Пряха

...Пусто в поле. Или предал меня мой милый? Для чего мне краса и воля? Он крылат, только я бескрыла! Для чего такому жена — Он играет шелковой плетью; Где-то всадник, привстав в стременах, Летит в погоне за смертью.

«Ветер» Мельница

      Было у девчат здесь место тайное, заповедное, чтобы к речке спускаться и венки по воде пускать. Укрыта заводь от мужских глаз, чтоб не подглядели, не нарушили таинства. Парубки-то ой как охочи девицами любоваться, тайком под водою венки цеплять и уносить вниз по течению, чтобы после глупым головы дурить.       — Матушка рассказывала мне, — молвила Веселинка, с кручи спускаясь, — что в их селении проведали хлопцы про девичье тайное место, на купальский день схоронились под водою, стали ждать, пока венки на воду спустят. Была у ней сестра старшая — Драгомира. И полюбилась она молодцу одному, да только сама она на другого заглядывалась. Пустила венок в воду, глянула, а из-под воды на нее той парубок смотрит. Дескать, суженый. Как пришла пора сватов принимать, вышла к тому, кто был сердцу не мил.       Зашептались девушки, заволновались. Так-то вода неправды не скажет, но и свою головушку на плечах иметь надобно.       — А что же после? — спросил кто-то.       — Не смогла она с нелюбимым жить, зачахла, — сумрачно вздохнула Веселинка, — сколько годков уж вместе, а ни ладу в доме, ни детей, ни покоя.       — Как же боги не вмешались! — не выдержала Данка, — разве ее вина, что воде доверилась?       — Коль неверно обряд справляли, стоит ли верного совета ждать? — возразила Веселинка. — Оттого, давайте-ка, славницы, разойдемся по кустам да проверим, не схоронился ли кто?       Обошли мы заводь, пошуршали в камышах да осоке, под красавицу-ивушку заглянули, доброе подношение водяному оставили — чтоб не дал никому таинства нарушить, обряда испортить. Лишь убедившись, что нет никого окромя нас, опустили веночки в воду, суженого загадывая. Кто на иву влез, чтоб подальше забросить, кто у самого бережка кладет осторожно да подталкивает бережно — не расплелся бы. Волнуются девицы, стараются незаметно судьбу обмануть — одна крепкой нитью свой венок перевила, другая размахнулась и кинула что есть сил, чтоб уж точно в течию попасть. А мне и пробовать не след, я свою судьбу и так знаю. Да только чтоб девчата лишний раз не любопытничали, тоже свой венок на воду опустила. Утонет ли, расплетется?       Лежит мой венок на воде ровнехонько, и плыть не плывет, и тонуть не тонет.       — Видно, рано на судьбу загадывать, — улыбнулась Веселинка. — Может, ждать кого собралась? Через три года, гляди, поплывет.       Вдруг обжег меня взор горячий, ревнивый. Обернулась я, на взгляд Милицы наткнулась. Улыбнулась мне первая красавица в селении, утешая по плечам погладила:       — Не кручинься, Рысюшка, и у тебя все сладится, — сказала. Мне даже неловко стало: может, ошиблась я, зря напраслину про Милицу думаю? Разве важно, что там на душе у ней творится, коль лицом светла и речами ласкова?       — А твой венок где? — спросила Веселинка.       Развела руками Милица, на край заводи указала:       — Вон далеко как уплыл, и не догнать уже. Видно, новый плести придется…       Светит солнце, играет на воде, рябью слепит. И не разглядишь, венок ли то, али веточка какая, а может и уточка на воду села. Мягко течение в заводи, неторопливо. Это ж как же так веночек забросить надобно, чтоб так быстро унесло? Взглянула я остро на Милицу и отвернулась. Ой, ни дать ни взять утонул, расплелся венок, а признаться не могёт.       Да только я уж спорить не стала, сняла свой убор с водной глади, снова украсилась. Побежала вода по плечам, будто кто теплой рукою погладил меня, утешая. Не горюй, Орыся, есть и те, кому и твоя судьба завидна. Не своим теплом, так чужим обогреешься. Что стоит одна твоя доля против тысячи иных?       — А и мой-то поплыл! Да я уж не упущу! — засмеялась подружка, скользнула в волну, веночек свой догоняя. Звенит девичий смех над водой: брызгаются девчата, дразнятся, делятся потаенным. Кто поплыл судьбу свою догонять, а кому и у бережка ладно. Те, чьи венки у берега остались, скорой свадьбы да любви не обещая, зашли по пояс, заглядывают в воду — не покажет ли водица лицо милого? Может, потому не поплыл венок, что не на того загадывала?       — Я на воду ворожу, о тебе хочу узнать, — затянула хрустальным голосом Чаяна.              Вмиг подхватила песнь ее девушка из соседнего селения:       — Словно в зеркало гляжу, ворожить не колдовать…       Зашептала вода, заволновалась рябью, на девичью просьбу откликаясь, а подруженьки уже и зазвенели, переплелись голосами:       — Воро-воро-ворожи, воро-воро-ворожи, ты вода моя, водица, обо всем мне расскажи…       Тут уж и птицы петь перестали, и деревья не шумят, и стрекозки-баловницы к воде не летят на себя любоваться, чтоб не спугнуть образ суженого… Лишь звенит над заводью девичья песня, тянется тугою нитью, по волнам, полыньям скользит. Заглянет юноша в ведро ли с водою, в лесное озерцо, в колодец ли — заберет вода его отражение, покажет подружке-девице. Только увидел ли кто кого, али нет, того уж говорить нельзя. Хранит водица чужие секреты, а и ее тайны разбалтывать не след, иначе оскорбится и больше не доверится.       — Ой, Чаянушка, как же поешь ты славно, — вздохнула Данка, когда мы уж на бережок вылезли, Солнцу бока подставляя, — как ручеек звенишь. Гляди-ка, влюбится соловушка, зашлет сватов, что делать будешь?       Засмеялись девчата, а Чаяна посмурнела, не откликнулась, отвернулась. Испугалась Данка, что подружку обидела, подхватилась с места, обняла ее.       — Если я глупость сказала, не серчай, не держи обиды. Растолкуй, что не так? — попросила. Отвела Чаяна очи, вздохнула, покачала головой, заводя баснь дивную, нами ране не слыханную…       Жила-была девица в одном селении. Пусть не слыла на весь мир великою красою, но одарили ее боги чудесным голосом: засмеется — словно веселый ручей по камням танцует, тут уж даже тот, кого Несмеяном прозвали, не удержится да улыбнется. А заплачет — наче капель весенняя по зиме тоскует, куда уж людскому сердцу удержаться. А как заводила песни, то весь мир затихал: замолкали птицы, не шептались деревья, даже Ветер — и тот заслушивался: шуметь переставал, не стучал ставнями, не тревожил ни листьев, ни травы. Звали ту девицу Звениславою.       Полюбила она парубка славного — Стояна, до всякого дела умелого. Про него тоже баяли, что не красавец был, да удалец из тех, кому всякое начинание впрок идет. Были они славною парою, ставил отец парня второй сруб во дворе, готовился по осени сватов засылать. И было бы у них все ладно, да только пришла беда, откуда не знали.       Проезжал их селение мимоезжий князь, прослыхал он от добрых людей про чудный голос Звениславы, да пожелал послушать. Не стала гневить гостя девица, потешила песнею, да только так она по нраву князю пришлась, что пожелал он ее себе. Не для услады, а для славы — чтоб как будет он гостей привечать, радовала их своим голосом Звенислава, славила князя и подвиги его. Да только негоже даже князю девку неволить, осерчают боги, отвернутся. И задумал князь хитрость, велел звать к себе старосту и весь добрый люд.       — Завтра великий праздник, Купальский день! Как уж тут не потешиться, не справить свадьбу Огня и Воды? Да не просто так, а с размахом княжеским: чтоб и пир на весь мир, и игрища, и пляски, и дары всем гостям!       Подивились желанию гостя селяне, пожали плечами:       — Коли на то воля твоя будет, княже, так почему б и не потешиться?       Да только какое состязание без награды?       — Выставлю своего гонца, — молвил князь, — а вы — своего. Скакать на коне через три поля, три леса да три оврага. Коли ваш обра́нец первым придет, сниму дань с селения на десять зим!       Обрадовались люди, загомонили — добрая награда. Стали парни переглядываться да загадывать: всякому охота удаль свою показать, героем прослыть, от дани деревню избавить. Да только староста уж был убелен сединою, вышел вперед, поклонился:       — А коли твой гонец первым будет, что возьмешь с нас, княже?       А князь только того и ждал. Погладил бороду, осмотрел селян и говорит:       — Верно молвишь, старче. Нечего с вас взять, чтобы награда вровень была. Не богаты вы ни добрыми воями, ни красными девицами, ни добром каким иным… Да только уж посулил, негоже от слова княжеского отказываться. Коли мой обранец первым будет, заберу Звениславу в свой терем на десять зим. Не на потеху, а для дела. Не обижу: будет сладко есть, княгине служить, на пирах мне песни петь. А как выйдет срок — отпущу с дарами.       Замолчали люди, стоят, переглядываются. Так-то и награда сладка, и риск невысок — ладно бы по дворам девиц отдавать пришлось, а тут — одна всего, да и ту не обидят. Чай не простой человек слово держит, а князь. Это чужому проходимцу веры нет, а за князьями божий пригляд. Да и Звениславе честь, иная бы в ножки бросилась, за ласку благодаря, а она стоит, девка глупая, ни жива ни мертва — счастья своего не ведает. Так и простому ли люду против самого князя идти?       Верно измыслил князь, польстились простые селяне наградой, не вступились за Звениславу. А ее саму кто слушать будет, если уж сам родной батюшка матери сундуки с добром укладывать велел?       — Вот мой гонец, что завтра от имени моего состязаться будет, — сказал князь. Выступил вперед молодец невысокий: глаза серые блестят весело, волосья растрепаны, а сам по себе такой юркий да прыткий, что тот стриж. И не скажешь, что вой, на голову ниже всех остальных, однак расступаются побратимы, уважительно головы клонят. Иные витязи от него и слова не слыхивали, поговаривали, что нем он был от рождения, но быстрее него в дружине никого не было. Оттого и князь его ценил, и друзья уважали.              А за Звениславу свою Стоян вышел. Тут уж никто слова против не сказал: кому, как не будущему жениху, за невесту состязаться? Коли кто чужой вторым придет — не простит Стоян, измыслит зло, негоже, чтобы парубки друг против друга помсту таили. А победит — и селенью прибыль, и парню честь.       Замолчала Чаяна, глядит грустно на воду, лепестки с венка обрывает.       — А наутро пошла Звенислава в лес, молилась богам, делилась бедою, набрала купавки, принесла любимому…       Бают, что будь хоть парубок на кобыле хромой, да с купавкиным цветом за ним и добрый жеребец не угонится. Правда то али нет, но в тот день были боги милостивы к Звениславе. Все верно сделала девица, сорвала цветок, силой чудесной наполненный, да и крепко любил девушку Стоян, что на верность его отозвалась кветка.       Добрый был конь у княжеского дружинника — из тех, что жеребчиками в конюшнях пестуют, золотым овсом да травушкой изумрудной потчуют, ключевой водицею поют, и сила в них гудит, аж земля звенит под копытами. Такой конь и ворога не испугается, за хозяина в бой пойдет, волка злого копытом приголубит, поваленное дерево шутя перескочит, а по ровной дороге — не скачет, а летит. И хоть дали Стояну лучшего жеребца, что только был в деревне, да только куда селянской кляче до боевого коня? Переглядываются парни, жмут плечами, вздыхают старики, качают головами — видно, не снимет дань князь. А про Звениславу уж и не вспоминает никто.       Дали знак, сорвались с места молодцы — только пыль закрутилась. Крутит ус князь, на девицу поглядывает. Не знали селяне, что был княжеский обранец — любимым сыном Стрибога — самим Восточным Ветром. Меньшой сын, выпестованный да балованный, никогда ни в чем отказа не знал. И мчал он на лучшем жеребце, стелясь над землей — ни буераков, ни оврагов не замечая. Что Ветру до планов княжеских? Ему само состязание — в радость. Привык Ветер быть всюду первым: птицу обогнать, волну оседлать — все то ему забава. Мог хоть всю ночь танцевать в чистом поле, сбивая ладонями капли дождя — и ни одна бы земли не достигла. Что Ветру до разлуки девицы да парубка? Ему б покуражиться, удаль свою показать, а до людских сердец ему и дела нет. Летит по полю Ветер, ликует и нежится в воздушных потоках, да только вдруг промчался кто-то мимо него — да так быстро, что Ветер и заметить не успел. Стегнул он жеребца шелковой плетью, пригнулся к конской шее… Как же так! Чтоб его! Самого Ветра кто-то обогнать осмелился! Вот только как ни силился Ветер, как ни загонял коня, да не смог обогнать доброго молодца, что чудесный цветок у сердца хранил.       Может и сердился князь, может и досадовал, да слово крепко — снял дань с селения и поехал себе восвояси… Да вот только не о нем сия баснь, и было все это только началом великой беды…       Не простил Ветер оскорбления страшного, не стерпел обиды. Где это видано, чтоб его, самого Стрибогова сына, какой-то селюк обставил! И задумал помститься. Ладит сруб Стоян, а Ветер налетит, разнесет всю солому, по всему селу раскидает. Залезет в дымовую трубу, дунет пеплом, упакостит добрый ужин. Спрячется под скатом крыши, воет по ночам, не дает уснуть, скотину пугает. Пробирается в рукава да шею, морозит молодое тело… Да только Стоян и не замечает вовсе. Иной бы в досаде и руки опустил, а он все селение обошел — до последней соломинки стреху собрал. Сладил себе добрый веничек, обчистил дымоход набело, да еще и нахваливал: ой, давно руки не доходили, зато теперь чисто да свежо, и дымом в хате не пахнет. Все щели в амбарах законопатил, замазал: не заберется мороз, как зима вернется… И всякое зло он себе на добро обращает!       А как справила Звенислава любимому сорочку новую — с обережным рисунком по вороту да рукавам, пуще прежнего обозлился Ветер. Понял, что не сладить ему с добрым молодцем под Солнцем: по Правде живет, дела никакого не чурается, хранят его боги… Коли чист человек душою, не прилипнет грязь, хоть в болоте его купай. Решил тогда Ветер парубка со свету сжить, в Нави счастья попытать.       В первую же осеннюю ночь сбросил людское обличье, стал Ветром, постучался Звениславе в резные ставни, женихом назвался… Не успел Стоян — знал, что никто окромя него к его милой не посватается. Да и все в селении про их любовь ведали, никто б и не встал меж ними двумя. Это ж совсем без сердца быть надобно…       Ну а с Ветром кто будет спорить? Уж не человеку с духом тягаться, да с каким еще! Не простому молодцу гарбуза выносишь, а Стрибогову сыну. Оскорбится свекр, затаит обиду — всей родне невестиной плохо придется. В тот же день пришел Ветер за своей женой: оставил тестю да теще дорогой выкуп в семи подолах, распустил Звениславе косы, закрутил, заворожил, увлек в чистое поле, подхватил и унес собой за кромку. Не нужна была Ветру Звенислава, лишь Стояну помститься хотел. Не мог достать он парубка под красным Солнцем, задумал неладное под зеленой Луною…       Принес он Звениславу в свой терем да и оставил там. Ждала мужа несчастная девица, гадала, почему все никак не придет, не разделит с ней ложе… Вдруг взмыли и опали прозрачные занавеси, пробежался холодный сквозняк по плечам:       — Полюбил я тебя, Звенислава, — вздохнул-прошептал Ветер, — так, как никого никогда не любил. А вот принес в свои покои и образумился: моя ты, да только не буду я тебе добрым мужем. Я крылат, а ты бескрыла… Легок я, а ты за землю держишься, пусть души не чаю в тебе, а другой тебе мил. Зря я к тебе посватался, зря в свой терем принес… Да только сделанного не воротишь, не смогу вернуть тебя, не поймут меня братья — ветра буйные, засмеют…       И велел Ветер Звениславе петь, чтоб услышал голос ее Стоян и спустился в Навь за любимой. Не разгадала обмана девушка, доверилась изменчивому Ветру, запела-зазвенела, позвала любимого. Рассказала она про то, как посватался к ней Ветер, как забрал с собой, как смилостивился и разрешил домой вернуться… Приходи, любимый, забери меня. Потекла-полилась ее песня: лозой по дереву, волной по воде, по снам, по птичьему щебету. Услышал ее Стоян, узнал любимый голос, поспешил искать-выручать невесту…       — И что потом было? — спросила Данка. Тихо у заводи: молчат птицы, вода не плещется, комашки не шумят — все слушают, за Звениславу да Стояна боятся. Только ветер равнодушно колышет травы, будто и не про него тот сказ…       — Как ни таился Ветер, да прознала Звенислава про его умысел. Прознала и замолчала… Не только песен не пела, а и совсем говорить перестала. Испугалась, что сердцем услышит ее Стоян, спустится в Навь себе на погибель…       Как ни серчал муж, как ни стращал, да только девушка — ни словечка с уст. Решил Ветер ее улестить, сулил злато-серебро, каменья драгоценные, меха да уборы красные — молчит Звенислава. Пообещал тогда в Явь отпустить, вернуть под красное Солнце — молчит Звенислава.       Обозлился он тогда, взял шелковую плеть, да и пустил ее по спине девичьей. Думал, закричит Звенислава, начнет молить о милости, услышит ее Стоян, спустится в Навь, пропадет…       Стегал ее что есть сил, пока она уж и плакать не смогла, а потом обрушился на несчастную холодом ледяным, прошептал на ухо:       — Пой! Не перечь мне, пой! Буду бить тебя до тех пор, пока опять не запоешь! Ни дня, ни часу, ни минутки покоя тебе не дам! Пой!       Да только молчит девушка. Уж он ее и так сек, и эдак, вот только так Звенислава любила своего милого, что никакая мука была ей не страшна.       — Пой, зови Стояна! Пусть придет и спасет тебя, расскажи, где искать, пой! Иначе не будет тебе покоя, на веки вечные ты мне жена! Пой!       Покачала головой Звенислава, только крепче сжала губы: пусть он вечно ходит по земле, странствует, ищет тайный проход за кромку, да только без песни-голоса не сыскать Стояну любимой…       — Говорят, Стоян и по сей день ее ищет… — вздохнула Чаяна, — а Восточный Ветер... Ходит себе по земле, выглядывает певунью под стать жене, чтобы заманить к себе в Навь и заставить петь. Да пока не нашел он той, чей голос, как у Звениславы, сквозь кромку миров плыть может. Возвращается в терем, берет шелковую плеть и начинает сечь Звениславу. Может, уже давно и забыл он про свою месть, хочет сломить ее, волшебный голос услышать. Ведь привык он, что никто Ветру не перечит, что он всегда первый… Иногда в зимнюю ночь, можно услышать свист плети, а если прислушаться — то и тихие вздохи-стоны Звениславы, да только как ни старается Ветер, молчит Звенислава. Оттого и зовется сичень сичнем, а в народе только первая часть песни про Ветер ходит. А тот, кто услышит вторую — найдет дорогу в Навь…