Пряха

«А сейчас представьте, что когда-то, тайно попав на заповедную полянку в лесу, за подобным действом подглядел мужчина. Голые женщины в лучах рассвета собирают травы, проговаривая специальные наговоры-песни. Голые женщины варят что-то в огромном казане, а потом сами купаются в адском зелье… Кто они? Ясное дело, это ведьмы правят свой шабаш!»

Л. Лузина

      Любят мужи брехать, что в каждой женщине ведьма таится. Кто со злостью о том говорит, кто с опаскою. Не дано ни молодцу, ни кметю, ни князю рода великого силу Марены постичь, а мужи по природе своей ой до силы какие охочие. Как же так — могута, что только бабе в руки дается! Вот и берет досада лютая, шепчет на ухо злые слова: и сила то поганая, и ноша не по человеку доброму, и умысел злой в себе хоронит… Те, кто много годков прожил, да всякого на свете повидал, знают, что нет без смерти жизни, без зимы — весны. Не умрет земля, не укроется белым саваном, так потом не возродится, не нарядится в зеленый убор. Нет начала без конца, как без конца не быть началу. Нет зла за душой у Мары, недаром она под руку с Макошью ходит.       Иные боги выбирают избранных с особым тщанием. Проведут сквозь огонь и воду, загадают испытание тяжкое претерпеть, обряд тайный пройти. А то и затребуют жертву великую, наложат запрет — дорог дар, высока цена. Сила Марены иного рода, ведь только женщине дано при жизни за кромку ходить, потому и дар богини в каждой девице есть. Да только не всякой из них Марена тайны свои доверит, а без знания — в чем прок? Не было ведьм ни в нашем селении, ни в двух соседних. Только на дальнем хуторе жила знахарка, да и нас с Ясиной ведуньями звали. А потому — кому, как не нам, справлять все обряды в день свадьбы Огня и Воды?       Прежде над всем старостова большуха стояла — вот уж перед кем и главы склонить не зазорно. Звали ее Белёна. Пятерых ребятишек мужу подарила, слугам — строгой хозяйкой была, невесткам да меньшицам — доброй подругой. В свои годы сохранила она кожу белую, спину ровную, грудь налитую — что мы, девицы юные, подле нее чернавками возле царицы смотрелись. Только волосы уже серебром присыпаны были, а в глазах за мудростью таилась усталость. Один раз я на нее взглянула, а там уж и уразумела — последнее сие лето, как ведет она всех за собой. Свои заветы у богинь: берегут они нас. Тонка кромка в Иванов день, сама не заметишь, как затянет. Так и не дозволено сегодня выходить тем, чья кровь отворилась, тем, кто ребеночка под сердцем носит, да тем, кто кормит еще своим молоком. Не закрыта дорога в Навь, зыбка граница, а как начнем обряды вести, так и вовсе сотрется. По женской руде, по пуповине, по молочному следу заползет в тело злой дух, притаится, а как придет срок — подменит дитя собою. Но и тем, кому путь в Навь закрыт, тоже сегодня прикасаться к тайнам не след: девочкам-подлеткам, что еще не роняли женской крови, и тем, кому Мара затворила чрево — не отзовется сила, не почует свою. То и Белёне ведомо, а значит, грядущего лета кому другому она место уступит.       Уходить со двора надобно тихо, чтоб ни пса брехливого не разбудить, ни петуха не потревожить. Идти по первой росе, нагими да простоволосыми. Не просто так Правда Яви велит человеку тело прятать, обережные знаки по вороту да рукавам вышивать, опоясывать себя, от всего лихого бороня. А сегодня велено древними быть нам открытыми да чистыми, частью мира природного стать, чтобы Навь пропустила. Пока Солнце не встало, собираем зелье всякое: ныне не таит Мать-земля силы, щедро каждую былинку одаривает. Мы ступаем разными тропками, чтобы друг дружке не мешать, собираем полные корзины трав, низко кланяемся, благодарим да в ответ отдариваемся: кто яичко под деревцем оставит, кто — сальца кусочек, а кто и монетки не пожалеет. Собираем венки тяжелые: из трав, колосков, рябиновых кистей и гибких, тонких ветвей. Не для забавы те венки, а для дела…       Не бывали мы тут еще, тайных мест не знали, боялась я, что заблудимся, да только Ясина как по нитке нас к капищу вывела, будто всю жизнь здесь жила. Схоронилась светлая рощица в глубине леса, скрыли ее деревья могучие да высокие — не всякий путник отыщет. А коли и наткнется кто на заповедную тропку, то поставлены тут знаки особые — не ходи, не тревожь, беду натворишь! В центре рощицы поляна широкая да чистая — всех, кто пришел, всех уместит. Во главе поляны стоит каменный идол, строго следит за порядком. С одного боку зайдешь — на добрый взгляд Макоши наткнешься, с другого — суровый лик Мары различишь, с третьего — тонкий стан Лели узнаешь, а чуть голову склонишь — и Рожаницу разглядишь. Хоть весь день ходи вокруг, да разгадывай тайну знака богинь.       К первым солнечным лучам мы уж все в сборе были. Разложили Белёна, Ясина и знахарка Го́рица на траве рушники белые, стали травы раскладывать, сушить, песни заветные петь. Иных девчат в рощу отправили: не дозволено священных деревьев, что место боронят, ломать, да только если что земле уже отдано, то для ритуального костра сгодится. И казалось бы — невелика рощица, да ведь каждый раз хвороста и сухостоя на целый день хватает. А затем и к ручейку, что речка никак прям для нас в глуби леса направила, — воды набрать. Сложное то дело — воду носить. Холодна́ вода, сводит пальцы, все норовит убежать сквозь ладонь, да и много ли в пригорошне уместится? Не раз и не два мы по тропкам к тайному месту спускались, чтоб огромный котлище наполнить. Да на то это и ритуал древний — не должно быть легко и просто, доказать свое право на милость богов надобно. Солнце уж высоко было, как мы управились.       Разгорелось кострище священное, закружилось в котле зелье волшебное из собранных трав. Там и тирлич, и покров-трава, а главное — купавка, чья сила сегодня в зените. Встретились как-то молодец с девицею, полюбили друг друга крепко, сыграли свадебку, стали мужем и женою. Да только не знали, что были они братом да сестрою родными. А как узнали, не решились богов гневить, сами себе наказанье назначили — стали купальским зельем. Вот только и тогда не смогли расстаться, так крепка была их любовь. Смилостивились боги, дозволили им вместе быть, с тех пор и растет купавка сразу огненным мужским цветом, да голубым — женским.       Всякую свадьбу справляют с песнями и танцами, с добрым угощением. Вот и Горица как закрутила в котле последнюю жменю цветов, так и завела танок. Не привычный хоровод, торжественный да знакомый, а дикую ритуальную пляску. Дрожит земля под ногами, гудит в ней сила великая, по ножкам резвым поднимается до самой груди, отзывается стуком сердца. Струится сила по жилам, наполняет по самую маковку, и рвется криком девичьим в небо. И такова эта сила, что огонь отзывается — тянет к танцующим свои пламенные пальцы, вспыхивает жарче и сильнее. Иной раз, бывало, сколько добрых дров изведешь, чтоб в печи казанок каши сладить? А тут тонким хворостом чугунный котлище обложен, а стоит огонь стеною! Пляшем мы, держим пламя, чтоб скорее зелье поспело… Диким криком ударилась о землю Горица, брызнули искры во все стороны и опали. Само собой унялось пламя — готов вар…       А пока зелье в котле остывало, разложили мы по земле угощение — свадебный пир справлять. Как закончится обряд, соберут матери и жены подсохшие травы, уложат в корзины и домой воротя́тся. Не кончен день, главный праздник к вечеру будет. В каждом селении пройдутся парубки по дворам, соберут ненужную утварь, старую одежу, все то, что связано с дурными мыслями, поступками, болезнями и бедою. Соберут очищающий купальский огонь. Сила у того костра великая, говорят даже, что, если хворый пройдет кризь очищающее пламя, сгорит хворь, поклеп, наговор и даже иное проклятие. А пока старшие женщины готовятся к вечернему празднику, идут девчата к реке, пускают свои венки по воде. Поведено так, что коль через венок заглянуть в воду, то отразится лицо суженого, любимого. Уплывет венок вдаль — скоро быть свадебке, на месте останется или к берегу река вернет — не жди сватов, не определилась еще твоя судьба. А уж если утонет или расплетется — то дурной знак. Не возьмет за себя тот, к кому сердце лежит, обманет…       Затянула Белёна последнюю песню. Не простая песня, тайная, слов этих нельзя в иной день и час петь, да только любой из нас, кому доводилось провожать в иной род подружку, сестру или дочь любимую, услышит в ней знакомый мотив. Может, и наши свадьбы по образу этой справляют? Огонь — то молодец, Вода — девица. Оттого и слова в песнях схожие? Сняла с себя Белёна венок, шагнула в котел… Подхватили песнь ее Ясина с Горицею, с двух ковшей ее зельем обмыли. Подходит каждая из нас к котлу, снимает венок, в дивном зелье купается. Считается купавка цветком верности — подливают отвар из нее в кубки жениху с невестою, вплетают в свадебный венок, украшают им супружеское ложе. Даже лихому человеку в руки не дается, не сотворить из нее зелья любовного, не затуманить ум, не обмануть сердце. Добрым молодцам от нее тоже корысть великая: придает купавка крыльев да спрыти. Да только ныне мы за другим даром зелье варили. Силой целебной поделится с нами купальский цветок: прояснит взор, заострит слух, растуманит ум…       Встала и я в горячий котел. Потекло по плечам да по спине дивное зелье, защипало кожу, исцеляя мелкие ссадины да ранки, налились теплой тяжестью намокшие волосы, сладким духом пропитались. Стало мне спокойно и тихо, в одно мгновение услыхала я и шепот сердец подруженек, и то, как мошки в воздухе дразнятся, как птицы наперегонки летают, как растет трава и вздыхают деревья. Раскатился предо мною яркий ковер: чистое небо, зеленая трава, золотое солнце, белые березоньки — пусть на мгновение, но очи мои вновь человеческими стали, а потом вновь все потускнело да пожухло. Мне даже любопытно стало: возможно, купавка и Ясине раз в год всего на миг способность видеть вернуть может?       Шагнула я прочь из котла к остальным девушкам. Доброе Солнце сегодня, любуется нами Даждьбог — золотит тело, гладит налитые груди, сушит мокрые волосы… Как искупаемся все, соберут остатки зелья жрицы, да и вернут богиням — негоже силе такой промеж людей ходить. Стали мы венки разбирать, каждая свой ищет: где по ленточке, где по узору тайному, где по цветам особым. Вот и мой: из тугих колосьев, чабреца и незабудок, резными листьями украшенный, тугой лозой перевитый. Только потянулась я к нему — хоп, другая девица перехватила. Я уж было возмутиться хотела, да слышу, сбоку ругаются девчата — тоже чей-то убор поделить не могут.       — Так-так, — молвила Белёна, — неужто снова к нам на праздник нечисть пожаловала?       Особый день сегодня, самый сильный из всех Русальих дней. Говорят, в этот день могут русалочки к людям вернуться: как затешутся в девичью толпу — поди отличи. Может, то из соседнего селения девка рядом с тобою пляшет, а то, бывает, и подруженьку не узнаешь. Разделишь с ней хлеб и тайный обряд, поворожишь у реки, из леса за собою выведешь. А домой воротишься и узнаешь — весь день подружка дома сидела, кровь у ней отворилась, вот и не ходила с тобою в лес. Значит, русалка то была…       Так-то русалки вовсе не злые, пусть и норовливые да капризные. Ведомо девушкам, коли умаслишь ее, одаришь, она и помочь может — парубка приворожит, водяного отвадит, судьбу подскажет, а то и русалочьей росою поделится, умывшись которой, всякая дурнушка враз красавицей неписаной покажется. Да только если русалку за собою в люди вывести, добром дело не кончится. Не даст тепла душа утопленницы, не приживется среди людей. Начнет русалка от тоски чахнуть, на чужое счастье глядячи, завидовать и злиться, будет хлопцев сманивать, к себе приваживать. Вот только не согреет мертвую чужая любовь, а как осознает она все, взъярится и снова на дно уйдет. Да только не сама, потянет за собой влюбленного парубка, загубит душу человеческую. А то и не одну.       Потому, коли обряд с нами русалочки разделят и праздник справят — не убудет с нас. Помогают водные духи целебные травы искать, собирают хворост в роще, больше всех воды в котел носят. Не осерчают богини, коли разделят с нами праздничный пир — свадьбу-то и в Нави, и в Яви справляют. Не жалко и зелья дивного: что мы, что русалки — одним богам коримся. А вот из мира в мир через кромку перейти — то уж беде быть. Оттого и плетут девицы венки мудреные, чтобы потом свои отличить да лишних красавиц вычислить. Отняла Макошь у мертвой души уменье шить, прясть да плести. Лишь в то уберутся русалки, что им подарено. Так ведь и в песнях поется: «Сидела в воде русалка на кочке, просила русалка девичью сорочку: «Девицы-сестрицы, дайте сорочку, пусть не беленькую, только б тоненькую…».       Покачала головой Белёна, отошла к каменному стражу, что за капищем пригляд держал, вынесла пучок ивовых ветвей. Любит ивушка русалок, боронит их, от людских глаз скроет, никогда не навредит подружкам. А уж кому иному — нечего от ивы пощады ждать. Гибкая ветвь, тонкая да злая… Больно сечет, не жалеет. Встали матери и жены круг поляны — чтоб никому не войти, не выйти, а мы, девушки, сбились невольно в купу. Стоим, схватились друг за дружку, переглядываемся — кому первой идти? Никому неохота под прут подставляться. Мне даже обидно немного стало, ищу глазами Ясину — неужто она не отличит, не укажет, кто из нас русалка?       — Пропустите, девчата, — вдруг слышу за спиною, — а то так до вечера простоим, весь праздник пропустим!       Вышла девица мне незнакомая в центр, поклонилась богиням, перекинула за плечо волосы, встала спиною к Белёне. Кивнула большуха, примерилась… Свистнула ива, прочертила белый задок алой полосою. Аж подпрыгнула девица, прикрылась руками, завертелась на месте. Зазвенели женщины смехом необидным да добрым.       — Своя ты, красавица, — говорит Белёна, — иди забирай венок.       Тут уж за первой и вторая, за второй и третья… Выходили девчата на женский суд, убирали косы. Жестко стегала Белёна, чтобы видно было каждому — есть след, не пощадила ива. У иных с того стежка и слезы выступали. А уж как вспухнет на белой коже алая метка, отбегали девчата в теплые материнские руки, жалелись, бережно касались холодными пальцами красной черты, успокаивая обиженную плоть.       Настал и мой черед. Сжалось сердце в ледяном кулаке, в животе словно тугой червь свернулся. Иду, а у самой ноги трусятся. Не раз и не два приходилось мне вот так пред добрым людом стоять. И танок заводить у всех на глазах, и обряд вершить, и под розгу вставать тоже доводилось — как-то выволок меня за косы хозяин да пред всем двором за перевернутый казанок с мясным отстегал. Вот только не боли и не сорома боялась я. Чужие глаза меня углями жгли. Всякий раз брала меня жуть лютая, вспоминалась зима та страшная, как швырнули меня, мелкую, в снег, как судили люди, как рычали собаки, чуя поживу скорую — назови меня тогда виноватою, затравили бы. Далеко б не убежала босиком по ледяному крошеву… Вот и ныне. Шла наче по теплой траве, а горел под ногами холодный снег. Вздыбилась кожа, почудился ветер секущий, взгляды острые, шепот змеиный: «Она мор за собой привела… Она…».       Свистнула ветка ивовая, прошила мне зад иголкою огненною, отрезвила, вытянула из злого марева, слезы высекла… Я аж на месте подскочила.       — Погоди, девица, не серчай, — покачала головой Белёна, — обломилась ветвь, обновить надобно.       Сжала я зубы так, что аж заскрипели. Хрупкое деревце — ива, легко сломается. Да тут уж неведомо — потому сломалось, что жестокой боли не выдержало, или потому, что подруженьку-русалоньку оборонить решило. Не мне одной с двойной меткой ходить, а все равно — обидно. Вынула Белёна из пучка другой прут. Первая боль всегда негаданная-нежданная, а вот вторую помнит тело, бережется. Схватила я ладонями себя за локти — только бы удержаться, не закрыться, не завизжать как малое дитятко. Не обидно посмеются девчата, быстро забудут, а вот я-то долго помнить буду!       Взвизгнула речная ветвь, опалила меня новым огнем — аж до пят жар докатился. Заплясала я на носках от боли, привстала, да рук не расцепила. А за вторым и третий удар внахлест лег. Не ждала я его, воздухом подавилась, язык прикусила, крик удерживая. Развернула меня Белёна спиною к богиням, показывая, что честно проявилась метка, погладила по плечу.       — Не держи обиды, Рысюшка. Ступай, забирай свой венок…       Уступила я место следующей. Забрала свой венок, отошла в тень. Жарит Солнце, захватывает дух, а мне все холодно — распустила волосы по плечам, как плащом укрылась. Стою, обиду свою лелею. Подошла ко мне сзади Ясина, погладила по плечу, начала волосы цветами да колосками убирать, тонкими косами увивать.       — Негоже Пряхе суда людского бояться, — молвила тихо. — Не жди, не страшись несправедливости. Макошь с тебя строже спросит, но про то и заступы своей не пожалеет.       Промолчала я, ничего не ответила. Смотрю, как Белёна вновь розгу меняет, а руки сами за спину тянутся — пожалеть, погладить, успокоить обиженное место.       — Знаешь, почему прут на тебе обломился? — продолжает Ясина. — Почуяло дерево твой страх, увидало добычу. И не оно одно. Только вышла ты, как пошли шепотки — видно было, как ты тряслась. Люди как думают? Будь ты девицей — чего тебе розги бояться, от Солнца глаза прятать, под взглядом честным сжиматься? А тут еще и прут обломился.       — Что же это выходит, — проворчала я, — мне еще Белёну поблагодарить надобно?       Засмеялась наставница, выдохнула тепло мне в шею.       — Поблагодари, не сломишься. Мудра Белёна. Иная бы не стала морочиться, наново проверять. Назвала бы русалкою, и дело с концом. А тебя дважды проверили, чтоб потом не клепал никто.       Так-то беда невелика́. Не сможет русалка без венка из леса за другими выйти, но я-то не дух, я в Яви по праву живу. Да только верно говорит Ясина — кому нужны взгляды косые, шепотки за спиной. Будут девчата сторониться, старики осторожничать, а хлопцы — кругом обходить…       Вот уж почти все девчата перемечены, а кто, как и я, и не раз. Шагнула в центр по траве наступная девица — хороша, аж дух захватывает. Волосы, что та пшеница спелая, золотом сияют, глаза зеленые, губы алые. Взмахнула Белёна ивою — запищала красавица, заойкала, прикрыла ладонями укушенное веткой место. Да только Белёна руки ее отвела, нахмурилась. Белая кожа, не тронута, не расцвела красною ниткою.       — Погоди, славная, — велит большуха, а сама вновь ветку заносит. Свистнула розга сердито да зло, да как с телом соприкоснулась, так и надломилась. И вновь — ни следочка на девице. Развернула русалку Белёна — сначала богиням, потом и к нам. Улыбнулась печально: — Не серчай, русалонька. Славно с тобой мы на свадьбе гуляли, рады были и угощением поделиться, да только с собой не возьмем. Оставайся здесь. А чтоб не сумно тебе было, прими подарочек на память, не побрезгуй.       Вышла Горица, вытащила бусы цветные. Простые совсем, разукрашенные, отцы такие дочуркам-несмышленышам на ярмарке покупают: желтая бусина, красная, зеленая… Да только русалочке и это в радость: ахнула, надела на шею, красуется. Дальше уж и проверять не надобно — обступили ее обе подруженьки, выдали себя, любуются подарком, а потом к Горице со всех ног: а нам? А нам что дадут? Никого не обидела знахарка — одной гребешок резной подарила, другой шпильку с висюлькой-бусиной, чтобы косы закалывать. Белёна тем часом двух оставшихся девчат ивой пометила, венки им надеть позволила, да и велела домой собираться.       Стали мы травы в лукошки укладывать, жертву богиням ладить, рушники считать, да следить пристально — как бы разбойницы-русалки никакой из них не припрятали. А тем уже и не до нас — умчались к реке любоваться собой, водяному подарками хвастать.       Поклонились мы богиням, да деревьям, что капище стерегли, да и разошлись в разные стороны…