Лишенные прежнего

Борись, если не хочешь оказаться на самом дне глубокой пропасти под подошвой ботинок чьих-то грубых ног.  Бей, дабы не стать тем, на ком сильные будут безжалостно отыгрываться.  И лучше будь тем самым сильным, наплевав на нежелание причинять другим осмысленную боль. 

***

Слезы снова противно обжигали щеки; быстротечная влага оседала солью под глазами и не успевала высыхать на покрасневшей коже по причине чужого вмешательства: ее тщательно и без расспросов устраняли ловкие ледяные пальцы. Соня видела, что по ним бежала неконтролируемая дрожь – почти лихорадочная и такая крупная, что их мягкие подушечки, касаясь горячего лица, издавали по его поверхности редкие постукивания.  Сестра тоже боялась. И этого хватило, чтобы опять прибегнуть к масштабности нахлынувшей паники.  Прижимая под себя разбитые колени, Соня молилась. И совсем не замечала того, как начинала делать это вслух: почти неясный лепет осыпался на потресканных губах. Нечетко мямля те же слова, что и мама когда-то в ее присутствии, она путалась и произносила всплывшие в памяти отрывки неверно, – не так, как это было положено, – однако не останавливалась даже тогда, когда старшая сестра бесцеремонно трясла ее за хрупкие плечи.  Хотела лишь искренне верить в малый шанс того, что все можно было исправить. Хотя вряд ли что-либо уже было этому подвластно.  — Он нам не поможет! — сестра уже не плачет. Только стискивает плотнее зубы и принимает попытки привести Соню в чувства.  Голос ее чересчур громкий – он звенит в этой проклятой тишине, сдавившей в тисках охрипшее горло. Соня помнит каждый ее несдержанный крик, нахлынувшие воспоминания о которых сейчас словно разъедают внутренности. Помнит и свой раздирающий вопль, – самый первый – когда сестра закрывала собою обзор все на происходящее и неразборчиво шептала ей что-то в самое ухо. — Уже поздно, слышишь?! — ее острые ногти впиваются в тонкую кожу, и тогда наконец младшая с трудом распахивает веки, вглядываясь в стеклянные глаза напротив.  В них больше нет той прежней веры, которой она радушно делилась с Соней несколько мгновений тому назад. Или это было уже давно… Счет времени терялся в быстроте сердцебиения и совокупности угнетающих мыслей.  Соня сжалась и чуть было не вскрикнула от испуга, когда столкнулась с реальностью не по своей воле вновь.  В воздухе пахло кровью.  Казалось, она давно впиталась в грязную одежду, а по ощущениям – даже в кожу, с которой ее никогда не получилось бы отодрать. И снова стало дурно: в животе закрутило от прежней устрашающей картины, а жгучие слезы до краев наполнили глаза.  — Эй! — Маша бьет ее по щекам, заставляя отнять внимание от бездыханного тела на асфальте.  Соня едва проглатывает ком нахлынувшей тошноты, а вместе с тем и желание задохнуться от рыданий, застывших в стенках горла из-за напора старшей. Маша глядит твердо: так, будто бескрайняя непробиваемость является единственной возможностью выбраться из этого кошмара.  — Мамы больше нет! — отчеканивает резко. От сказанного ею по спине пробегает холодок, а все тело парализует от страха.  Неужели, и вправду?.. И снова то незнакомое ранее и открытое сегодня чувство затмевает собою все прошлые раздумья: когда бездумно хочется покатиться кубарем в вязкость глубочайшего болота, дабы хоть чем-то помочь утопающему в нем, несмотря на осознание неизбежности гибели, в предупреждении колотящего по затылку.  Соня сжимает подол хлопкового платья и от ужаса вываленных на нее слов хочет протяжно заскулить, смирившись с окончательностью пылкого сестринского укора, неосознанно нацеленного прямиком в сердце. Хотя еще совсем не до конца осознает всю тягость и боль случившегося с ними. Просто чувствует, что Маша, будь та такой же слабой, как она, тоже заливалась бы слезами без остановки от безысходности и незнания, что будет с ними дальше.  Но Маша не такая. Маша сильная. Она всегда знает, что делать, а значит, нужно просто ее слушаться, дабы избежать ненужных препятствий на их будущем трудном пути.  И Соня откидывает все прошлые желания, когда ладонь сестры грубо накрывает ее рот в жесте, не терпящем препирательств.  — Не смей больше реветь! — приказывает она, упираясь властным взором в чужой податливый для этого. — Никогда, слышишь?! Пообещай, что не будешь, — теперь та шепчет, что, несомненно, придает ее тону еще большего бесстрашия и убедительности. — Пообещай мне, Соня!  И Соня быстро поддается смирению, последний раз сильно шмыгнув носом:  — Я… обещаю, — неожиданная твердость мелькает в ее речах.  И тогда Маша отнимает руку от ее лица, в ответ коротко кивая без сомнений. Знает, что Соня привыкла сдерживать свои обещания; не имеет никаких колебаний в том, что та его осмелится нарушить. 

***

Несмотря на конец сентября, солнце припекало довольно-таки рьяно, растрачивая протяжные лучи в пределах вовсе не пустующей площадки. Повсюду носились галдящие одногодки: кто-то даже с длиннющими палками в руках, потешаясь над остальными в догонялках тычками в спину.  Это был их первый день в интернате. И наконец он подходил к своему нескорому завершению. Здесь было, откровенно говоря, плохо. И пускай воспитатели относились к ним с необходимой добротой и даже легким сочувствием, верить в то, что это место действительно могло заменить им прежний дом, не хотелось напрочь.  Поначалу Соня, оказавшаяся совсем одна в общей комнате с незнакомыми девчонками, не вызывающими совершенно никакого доверия, уже хотела бесстыдно позабыть о данном ею обещании и тотчас навзрыд разреветься.  Но грозный голос Маши отзывался протяжным эхом в голове, когда подобные раздумья заполоняли собою все остальное в виде липкой, тягучей массы.  В ее наставления до приезда в клетку, как тогда она выразилась, входило всего несколько обязательных пунктов: не плакать при любых обстоятельствах, даже если невыносимо больно; не показывать слабость ни в присутствии остальных, ни в одиночку; не трусить, если начнут докапываться, – бить. Даже если совсем не умеешь драться.  Тогда удастся избежать неизвестных неприятностей, просвещать в которые Маша ее не стала. Просто сказала зарубить правила себе на носу и поклясться, что никогда их не нарушишь, что Соня, собственно, и сделала под ее тщательным контролем.  — Что было бы если нас бы нас разделили? — интересуется Соня, мнимым интересом провожая шустрых ребят, маячащих перед ними. Этот вопрос давно тяготит и обжигает душу – ведь если рядом не будет опоры в виде старшей сестры, вся жизнь Сони обратиться крахом.  — Старайся вообще об этом не думать, — бросает, на нее даже не глядя. Она хмурит тонкие брови, и Соня догадывается, что и саму ее это тоже, безусловно, волнует. — Но если такое все-таки случится… Я знаю, ты сможешь справиться и без меня. Просто нужно помнить и соблюдать все то, чему я тебя учила, да?  — Да… — соглашается она частыми кивками, хотя сама не верит в то, что силы в ней хватит справляться здесь совсем в одиночку. А оттого и решается попросить Машу о необходимом: — Только ты пообещай, что этого никогда с нами не будет!  Потерять единственную родную душу в бескрайных пределах жестокого мира приравнивалось почти что к смерти. Соня представить боялась, что было бы с ней, не будь Маши рядом. Ведь это она знакомила ее со всеми законами их новой жизни; показывала всю ту подлинную реальность по разлетевшимся осколкам прежних розовых очков.  Маша являлась проводником в будущее без прошлых прикрас и разноцветных воспоминаний, запертыми под несокрушимым замком в шершавых стенах их старого дома; так и оставшихся лишь сгустками мелкой пыли в груде нахвалившегося хлама. Потому как учила Соню впредь вести себя здесь совершенно по-иному.  — Не могу, — девчонка оборачивается к ней и смотрит с присущей ей серьезностью. А младшая вторит той и также хмурит светлые брови. — От меня это не зависит.  И Соня это понимала. Осознание, что Маша далеко не всесильна, заставило от безысходности пождать пухлые губы.  — Но я клянусь тебе! — сестра вдруг хватает ее за руку, призывая поднять с земли унылый взгляд. — Я сделаю все возможное, чтобы мы были вместе.  Соня ей безоговорочно верит – не сомневается в том, что Маша ее не подведет. Ведь клятва выше всех чужих установленных законов. А особенно в том случае, если она принадлежит ее принципиальной сестре. 

***

Соня не знала, что последнее и самое главное, по словам Маши, правило нужно будет применить на практике уже так скоро.  Посреди третьей ночи, когда удалось спустя долгое время бессонницы наконец погрузиться в желанный сон, чей-то разъяренный кулак вписался в область ее правой щеки. Несколько девчат бесцеремонно скинули полусонную Соню с койки, и тогда одна из них грубо схватила ее за короткие волосы. Шипя и хмурясь от доставленной боли, она действительно пыталась понять, за что с ней так обходились. И в голову лезли лишь предупреждения Маши о чрезмерной жестокости здешних ребят.  А ведь Соня наивно полагала, что столкновения с этим можно было легко избежать.   — Ты че себя самой главной тут возомнила, а? Шныряешь, как фифа, пялишься на нас, как на отбросов! — беззубая, веснушчатая девчушка почти брызжет слюнями, обвиняя Соню в высокомерии без каких-либо оснований.  Да, она держалась ото всех подальше и зыркала исподлобья с легким презрением на соседок, когда те чересчур перебарщивали с режущим уши матом и отвратительным жаргоном. Но не горела желанием становится тем, кто держал бы в страхе весь ее возрастной коллектив. Соня не такая – духа не хватит.  А Маши как назло не было рядом, чтобы ее защитить.  Хотя она бы и не стала, вероятно, а заставила бы разбираться в возникшей проблеме самой.  Значит, нужно бить. И плевать, если опыта для этого не имеется абсолютно.  Соня сама не поняла, в какой момент она так быстро вскочила с холодного пола. Помнит только шокированные глаза главной обидчицы и свои на удивление умелые руки, которыми она наотмашь отмахивалась, в большинстве случаев попадая в правильном направлении.  Помнит, как повалила борзую девчонку, усевшись на нее сверху, и как шептала сквозь стиснутые зубы, но так, чтобы каждый в этой комнате смог ее услышать:  — Я не просто возомнила себя главной, тупая ты овца… — оскорбление вырвалось само по себе, и Соня смаковала его на языке, пытаясь разобрать, приносило ли оно ей странное удовольствие.  Желание отомстить за непозволительное отношение к себе затмило собою все прежние принципы. Соня впилась ногтями в чужие лохматые патлы, оттягивая их так, чтобы соперница невольно вскрикнула от боли.  — Я и есть главная! — она срывается на злобный крик. Неосознанно запугивает, а после также едко предупреждает: — И если кто-то вдруг смеет мне перечить… Знайте, разобью ваши морды об асфальт и глазом не моргну!  В тот момент Соня поняла, как на самом деле все здесь было устроено. Осознала, что наставления Маши действительно имели значимость и являлись далеко не пустым звуком.  Здесь слабых не любят. И если ты хочешь нормального существования в четырех стенах непробиваемой клетки, нужно для этого очень постараться. Ну или набить морду самому сильному, чтобы занять его место! Таковы правила их новой жизни. Такова и сама их новая жизнь.