Чердак-бардак

Здесь не столько пыльно, сколько просто сорно, ведь дощатый пол не шлифован, и вся древесная труха сыплется то на голову, то пристаёт к носкам, когда Эшли залезает сюда первый раз, ей немного страшно, что мама будет ругаться, но Стефани прижимает палец к губам, и Эшли кивает, ничего, она сама постирает носки в тазу, и никто не узнает никто-никто не узнает. Стефани кивает, мол, моя школа, это происходит ещё до первых сборов, сейчас-то Эшли смеётся, она может запустить стиральную машину и отстирать такие пятна, что маме и не придёт в голову, от чего они, Стефани говорит, напоминает: «кровь никогда не отстирывай тёплой водой, она тогда только больше впитается в ткань». Эшли садится рядом с ней, смотрит, как её волосы склеиваются в грязные толстые пряди на плечах, сколько она не моет голову, месяц или два, а ведь её когда-то бьёт по спине почти такая же лоснящаяся рыжина, как у Эшли, ну ладно, более каштановый подтон волос. Стефани более юркая, более бойкая и ловкая, «братья часто гоняли меня по комнатам, когда родителей не было, нудно было убегать, отсидеться в шкафу никогда не получалось», наверное, поэтому, хотя Эшли не совсем понимает, что Стефани имеет в виду, когда произносит слово «гонять». Приходит девочка в жёлтом дождевике слишком большом для её узких плеч, она чуть младше Эшли, или ей так кажется, она вечно мокрая, словно постоянно гуляет под дождём, приходит мальчик с кудрями, который отчего-то напоминает Эшли дикую Африку, зебр и Львов, гепардов и степенных, очень спокойных верблюдов, Эшли как-то хочет нарисовать его, но Стефани останавливает руку с кистью: «нет, не надо, ты пока не знаешь его историю, нарисуешь не то, и это будет неправильно». Сейчас Эшли, конечно, уже всё знает, и много что уже нарисовано, правда, в спальне места так мало, хочется выйти за пределы комнаты, тем более Стефани говорит: «я не хочу быть нарисованной в комнате своего брата! Этот дурак вечно забирал у меня конфеты!», и другие тоже не хотят тесниться, нужно что-то придумать. Приходит мальчик, похожий на вампира, он, наверное, нравится Эшли, но она пока не говорит об этом даже Стефани, потому что есть более важные дела, например, её семья. Ладони — в краске, в грязи, в мокрой скошенной траве, в бензине, в креме от загара, в чём-то ещё липком и неприятном, в том, что все мамы хотят смыть и вытереть бумажным полотенцем — хлопают об пол, это значит всё, шутки в сторону, тишина, ночь спускается на дом, теперь он во власти детей, во власти чердака, это его голова и она управляет им, а не мама, папа или капризный старший брат. Стефани, как хозяйка, руководит собранием, для начала она собирает дань, не себе, конечно, а Тому, кто её назначает главной, с Ним Эшли ещё не видится, но очень хочет, правда, немного боится. Стефани говорит: «в настоящей игре и магии нет место страху», и Эшли невольно соглашается, она помнит, что книги и мультфильмы, и что истории развалятся на части, если главный герой, или героиня, не будет храброй, Эшли достаёт из мешка для сменной обуви топор, который находит в гараже, в ящике с инструментами, только она уверена, что этот ящик не принадлежит её отцу, так же как коробка с плёнками и видеомагнитофоном. Это что-то от Стефани, или от Того, кто руководит всеми здесь, Эшли знает, что следующей руководительницей, как Стефани, будет она, и старается всему у неё научится. Кто-то отдаёт мокрые, но прочные канаты, кто-то ножи от газонокосилки и части от мясорубки, Эшли замечает, что они туповатые, Стефани кивает, но говорит, что подойдёт, если не в дело, то для «придумывания новых кадров», Эшли пока не понимает, что это значит, но опускает, решит, что обязательно поймёт потом. Где-то хлопает дверь, кудрявый парень хватается за фонарь, Стефани делает жест рукой: «поверь, мы тут главные, хозяин позаботиться, чтобы нас никто не побеспокоил. Но, в любом случае, нужно сидеть тихо». Эшли приносит с собой рисунки, это Стефани просит нарисовать, как можно проводить время с семьёй, только не в обычном плане, а как предпочитает она, что-то яркое и броское в стакан, и мешки на головах, и подпиленная ветка дерева, «на ней как на качели, раз — и вжух, все полетели!», Эшли даже рисует это на стене, жаль, что папа уже не обращает внимание на её рисунки. Рисунки Стефани забирает, а вот Стефани всё присматривается к топору, «это очень оригинально, Эш», Эшли поднимает нос, так коротко зовут только уже повзрослевших девочек-подростков в сериалах, ей нравится думать, что в глазах Стефани — а для всех сидящих вокруг просто Стеф — она уже выросшая, намного взрослее брата, и пусть пока ниже него. Стефани объявляет сбор законченным и говорит, что настало время секретов, а поскольку сейчас с ними есть новенькая, то начинает она. Эшли старается не показать, что горда, что сегодня начинают с её секрета, а не с того, что происходит со Стефани, как обычно. Эшли нравится наблюдать за собраниями, когда она ещё не имеет права говорить на них, однако не понимает всех слов: «когда я ушёл в экран», «я тогда была за экраном, в комнате», «хозяин вышел из экрана и как давай запутывать этого дурака!». Эшли жалуется на Тревора, на его волосы, вечно лезущие в краску, которые он не то что бы не умеет, не желает учиться как-либо заплетать, мама говорит, что она не против отрезать ему всю длину, по самые корни, но Тревор всегда начинает орать, когда об этом заходит разговор. И забывает, что кончики волос измазаны в зелёной краске — это для Тревора она зелёная, а вообще-то с газолиновыми разводами, изумрудная, как спинка майского жука, «ничего ты не понимаешь!». Он начинает трясти головой из стороны в сторону, везде оставляет тёмные отпечатки краски, а Эшли в итоге виновата, Тревор спрашивает: «ты не умеешь закручивать крышки? Ты что, дура?», Эшли отвечает: «это ты дурак!», и уходит. Эшли резюмирует: «нет, ребята, он однозначно нам не подходит, он не такой, как вы, он тупой, я не хочу знакомить его с вами... хоть он и мой брат», а кудрявый мальчик поддакивает, «все старшие братья — дебилы». Стефани поддерживает Эшли: «мои братья тоже были грубы ко мне», и растирает земляные разводы по лицу, она где-то бегает, где идёт дождь, Эшли тоже хочет гулять под дождём, но Стефани отчего-то отрезает: «пока что подожди, рано тебе ещё», но Эшли часто слышит эти слова и привыкает, ладно, всё-таки Стефани старше её на два с половиной года, это, кажется, довольно много, нужно слушаться её, как старшую сестру, тем более, что её хочется слушаться, в отличие от Тревора. Стефани рассказывает, как один из братьев, тот, который повыше, запутывает её в одеяло и держит в саду, крепко, а другой направляет ледяную струю воды из холодного шланга, и ногу сводит противной судорогой, и пальцы коченеют, так, что даже после этого, вечером, никак не получается взять ручку в руки, а уроки делать надо. Отец грозит братьям пальцем и пару раз прикрикивает, «чтобы такого больше не повторялось!», а мама, как всегда, в лёгкой манере, вставляет любимое и вечно весёлое: «да чего ты?» и «всё нормально, это просто шутка, Стефани», а руки от холодной воды ломит так, что хочется проткнуть тетрадный лист ручкой, как кинжалом. — И как же хорошо потом ломалась эта ветка дерева, там был хороший спил, папа постарался, я просто забралась, села, и дальше пошло-поехало, да, рычаг, так было написано в учебнике брата... — Стефани переводит взгляд с грязных лиц на ещё чистое, белое, увлажнённое детским кремом лицо Эшли. — Только прошу, Эш, не надо бояться, Хозяин приветствует страх, но далеко не всегда, он будет мешать тебе. Горит жёлтый фонарь, мальчики едят краденые конфеты и под шуршание обёрток по стенам чердака летают тени, как птицы, как рыбы в воде, да, они больше похожи на быстрых и юрких рыб, Эшли тоже любит читать учебники брата, там сказано, что у рыб очень интересный мозг, он взаправду продолговатый, так они и совершают все сложные манёвры в воде. — Я боюсь причинить проблемы маме и папе, — отвечает Эшли, — я боюсь, что они будут любить меня больше, чем Тревора, они и так любят его больше, потому что он болеет и у него проблемы в школе, и он старше, а значит у него быстрее наступит этот «переходный» возраст, ты знаешь, Стеф, куда он будет переходить? — Да никуда, дурочка, — отвечает Стефани чуть резко, но она всегда так говорит. — Просто будет огрызаться, ссориться, говорить, что никто ему не нужен, сохнуть по какой-нибудь тупой девчонке, ну или только по самому себе. У моих братьев тоже такое было, сначала только одного, а потом и у другого, они постоянно ссорились то друг с другом, то с родителями, то со мной из-за этого, хотя я ничегошеньки не делала, только играла. Я просто играла. Ну кто же мне здесь не поверит, что я просто играла, что не ломала их макеты, не упала из тетради, не подделывала оценки в табеле, выдающемся только родителям на руки, зачем мне это, скажи на милость, у меня есть и другие возможности тренировать подделывается почерка. А они всё кричали и кричали, мама говорила «капризничали», а их любимыми словами было «вы меня не понимаете». — Конечно же ты ничего такого не делала, это клевета! — одну и ту же фразу говорят сразу все голоса, коме голоса Стефани, на чердаке, только с разницей в долю секунды, рыбы перестают плавать по стенам с вкрадчивым шуршанием. — Я тебе верю, Стеф, — добавляет Эшли. — Вот поэтому вы мои друзья, а не они, — Стефани улыбается, а Эшли замечает зеленоватые разводы от травы у неё в уголках губ и задумывается, в каких же экранах она гуляет, и понимает, что уже использует слово «экран» не в обычном, а только чердаку понятном значении. Чердак вообще место странное, какое-то отдельное от дома, он как голова, которая постоянно думает и не обращает внимание, чем, собственно, занимается её тело, пишет ли что-то в тетради, топит ли котят, готовит, что ещё люди могут делать механически и не замечать этого. Разумеется, разные люди, от Стефани Эшли узнаёт, что домом владеет минимум десять семей, и как же хорошо поворачивается колесо фортуны, что они переезжают в него в нужное время. Днём он сер и безлик, только удачно пылен, и лале на стенах нельзя нормально рисовать, это портит кисть и одежду, в пижаме, побывавшей на дневном чердаке, уже не получится лечь спать, а вот ночью, да ещё и во время собраний он словно вспоминает, что живой, что вообще-то не зря назван головой. В одном углу девочка в жёлтом дождевике зажигает свечи, у неё хорошо получается обращаться с огнём, она делает очень красивые подсвечники из красивых бутылок для толстых и желтоватых, как белки глаз стариков, свечей. Дождевик чуть сползает с её плеч, она поправляет его, не подтягивает, а старается придать пластику форму, хоть отдалённо напоминающее человеческое тело. Это похоже на возню с непослушным пластилином, под шорох дождевике Эшли переводит взгляд, мальчики с фонарём так и шуршат конфетами, они предлагают всем, Стефани забирает сразу четыре и две отдаёт Эшли, «не бойся, две конфеты ночью не принесут твоим родителям никакого вреда». Эшли кивает и ловит себя на мысли, что больше следит за шуршанием, или лале дыханием чердака, чем думает о папе и маме, о брате, они словно не на этаже или двух ниже, а в другой стране, очень далеко от неё. На чердаке стоит бардак, грязные стены и куцая выцветшая мишура, коробки, коробки, пустые плёнки, странно, что Хозяин хранит их здесь, а не за экраном, где-то в глубине своих ходов, хотя откуда Эшли знать, как далеко он может зайти, можно ли в этом «далеко» что-то хранить, её больше интересует, что умеют эти дети, чему вскоре научится она сама. По стенам плавают рыбы, комната шуршит фантиками, на губах тает дешёвый молочный шоколад и то ли малиновая, то ли клубничная помадка, Эшли не разбирает и раскусывает вторую конфету, та оказывается кислой и апельсиновой, такой же яркой, как её волосы, Эшли даже морщится. Чердак вдыхает — шуршание дождевика, пламени на фитилях, фантиков, бумаг, которые Стефани как взрослая перекладывает с места на место, говоря «Это очень интересно, Эш», она не объявляет собрание закрытым, потому что это должна делает не она, а тот, кого Эшли немного побаивается. Но он, разумеется, прилёт чуть позже, сейчас дом только-только засыпает, ночь едва начинается, у них ещё куча времени, чтобы пообщаться и не сидеть смирно, как каменные статуи. Чердак выдыхает — как шорох травы, как крик велосипедного звонка далеко, на другом конце поля, Эшли знает, что это такое, но редко бывает в тесной связи с природой, и до того, как они переезжают сюда, почти никогда не видит леса и зарослей так близко. Стефани и девочка в дождевике наоборот, всегда живут среди корней, кудрявый парень — среди разгорячённых степей и бесконечного солнца, он рассказывает об огромном поле подсолнухов, которое видит в детстве и наблюдает во снах до сих пор. И свечи таят от объятий пламени, и ветер из приоткрытой форточки чуть тревожит фактики, и фонарь покачивается на коленях у мальчика-вампира, Эшли держит Стефани за руку, грязную и ободранную, у Стефани отросшие и сломанные ногти, у Эшли ровная белая каёмка по краям, но она продержится ещё очень недолго, Эшли знает, что недолго. Почему-то ей видится свой ноготь в несмываемой красной плёнке, такая бывает, если порезвится до крови и провести по ране, это странно, но Эшли не успевает об этом задуматься. Как вдруг слышит звук, это не бессознательная, ну или наоборот, чересчур осознанная прогулка Тревора, нет, это кто-то подбегает прямо к чердаку, вот-вот и схватит лестницу, или поставит нё, Эшли так и не разбирается, как она устроена, ведь никогда не приходит сюда одна, а Стефани заботиться о том, чтобы Эшли, которая ещё не умеет переходить через экраны, смогла везде залезть. Эшли замолкает не совсем по правилам чердака, прикрывает рот ладонями, а не пальцем, смотрит на мальчика-вампира и быстро меняет положение руки, чердак не дышит, чердак на мгновение замирает, ведь понимает, что его обнаруживают. Эшли на секунду позволяет страху разрастись в себе, как плющ разрастается по заброшенному саду, она не знает, на кого смотреть, думает о том, чтобы спрятаться, ведь человеком внизу может быть папа, а это значит, что она, Эшли, опять доставляет ему проблемы, и даже больше, чем Тревор, чем все дела, из-за которых они ругаются с мамой. Эшли смотрит на Стефани, и отчего-то этот страх улетучивается, внутри появляется стальная решимость и даже желание посмотреть, что будет дальше, Стефани, не удирая палец от губ, кивает куда-то вбок. Эшли присматривается, она видит тёмную фотографию, однако не понимает, что на ней изображено, то ли ничего, то ли кружка кофе с молочными разводами крупным планом, то ли абстрактная картина, то ли бледное лицо, Эшли всматривается, всматривается, Стефани кротко подмигивает ей, и вдруг фотография начинает меняться.