работаем, а ты за это время даже не удосужился понять, что именно я умею?! — Да как я мог это понять?! — тоже вскипает обмерший было в начале этой речи Антон. — Нас не то чтобы можно назвать приятелями! Ты никакой личной информацией со мной не делишься! Произнеся это, он тут же осекается: вообще-то это не совсем правда. Может, они и не болтают по душам, крася друг дружке ногти, но Антон, так-то, благодаря дежурствам знает про Арсения довольно много: какую еду он любит, какие книги читает, каким парфюмом пользуется, какую музыку слушает. Антон знает, во сколько тот привык засыпать и что первая фаза сна у него самая чуткая, поэтому лучше в эти минуты не шевелиться и не шуметь, а то наутро он будет снова ходить с синяками под глазами. Знает, что Арсений единственный из дежурных, кого не нужно просить мыть за собой посуду, потому что тот всегда делает это сам и не чурается заодно сполоснуть и кружку Антона. Знает, что головные боли у Арсения не проходят от прогулок на свежем воздухе, а сам он из упрямства ни за что в аптеку не пойдет, поэтому на всякий случай Антон всегда носит с собой блистер парацетамола. Знает, что тот ненавидит песню «Районы-кварталы», потому что она играла в баре в момент, когда он упустил преступника, и на новогоднем корпоративе Антону пришлось просить ди-джея не включать ее. Знает, что Арсений совершенно не умеет готовить куриный бульон, потому что в том супе, которым он кормил простывшего Антона, можно было бы держать морских рыбок — настолько соленым он оказался. Но почему-то сейчас всего этого недостаточно. — Идиот! — теперь Арсений тоже повторяется. В последний раз зыркнув обиженно-голубым сквозь щели маски, он разворачивается и оставляет растерянного Антона одного. — Сережа, блядь! — внезапно прорывается в наушнике подохрипший голос Поза, и Антон вздрагивает. — Безответственная ты лохань с хинкалями! Прекрати лыбиться этому мальчику, ты его пугаешь своим оскалом! Подавляющая чужую волю улыбка у тебя была неделю назад, а сейчас ты мемный заклинатель! Скажи ему: «Это фиаско, братан», — и тогда он уйдет, бестолочь!..

***

К дому Антона они подъезжают очень поздно, вымотанные нервотрепкой по зачистке территории и разбирательству с подъехавшими позже управленцами, не погнушавшимися высмеять внешний вид сампидровцев (и Антону на удивление досталось не больше всех). Серега высаживает их с Арсением у подъезда и прощается, уже вжимая педаль газа в пол. Антон рад, что тот сегодня согласился их подкинуть: не только потому, что это облегчило путь домой, но и из-за того, что избавило от гнетущей тишины в такси или автобусе. Арсений красноречиво игнорировал существование Антона с тех пор, как они поймали Человека-Комара. Ну, вернее, с тех пор, как Арсений его поймал. Не то что не отзывался на вопросы, но даже отворачивался в сторону каждый раз, когда Антон пытался поймать его взгляд. И не сказать, что показательное презрение — это совершенно не характерное для него поведение в присутствии Антона, но обычно оно выражается в колких замечаниях и насмешливых взглядах, а не гробовом молчании. Стены лифта в подъезде Антона испещрены различными видами наскальной живописи, большую часть которой можно счесть непристойной, но Арсений даже здесь умудряется устало откинуться головой не на схематичное изображение мужского полового органа и даже не на размашистое экспрессивное выражение, задевающее честь некой Эрики О., а на совершенно безобидное уравнение, которое черт знает как затесалось в эту галерею: Ea=1÷1+10(Rb-Ra)/400. Даже в этой безвыходной, казалось бы, ситуации, совершенно не стараясь, он умудряется не выставить себя смешным. Цилиндр он второпях так и не подобрал, хотя за его утрату наверняка спросят при возврате костюма в магазин, и сейчас еле заметно трется угольным затылком о твердую поверхность, прикрыв уставшие глаза и плавными медитативными движениями расстегивая пуговицы сорочки у шеи. Антон тоже остался без парика и диадемы: проебал их то ли еще в выставочном комплексе, то ли позже, в офисе или Серегиной машине. Ему-то переживать не о чем, костюм Сейлор Мун на нем оказался благодаря пророчеству, и вряд ли мирозданию, или что там посылает ему предсказания, есть дело до таких мелочей, как забирать свои дары обратно. С другой стороны, едва ли этот наряд Антону еще когда-либо пригодится. Не за хлебом же в таком виде ходить или на концерт «Кровостока». От этой мысли он с тоской смотрит вниз, на виднеющиеся из-под кокетливой сборчатой синевы угловатые коленки. Как-то слишком быстро привыкаешь к ощущению свободы, пусть и иллюзорной. В квартире, снова не сказав ни слова, Арсений сразу направляется в ванную комнату, но тут какие-либо вербальные пояснения и не требуются: между ними давно закреплено, что Антон идет в душ вторым. И пока Арсений включает за закрытой дверью воду, Антон со стоном стягивает с сопревших за день ног алые сапоги и прямо так, босиком, идет на кухню. Вечер за окном уже перерос этап пубертатных сумерек и вступил в роскошную чернично-бархатную фазу, обрамляемую жемчужным светом фонарей. Не включая света, Антон устраивается у окна, с наслаждением вытянув ноги вдоль обивки диванного уголка. Холодильник приветственно скрипит у противоположной стены, и живот отзывается на это умоляющим урчанием, но даже голод сейчас не способен победить в Антоне чувство лени и усталости. Он прислоняется виском к мягкому мебельному боку и полурасслабленно следит за трепыхающейся макушкой тополя за стеклом. Переодеваться в домашнее сейчас бессмысленно: все равно скоро придется все снимать, когда он пойдет в душ, да и жалко натягивать любимую футболку на тело, валявшееся сегодня на полу. Это воспоминание вновь заставляет нахмуриться и подумать об Арсении. На самом деле Антон никогда и не считал его убийцей, он просто не задумывался о природе такой суперспособности, а то предположение о смерти Человека-комара вырвалось у него случайно, когда голова еще не до конца пришла в себя, потревоженная стрессом от нападения и, что еще хуже, нежданной ласки. Антон уже привычным движением снова бездумно начинает перебирать юбочные складки, задевая кожу, которая, кажется, все еще хранит на себе ожоги от чужих пальцев. Или это комариный яд до сих пор так странно действует?.. Арсений почему-то не торопится заканчивать банные процедуры, хотя внутренние часы подсказывают Антону, что регламентированные пятнадцать минут уже явно истекли. Его это, впрочем, мало беспокоит: едва ли сегодня случится еще одно пророчество, дважды за один день такое еще ни разу не происходило. Да и возможность подольше побыть наедине с самим собой тоже упускать не хочется. Люди больше всего на свете боятся одиночества — глупые, Антон бы что угодно выменял на возможность хотя бы в течение одного дня побыть за закрытыми ото всех дверьми. Он любит людей и любит к ним прикасаться, но обречен на вечную вынужденную искусственную близость, за которой вместо искреннего желания находиться в его компании стоит лишь долг. Ты одновременно нужен всем и не нужен никому. Вот где настоящее одиночество. Тополь за окном продолжает свое маятниковое существование, и Антон, безнадежно пытаясь остановить его взглядом под звуки потока, убегающего по искривлениям позвоночника водопровода, не замечает, как постепенно его веки опускаются. Просыпается он оттого, что в ванной комнате выключается вода. Как же странно порой работает мозг: шум заставил его задремать, а резко наступившая тишина разбудила. Встряхнувшись, Антон вертит затекшей шеей и безуспешно пытается найти в темноте белый циферблат настенных часов, но потом оставляет эту затею: не все ли равно, который там час, завтра ведь суббота. Рука привычным движением нашаривает на подоконнике пачку и зажигалку, и, на секунду осветив кухню полурукотворным огнем, Антон с наслаждением затягивается. Он успевает поднести сигарету ко рту четыре раза, а на пятый неожиданно утыкается указательным и средним пальцами прямо в губы: зажатая между ними сигарета удивительным образом испарилась. Впрочем, не таким уж и удивительным, если перевести взгляд на дверной проем, в который вплывает посвежевший, но все такой же хмурый Арсений — даже условная темнота не мешает опознать недовольство на его физиономии. — Какого хрена?! — У тебя руки до сих пор в перчатках, идиот. С твоими внимательностью и везением еще через пару затяжек ты бы полыхал, как Нотр-Дам. Ой, ты посмотри, с Антоном все-таки разговаривают! Однако Арсений не сильно заостряет на нем внимание, сразу направляясь к графину с водой и наливая себе стакан. Прищурившись, Антон наблюдает, как с каждым глотком дергается ломаная линия его горла. На Арсении его обычный темно-синий халат, сейчас почти сливающийся по цвету с еще сильнее потемневшими от влаги волосами, что упираются в махровый ворот на спине острыми витиеватыми зубцами. И нахрена он ебал Антону утром мозг по поводу фена, если даже не собирается сушиться?! — Раз уж тебя так беспокоит моя возгораемость, стер бы лучше перчатку вместо сиги. — Бери, что дают. Не стоит благодарностей. Антон хочет было съязвить, что и не собирался никого благодарить, как замирает с глупо приоткрытым ртом, сообразив очевидное. А ведь он действительно не сказал Арсению «спасибо» за то, что тот спас его несколькими часами ранее. Сначала плохо соображала голова, а потом Арсений разозлился из-за вменяемой ему Антоном ответственности за безвременную кончину Человека-Комара, слухи о которой оказались сильно преувеличены. И в итоге Антон сказал кучу всякой ерунды, а самое важное упустил. Ох, как нехорошо вышло. — Арс, — зовет он помягче, пытаясь привлечь внимание, но Арсений упрямо смотрит в дно опустевшего стакана. Антон в принципе сомневается в наличии там хоть сколько-нибудь интересного контента, но, раз уж Арсений с этой позицией не согласен, мог бы, по крайней мере, включить свет. — Спасибо. — Я же сказал: не стоит благодарностей. — Да я про другое. Спасибо, что спас днем от укуса Человека-Комара. Если бы не ты, я… Вообще-то я без понятия, что бы в этом случае произошло. Не знаю, убил бы меня этот чувак или превратил в такого же комара… В любом случае сейчас мне точно лучше, чем могло бы быть. И это только благодаря тебе. Взгляд Арсения — будто связь в горах — совсем не ловится на протяжении последних минут, но почему-то именно в конце вполне себе дружелюбных слов Антона он вдруг поднимает голову. Несмотря на темноту, можно с легкостью различить, как напряжены его злые глаза, наконец-то — наконец-то! — вновь сосредоточенные исключительно на Антоне. — Да ты заебешь, — вырывается одновременно и рассерженное, и обессиленное из узких губ. — Тебе обязательно это делать и со мной?! — Что делать? — оторопев, переспрашивает Антон. — Вот это вот — все твое… Все твое! — с нажимом поясняет, ничего не поясняя, Арсений и нервно ведет рукой, очерчивая вокруг Антона овал. — Очарование, обаяние, харизма — я без понятия, как ты это именуешь в своем арсенале средств на поражение! Хотя бы со мной не принимай вид Самого-Милого-Парня-на-Свете! Тебе мало, что ли, других жертв твоего природного магнетизма?! Весь офис в один голос твердит: ой, какой же Антоша хороший! Удивительно, что ты со стула не соскальзываешь, учитывая, как много слюны у тебя на жопе! Меня решил добить? Для тебя это невероятно забавно, наверное, да? Весь такой идеальный из себя Антон Шастун — надежда всех экстрасенсориков, человек, который одним предсказанием может остановить тщательно готовящийся теракт, милашка-обаяшка, которого обожают все в отделе, с которого готовы сдувать пылинки, за личную жизнь которого переживают больше, чем за свою, который бегает на свидания чаще, чем к венерологу, хотя надо бы наоборот, который может позволить себе лениться и быть невнимательным, ведь все равно останется самым важным человеком для чужой безопасности, — вот этот Антон Шастун снизошел до того, чтобы сказать спасибо самому жалкому из своих коллег! Настолько жалкому, что идеальный Антон Шастун даже не может предположить в нем наличие достаточной эмпатии и моральных устоев, не позволяющих совершить убийство! — А?.. — в этот емкий вопрос Антон вкладывает весь свой ахуй, недоумение и замешательство. Все слова, что произносит Арсений, знакомы ему по своему значению, но он ничего не понимает в этой речи. — В твоих глазах я именно такой, да? Обиженный на весь мир неудачник, который из-за своей ничтожной способности, что он не в состоянии развить до той степени, чтобы она могла обезвредить хоть что-то крупнее голубя, не погнушается убить более одаренного экстрасенсорика? Конечно, ты ведь избранный, самый добрый, самый радушный, ты и представить себе не можешь, каково это — быть сплошным разочарованием! Ты, ты… — Арсений едва не задыхается от эмоций. — Ты даже в этом дурацком костюме не смог быть смешным или нелепым! Как же это бесит! Как же, сука, бесит, Шаст! Ты надеваешь безразмерный уродский балахон — и выглядишь стильно, надеваешь вульгарнейшую короткую юбку и безвкусный парик — и они только подчеркивают твои достоинства! Ты даже подстричься под ноль нормально не можешь, чтобы стать хоть чуточку непривлекательным, как это случается со всеми! Ни у одного мужика за тридцать нет такой идеально ровной линии роста волос на лбу! Это физически невозможно! Не-вы-но-си-мо, Шаст! Вот в чем проблема супергеройских фильмов — они слишком сосредоточены на истории становления главного героя. Они обнажают его страхи и сомнения перед зрителем, чтобы он мог проникнуться персонажем и сопоставить с самим собой — вот, смотри, его, между прочим, тоже обижали в школе, как и тебя, вы похожи. Он может быть сильным и непобедимым, но внутри у него столько уязвимостей. И поэтому ты всегда будешь сравнивать себя с комплексным главным героем, а не крутым персонажем второго плана, даже если внешне ему все дается легко. Потому что все мы главные герои своих историй. Как и Антон. Как и Арсений. А что если этот крутой персонаж второго плана, стань его сюжетная ветка чуть более развернутой, тоже окажется уязвимым?.. Арсений продолжает еще что-то сбивчиво говорить, вынося на повестку внешность и добродетели Антона, и при этом удивительным образом совмещает их осуждение с превозношением. Но Антон его уже почти не слушает. Если представить эту речь звуковой дорожкой, то она действительно будет выглядеть угрожающе, с постоянными скачками куда-то в верхний регистр, однако Антон, кажется, сумел обнаружить в ней скрытый трек, и его содержание прямо противоположно воинственному характеру основной темы. И наверное, Антона можно обвинить в излишне поп-культурном восприятии, но, помимо супергеройских фильмов, он смотрел также достаточно подростковых мелодрам и сейчас не может не вспомнить, что очень похожая по настроению речь звучала в конце фильма «Десять причин моей ненависти». И что ненавистью там на самом деле и не пахло. Поэтому он, не дожидаясь просвета в плотной пелене слов, вылетающих изо рта Арсения, придвигается к нему в один шаг, кладет ладони на плечи и разворачивает, вынуждая упереться бедрами в край подоконника и отрезая пути к выходу. Потому что окно — это не выход. Стратегически для Антона это не самая выгодная позиция: лицо Арсения оказывается скрыто темнотой и разобрать его эмоции так будет куда сложнее. Зато Антон, подсвеченный огнями фонарей, максимально перед ним открыт, и это лучшее, что он сейчас для Арсения может сделать. — Арс, — говорит он твердо, но ласково, поглаживая большими пальцами напрягшиеся плечи. — Во-первых, прекрати истерить. Во-вторых, ты не прав ни в одном из своих убеждений. В-третьих, ты козел. Губы Арсения складываются, чтобы произнести вопросительно-возмущенное «что», но не успевают, потому что Антон уже жмется к ним своими. Он ожидает сопротивления и отрицания, но, видимо, Арсений слишком вымотан — и физически, и эмоционально — поэтому, не шелохнувшись, просто часто-часто дышит и позволяет Антону мокро очертить языком контур его нижней губы, поиграться с чуть неровной кромкой верхнего ряда зубов и мягко толкнуться в середину языка. Сейчас что-то будет — проносится у Антона в голове, и мысль эта кажется весомее и очевиднее любого пророчества. Что-то действительно происходит спустя лишь две секунды. Арсений вздрагивает, подбрасывает трясущиеся руки вверх и наконец-то щекочет махровым ворсом Антону все открытые участки кожи, когда прижимает его к себе. Сердце Антона радостно колотится в груди, подгоняя кровь ко всем тактически важным в этой недвусмысленной ситуации органам. Он хочет целоваться вдумчиво, без спешки и полностью наслаждаясь моментом, но нетерпеливые руки Арсения слишком беспокойно скользят от загривка к уголкам матросского воротника на спине, возвращаются к плечам, а потом отчаянно ныряют вниз, путаясь в складках юбки. Будто боятся, что все это сейчас исчезнет. — Не торопись, — велит Антон, отрываясь от него и заглядывая в полуиспуганные глаза. — Я никуда не денусь. И ты никуда не денешься. Нам еще два дня нужно быть вместе. Или больше, если захочешь. Последнее он добавляет, сам замирая от неизвестности — никто ведь ему не гарантировал, что это может иметь какую-либо долгосрочную перспективу. И никто не объяснял, что вообще такое это «это». Но лицо Арсения чуть расслабляется, и на нем даже зарождается какое-то подобие робкой улыбки, за что Антон благодарит его, целуя в кончик носа. Потом он, набравшись мужества, лапает Арсения за заднюю сторону бедер, добиваясь сразу двух результатов: подсаживает того на подоконник и наконец-то реализует свою давнишнюю тактильную мечту. Арсений забавно ойкает от такой вольности, но не говорит ни слова против, а наоборот обмякает под руками Антона, невербально разрешая ему захватить контроль. Не будь дураком, Антон этим, разумеется, пользуется и уже тянет нехитрый узел кушака на себя, рассыпая ткань в стороны. Под нею обнаруживается много кожи, похожей на расплавленный в микроволновке сыр — такой же горячей, мягкой и сливочной. А поскольку, как известно, сыр на языке ощущается намного приятнее, чем под пальцами, Антон приникает к своей находке ртом. Он бессистемно лижет, кусает и посасывает, не опираясь ни на какой опыт, а лишь следуя интуиции — в конце концов, уж у кого-кого, а у прорицателя она должна быть развита сильнее других чувств. И она его действительно не обманывает, если судить по тому, как дрожит, прерывисто дышит и извивается Арсений, едва не соскальзывая с подоконника, и тому, как упирается Антону в подбородок натянувшая ткань горячая головка, когда он пощипывает зубами тонкую колючую кожу внизу живота. Распрямившись, Антон помогает ему снять белье, но, едва сам берется за подол юбки, намереваясь ее стащить, Арсений вдруг судорожно хватает его за запястье. — Не снимай. То есть… Не снимай ничего, кроме трусов. Пожалуйста. Антон смотрит удивленно: вспыхнувший на щеках Арсения румянец заметен даже в его невыгодном ракурсе напротив окна. — Стесняешься увидеть меня голым? — Арсений смущается еще больше, нервно прячет глаза, и Антон, снова доверившись интуиции, ловит белоснежными перчаточными пальцами его подбородок, не позволяя вновь замкнуться в себе. — Эй. Все нормально. Я не издеваюсь, просто шучу, чтобы ты так не переживал. Если хочешь, можешь сам это сделать. И Антон, ласково скользнув большим пальцем по губе напоследок, делает шаг назад и застывает — вот он я, давай, действуй, как тебе хочется. Арсений растерянно хлопает глазами несколько секунд, прежде чем решиться спрыгнуть с подоконника. Развеивая все мифы о стереотипном мужском поведении, он не лезет сразу под юбку, а сначала застенчиво касается рук в том месте, где заканчиваются перчатки. Гладит теплыми пальцами кожу с внутренней стороны локтя и вдруг прижимается к ней губами, вперившись взглядом перед собой, а у Антона по позвоночнику будто пробегает волна. — Что ты сделал? — спрашивает он шокированно. Прикосновение, конечно, очень интимное и нежное, но не настолько, чтобы от него било током. — Помыл тебя, — кокетливо улыбается Арсений. — Стер слой пыли и пота с твоего тела и одежды и отправил в слив канализации. — Так ты тоже можешь?! — пораженно выдыхает Антон в искреннем восхищении. — Это нетрудно. Ведь если собрать грязь со всего тела, по объему это будет совсем небольшой сгусток. Ну, это, конечно, при условии, что ты в попытке спасти планету не доходишь до крайних мер и не моешься раз в месяц. Для удачного перемещения нужно хорошо представлять себе конечную точку, а твою ванну я выучил до мельчайших деталей, к тому же она близко, через стенку. Совсем нехитрая операция даже для начинающего телепортатора. Антон представляет себе, как спрессованный комок его дневной грязи путешествует по канализационной трубе, и едва не лишается из-за этой картины эрекции. Хорошо, что присутствие рядом теплого, почти полностью обнаженного Арсения с лихвой нивелирует этот эффект. И его действия тоже — он снова с зачарованным видом чуть щекотно ведет пальцами от локтей вверх, огибая плечи и с трепетом замирая на голых ключицах, а потом, задержав дыхание, скользит выше и поддевает подушечками чокер. О существовании которого Антон, честно говоря, даже забыл. Арсений, зацепившись кончиком указательного за центр, чуть тянет ткань на себя, и Антон чувствует, как сзади и по бокам в шею нежно впиваются шелковистые края. Кожу неожиданно для самого себя прошивает возбуждением, у Арсения расширяются зрачки, но Антон, повинуясь какому-то странному чутью, справляется с собой и твердо произносит: — Нет. Так — нельзя. И попадает точно в цель. Арсений еле слышно стонет, рефлекторно накрывая ладонью дернувшийся член, и пугливо отдергивает от чокера другую руку, но это не тот испуг, что был раньше, это испуг хороший, правильный. Если днем Антон прощупывал собственные границы, то ночью он прощупывает границы Арсения и пока что не обнаруживает территорий, за которые ему заходить запрещается. Бросив взгляд вниз, он видит, как с влажной темной головки под давлением пальцев сползает крайняя плоть, стойко переживает смерть нервных клеток от этого зрелища и строго предупреждает Арсения: — Выбирай прямо сейчас: либо ты трогаешь себя, либо меня. И тот беспрекословно выбирает второе. Он опускается на колени и ведет плечами, явно намереваясь сбросить рукава халата, но Антон без слов, одним движением, просит его остановиться: это выглядит, почти как черный плащ на голом теле, а у него за сегодняшний день, возможно, тоже появились некие фетиши. Арсений невесомо задерживает ладони у его талии и вскидывает голову: — А так можно? Антон кивает. Тогда Арсений, приоткрыв рот и беспорядочно шлепая ресницами по верхнему веку, наконец прикасается к белой синтетике, проезжается кончиками пальцев по ребрам и животу, заставляя его сокращаться. Он льнет к Антону лицом, вжимается носом и губами в тонкую преграду между ними и кожей, и, когда его челка ползет по матроске, сверху кажется, будто на нее кто-то разлил чернила. Потом он добирается до юбки. Пальцы его снова охватывает робость, и Антон ласково улыбается в ответ на вопросительный взгляд, поощряя, разрешая и почти умирая внутри — но о последнем Арсений, похоже, не догадывается. Ладони сначала лишь осторожно исследуют гладкость и сминаемость синих складок, будто они вытканы из паутины, но с каждым движением становятся решительнее, наглее, собирают и натягивают ткань по бедрам нетерпеливо, прежде чем долгожданно нырнуть под край. Антон опирается ладонью на махровое плечо, переступая, когда Арсений тянет вниз по его ногам осточертевшее белье. Юбка спереди тут же подпрыгивает, прорезая пространство вызывающим конусом. Пальцы Арсения, как и днем, мнут чувствительную мякоть внутренней стороны бедра, там, где волоски теряют жесткость и длину, и Антон в этот раз не сдерживается — сил уже нет никаких — стонет в голос и снова переступает, расставляя ноги шире. Намек Арсений считывает моментально. Будто по сигналу, сжимает руками колено Антона, удерживая на месте, а ртом накрывает только что нарисованные на коже отметины, чуть прихватывая зубами нежное и мягкое. Антону не хватает воздуха, и он мычит об этом в темноту, и нет никаких шансов, что этот невразумительный плач можно истрактовать верно, но у Арсения почему-то получается, ведь в следующую секунду у основания члена, снизу, чувствуется мокрое прикосновение. Антону всегда казалось, что привлекательность этой позы, этого ракурса объясняется именно ее обескураживающей в своей откровенности непристойностью — возможностью неприкрыто любоваться тем, как растягиваются вокруг ствола мягкие губы, как дрожат ресницы, напрягается подбородок и дергается кадык. Но сейчас, когда он видит только задрапированную синим по нос голову Арсения и может лишь догадываться по шевелению ткани и собственной дрожи вдоль позвоночника о том, что происходит под юбкой, то понимает: вот это — гораздо интимнее и трепетнее. Арсений втягивает щеки — Антон этого не видит. Арсений сглатывает — Антон этого не видит. Арсений выпускает член изо рта и щекочет уретру острым кончиком языка — Антон этого не видит. И несмотря на острое желание визуализировать все ощущения, сломать этот мнимый барьер, всего лишь отодвинув край юбки, он не решается потревожить их иллюзорную границу пристойности. — Антон, Антон, — зовет, задыхаясь, Арсений, выныривая из-под складок, блестит покрасневшими белками глаз во тьме, и Антон отмирает. — Антон… Он не произносит больше ничего, но умоляющий тон объясняет все лучше самых красноречивых фраз. Антон тянет его с колен, затаскивает обратно на подоконник и лезет языком всюду, куда может дотянуться: к губам, к шее, к ключицам, к соскам, а рукой внизу тем временем судорожно расталкивает бедра, добираясь до твердого, мокрого и горячего. — Антон, — продолжает что-то втолковывать Арсений, и приходится напрячься, чтобы понять его, — в кармане… У меня в кармане халата… Не особо соображая, чего от него хотят, Антон все же догадывается сунуть руку в карман и нащупывает там небольшую банку. Вытащив ее наружу, он заторможенно вглядывается в освещаемый тусклым фонарным светом шрифт, чем наверняка сажает себе зрение, а потом переводит озадаченный взгляд на Арсения. Так вот почему он столько времени торчал в ванной. — Ты уже кончил недавно? — спрашивает Антон безапелляционно. — Да тебе обязательно каждый раз именно так формулировать вопросы?! — Арсений вспыхивает незамедлительно, и Антон понимает: да, обязательно, потому что, за исключением этой возмущенной интонации, все в языке тела напротив кричит о том, что его обладателю нравится такое обхождение. — Так да? — Нет, — отвечает тот нехотя, потупив взгляд, — не смог. Больше словами Антон его не мучает. Отодвинувшись и убедившись, что Арсений вновь смотрит на него украдкой, он цепляет зубами кончик перчатки на среднем пальце правой руки и тянет ее вниз — грудная клетка Арсения дергается на рваном вдохе. Обнаженными пальцами Антон откручивает крышку и зачерпывает содержимое ладонью, а потом плавно размазывает по дрогнувшему навстречу пальцам стволу. Арсений сползает по подоконнику ниже, а ноги лягушкой вскидывает наверх, вжимаясь пятками в края и тыкаясь Антону чуть ли не в нос бумажно-белым коленом. В этой бессовестной раскрытости столько неожиданно теплого доверия, что нежностью Антона прошибает сильнее, чем возбуждением, и он, спросив глазами разрешения, ласково проводит пальцем скользкую линию от мошонки вниз по шву. — Можно не осторожничать, — смущенно шепчет Арсений, и Антону хочется прямо сейчас бросить все и с пылом маленькой девочки зацеловать его с головы до пят. Ну ладно, продолжить ему тоже на самом деле хочется. Внутри уже скользко, когда он забирается туда двумя пальцами. У Антона темнеет в глазах от мыслей о том, что Арсений делал в его ванне несколькими минутами ранее. Что, может быть, он делал там и раньше. Тот выгибается, окончательно отрывая спину от вертикали стекла, и дышит так беспорядочно, что становится страшно за его жизнь. Резкость пальцев внутри в ответ на это безрассудство отзывчиво набирает обороты. Головка члена Антона предприимчиво упирается в подставленное бедро, и он, снова потратив неразумно много времени на стягивание второй перчатки, пачкает чужую кожу смазкой, а потом стонет, толкаясь вперед и проезжаясь по липкому и гладкому. Арсений помогает ему: накрывает член ладонью плашмя, прижимая к бедру еще сильнее и усиливая давление. На каждом толчке ствол прокатывается вдоль ребристого ряда пальцев, юбка окончательно сминается и темнеет у подола, заляпавшись в смазке, и Антону, у которого близости с другим человеком не было несколько лет, этого более чем достаточно, чтобы потерять голову. Раскачиваясь над распластанным по сбившемуся полотну халата Арсением, он трет внутри средним и указательным сильнее, одновременно надавливая большим на кожу под яйцами, и вскоре, когда чувствует усилившуюся дрожь вокруг пальцев, склоняется ближе и шепчет: — Можешь схватиться за чокер. Арсений закатывает глаза, распахивает рот и вот так, вслепую, находит его горло, дергая за тонкую полоску и притягивая вплотную. Пропихнув свободную руку вниз, Антон ловит его член и спустя секунд двадцать стонет от всех ощущений одновременно: от того, как собственной ладони становится мокро, как сокращающиеся мышцы внутри стискивают его пальцы и как рефлекторно дернувшаяся кисть Арсения сжимает Антонов член. Он пробует чуть отодвинуться, чтобы поймать взглядом всю картину, но все равно не успевает, когда перед глазами все черное и белое закручивается в водоворот: черный халат и белый подоконник, черные волосы и белая кожа, черная ночь и белые вспышки фонарей. Арсению, конечно же, тяжело — это первая мысль, которая посещает Антона спустя пару безмятежных минут, потому что он вялым тяжелым кулем придавливает того в неудобной позе к стеклу и пластику. Тем не менее Антон, смещая вес, лишь слегка отодвигается и, поцеловав удачно подвернувшееся ухо, спрашивает: — И что это было? В детстве часто дрочил на Сейлор Мун? Пользуясь предоставившейся возможностью, Арсений вздыхает полной грудью. — Нет. Только на Сейлор Меркурий, и то всего лишь пару раз. — Ну ясен хуй, она из них самая клевая была. Тогда почему? Снова вздох. — Сам не знаю. Не ожидал, что меня так пропрет. Этот контраст, когда сверху небритый подбородок, а снизу беззастенчиво выглядывающие из-под мини-юбки длюннющие голые ноги… После того, как ты парик потерял и к этому всему прибавился еще твой короткий ежик, совсем плохо стало. Меня до сих пор слегка трясет. Антон благодарно целует ухо еще раз, а потом и влажный висок — почему нет, если он может? — Тогда другой вопрос. Что за бред ты там нес про свою якобы жалкую суперспособность? Арсений ожидаемо напрягается и беспокойно ерзает, поэтому Антон снова наваливается сверху. — Шаст, мне домой пора, — юлят со дна подоконника. — Куда ты пойдешь, ты дежурный. — Блядь. Впервые с тех пор, как Стас возложил на весь отдел обязанность ежеминутно нянчить Антона, он радуется этому обстоятельству. Надо же, где пригодилось. — Идем-ка. Арсений слабо возражает, но не сопротивляется, когда Антон, поморщившись на боль в голенях и пояснице, тянет его за собой в сторону комнаты. Спальня в его квартире больше напоминает двухместный гостиничный номер с двумя неширокими кроватями, разделенными тумбочками, но Антон в первый раз тащит дежурного прямиком в свою постель, не обращая внимания на лепет про то, что они оба грязные, а у Арсения сейчас недостаточно ресурса, чтобы их почистить. — Ну? — снова спрашивает Антон, на этот раз придавливая Арсения к мягкому матрасу и на всякий случай компенсируя суровость тона и действий теплым поцелуем в кромку подбородка. — Что там насчет неудачника с позорной способностью? Немного побарахтавшись под ним и, видимо, осознав безвыходность своего положения, Арсений в третий раз за последние несколько минут вздыхает, расслабляется и все же отвечает: — Не способность позорная, а я. В моем возрасте нормальные телепортаторы развивают свои умения так, что могут перемещаться в пространстве сами или перемещать других взрослых людей. Некоторые даже автомобиль способны перетащить на дальнее расстояние. А я из подвижных объектов максимум с кошкой могу справиться, да и то только в пределах хорошо знакомого мне пространства. Если бы мой дар развился нормально, я бы столько преступлений мог предотвратить, просто отправив одним взглядом преступника за решетку. Я думал, ты об этом знаешь. — Откуда? Арс, ты долбоеб? Я думал, что ты уничтожаешь объекты, а не перемещаешь их, именно потому, что раньше никогда не сталкивался с телепортаторами. Ни в САМ ПиДРе, ни в других учреждениях с практикующими экстрасенсориками таких нет. Я не сомневаюсь, что ты говоришь правду, и действительно есть настолько крутые ребята, но только какой в этом толк, если они тратят свои силы ради самих себя? Ты единственный практикующий телепортатор в нашем отделе и единственный, кто пользуется таким даром, чтобы спасать людей. — Я мог бы спасать куда больше, если бы был нормальным… У Антона что-то обрывается в груди от нежности и несправедливости. Он вечно комплексовал из-за того, что висит тяжким грузом на плечах у коллег, а Арсений, оказывается, мучился еще больше, считая, будто из-за каких-то там якобы несовершенств подводит вообще все человечество. — Ты дуралей… Ты делаешь более чем достаточно. Если бы не ты, большая часть наших операций заканчивалась бы провалом! Ты сегодня, возможно, мне жизнь спас! Арс, я тоже не то чтобы не ебаться лучший прорицатель на свете. Мы иногда вместо того, чтобы готовиться к операциям, полдня тратим на попытки расшифровать то, что со мной случилось! Про то, что я являюсь обузой для всего отдела, я и вовсе молчу. Не можем мы все быть идеальными. И ты никому ничего не должен сверх того, на что способен. — Какой еще обузой? — ворчит Арсений. — Не прибедняйся. Тебя все любят. Ни разу за два года здесь я не слышал, чтобы про совместное проживание с тобой кто-нибудь хоть слово плохое сказал. Ну, Журавль, может быть, когда-то говорил, что по твоей кухне невозможно определить, начал ты есть или закончил, но это же по-дружески, с любовью… А представь, что в таком режиме пришлось бы жить с Косом. Или Позом. Или Стасом. Или, ладно, со мной. Да все бы вздернулись спустя месяц. — Раз уж ты меня таким хорошим считаешь, зачем тогда волком смотрел? Я же с самого начала пытался подружиться. Ну, для начала подружиться. Арсений вновь ощетинивается. — Нам правда нужно говорить об этом прямо сейчас? Впереди еще два дня, сам же сказал. — Правда нужно, — Антон еще раз чмокает линию челюсти — даже не столько ради того, чтобы задобрить, а просто потому что понравилось, — когда как не сейчас, пока ты вытраханный и не способный на сопротивление. — Я и позже могу быть вытраханным… — эта фраза прилетает Антону в плечо, и за ее достоверность он не ручается, но все, что Арсений произносит потом, слушает очень внимательно. — Ладно. Да все по той же причине. Из-за всеобщей любви к тебе. За день до того, как ты пригласил меня в бар, ты ходил на свидание с какой-то Таниной подружкой. А потом я узнал, что такое происходит несколько раз в месяц. Думаешь, приятно было почувствовать себя кем-то в череде ничего не значащих знакомств? — Арс… — внутри неприятно сжимается, когда Антон приподнимается на локте и ловит его затравленный взгляд. — Да они же действительно ничего не значащие… Нет, не в том смысле, что ты подумал! Я ни с кем из этих людей не спал и вообще ничего такого! — Ага, конечно. — Ну правда, спроси кого хочешь на работе, что про меня эти несчастные после свиданий рассказывали. Я никогда и не хотел на них ходить, но мне было неудобно отказывать коллегам. Я же понимаю, что вы все тратите на меня свое время вместо того, чтобы проводить его с близкими. Вот и пытался хотя бы сделать вид, что заинтересован в обустраивании личной жизни. Это было пиздец неловко. Да и вообще я не очень умею говорить «нет». — Что-то я сегодня этого не заметил, — фыркает Арсений, но очаровательно краснеет. А еще начинает застенчиво водить рукой Антону по затылку, и тот принимает это за хороший знак. — Костюм жалко. Запачкали и подол, и матроску… — Если хочешь, я потом еще один такой куплю. Или даже два сразу: один себе, другой тебе. — Правда? — он улыбается. Комплексов в Арсении очень много. Как это ни парадоксально, гораздо больше, чем в самом Антоне. Но зато в Антоне очень много любви — она копилась в нем годами, не имея возможности выплеснуться наружу, и он готов расходовать весь этот запас, чтобы Арсений наконец оставил сам себя в покое таким, какой есть. То есть замечательным. — Правда, — обещает Антон, ероша улыбкой все еще мокрые волосы. Учитывая, что все, произошедшее этим вечером, случилось лишь благодаря этому идиотскому костюму, а он бы не оказался на Антоне, если бы не его суперспособность, он сейчас считает себя настолько удачливым, будто в детстве на него упало три дирижабля, перевозивших голубиный помет. И в этом утверждении нет ни доли сарказма.