Моё место

Выплеснуть бьющие ключом эмоции у Донхи получается примерно пару раз в месяц, когда они с Чонсоном устраивают запланированный суточный уикенд: только они вдвоём, и полная свобода. Для наследника семейства Ён свобода — это возможность выразить себя, выдрать с корнем всё накопившееся в один момент, освободившись ото всех рамок. Для Бэк Чонсона свобода — это получить максимальное наслаждение, всё своё существо сконцентрировав на пульсирующей боли. Дорогой отель, слепящие белизной простыни. Брызги крови расцветают ликорисами после звонкой пощёчины и удара в нос, Чонсон прикрывает глаза и улыбается, когда алые капли падают на тёмную рубашку, впитываясь почти незаметно. — Молодой господин сегодня слишком нежен со мной, — он медленно поднимается ладонью по чужому бедру, и на месте его ширинки тут же оказывается нога Донхи, настойчиво давящая каблуком. — Лучше? — Ён прожимает сильнее, до тех пор, пока не услышит стон, и громкий звук не заставляет себя долго ждать. — Скажи мне об этом, я хочу услышать. — Да, лучше, — Чонсон прогибается в пояснице, и ремни портупеи красиво облегают подтянутое тело. — Пожалуйста, прикоснитесь ко мне ещё. Донхе семнадцать. Ему трудно сказать наверняка, как снимают стресс его ровесники. Проблемы с семьёй, непомерная для его лет ответственность, желание иногда просто получить эмоциональную разрядку — всё это утопает в доминировании и попытках контролировать хоть что-то, ведь его разум полностью состоит из подросткового беспорядка. С самого детства Чонсон был для него самым близким человеком, лучшим другом, способом познания мира, и только одному Богу известно, как трудно было ему самому. Слёзы, капризы, несносное поведение одинокого ребёнка, на которого давят стены огромного родительского дома, — и всё это не исчезло с возрастом, просто уродливо исказилось где-то в подсознании, превратившись в травму. Донха грубо притягивает его для поцелуя, на что Бэк только ухмыляется, думая, что это действительно показатель его ценности. Он хочет быть ценным. Его юный господин резкий, несдержанный и пылкий, полностью отдающийся процессу, и это то, что Чонсон в нём так сильно любит, несмотря на разрушительность этих эмоций для самого парня. Чонсон отчаянно хочет, чтобы в нём нуждались, пусть и в роли няньки как раньше, и в роли нижнего, как сейчас, он готов на всё, чтобы быть рядом. Продать душу дьяволу? Легко. Он смог бы, если бы это значило, что он станет незаменим. Навсегда. — Чонсон, — Донха почти нежно гладит его по затылку, и тут же перемещает тонкие пальцы на шею, сжимая сначала совсем немного, просто чтобы услышать разборчивый ответ. — Да, господин? — глаза баттлера цвета малинового джема до краёв наполняются желанием, как только нажим становится ощутимо сильнее. Под веками мерцают цветные круги, удовольствие медленно растекается по телу мурашками. — Разденешь меня? — парень резко отпускает чужую шею, тут же принимая абсолютно невинный вид, будто прервался вовсе не специально. — Конечно, как пожелаете, — он тут же стягивает с хрупкого тела чёрную водолазку, не в силах оторвать взгляда от острых плеч, ключиц и пары родинок, разбросанных по торсу, словно по художественному замыслу какого-то творца. Донха прекрасен, как старательно вылепленная кем-то скульптура, как изображение ангела на старых картинах и фресках, весь: от макушки до кончиков пальцев. Нежная, почти незапятнанная красота, которой хочется подчиниться, и в которой хочется утонуть. Чонсон целует его в шею, и Донха роняет тихий стон от прикосновения металлического холода пирсинга к голой, разгорячённой коже. Пластичный, полуобнаженный, он льнёт к груди того, кому так сильно доверяет, и на секунду полностью выпадает из своего тщательно сдержимаемого образа. По пальцам скользит в спешке выдавленная из тюбика смазка — Бэк медленно растягивает розовое кольцо мышц, прижимая Донху ближе. Ещё ближе. Блондин шумно выдыхает и резко кусает его в плечо, начиная тихо хныкать, когда Чонсон ускоряется. — Кажется, ты снова забыл, где твое место, — он старается звучать сильнее, строже, но голос срывается, вторя темпу развратных хлюпающих звуков. — Моё место всегда здесь, подле Вас, — Чонсон вынимает пальцы, и одним движением плавно входит почти во всю длину, заставляя партнёра захлебнуться в собственных стонах. Сложно определить, в какой момент с Донхи спадает образ верхнего, и желание подчинить сменяется на тихую, мягкую покорность, но это происходит так незаметно, что никто уже не обращает внимания на такие детали. Наравне с тем, чтобы подчиняться ему, Чонсону в той же степени нравится и обладать им, чувствуя, как самоотверженно этот нежный, гибкий парень принимает в себя его член. Пульсация нарастает, сердцебиение срывается на бешеный темп, и Бэк в блаженном забытье, перейдя на шёпот, рыссыпает по подушке клятвы и слова верности, которые звучат ещё отчаяннее, чем обычно. Когда всё заканчивается, Донха обнаруживает себя мирно лежащим в объятиях своего дворецкого, наполненный таким же теплым спокойствием, как в детстве, когда казалось, что на свете нет ничего лучше и безопаснее этих объятий. Прошло столько лет, а он так и не научился справляться со своими трудностями без него: Ён горестно улыбается и утыкается в ключицу Чонсона, прикрывая глаза. Ну и пусть — пока в этом мире есть место, где ему хорошо, всё остальное не так уж важно.