in the fog of dreams

— Ты потеряешься в тумане, Доктор.        Веритас не понимает, откуда идёт звук. Он вращает головой, делает полный поворот вокруг своей оси, но натыкается на один лишь туман, молочной пеной заполонивший всё. Веритас не видит ничего дальше собственного носа. Холод пожирает его изнутри. Плечи накрывают худые ладони, кто-то жмётся к нему со спины. — Ты же спасёшь меня, Веритас? Спаси, спаси, обязательно спаси.

***

— Сэр. — голос вырывает его из сна, он вздрагивает и прижимает к груди кожаный саквояж. Веритас смотрит на разбудившего его коммивояжёра, пытаясь проморгаться и избавиться от темноты перед глазами. Но её не было. Просто вокруг было так темно, что хоть глаза выкалывай. — Сэр, мы уже приехали. — Да, да, спасибо. — он плотнее закутывается в тяжёлое пальто и придирчиво осматривает грязь под ногами, когда вылезает из повозки. Рука тянется к внутреннему карману жилета, доставая оттуда серебряную монету, и кидает мужчине, который удачно ловит её. — Удачной дороги. — Сердечно благодарю, сэр. — коммивояжёр кивает ему и забирается обратно, отбывая от поместья с громким звуком.       Экономка уже ожидает его у ворот — со светлыми волосами и в таком же белом чепце посреди йоркширского тумана она кажется призрачной. Веритас проверяет карманные часы на цепочке, с недовольством отмечая своё опоздание едва ли не на час. В бытие военным врачом во время войны за английские колонии на Новой Земле Веритас вымуштровал себя настолько, что без чужой указки мог просыпаться в шесть утра, и опаздывать казалось ему чем-то непозволительным. Всё эти йоркширские пустоши, размытые очередным дождём. Хочется оглянуться, чтобы оценить виды в новом месте обитания, но снова дрянная погода спутала все карты.  — Доктор Рацио? — у девушки совсем юный голос и ровная спина: едва ли тянет на простую экономку. Веритас кивает ей и переступает через лужи, подходя ближе. — Лорд уже ожидает вас. — Благодарю, а вы?... — спрашивает он, когда они отходят от калитки. — Елена, экономка поместья. Именно я опекала юного лорда, пока… пока ему не стало хуже. Посему лорд и изволил вызвать вас из самого Лондона. Долго добирались? — она аккуратно ступает по протоптанной тропе, стараясь не испачкать туфли.  — Без малого месяц. Здесь всегда так влажно и ветрено?  — Триста дней в году с редким исключением на солнечный сентябрь.        Елена оказывается весьма разговорчивой для обычной экономки. Веритас делает мысленную пометку пообщаться с ней подольше, чисто ради собственного интереса. Каменное поместье высотой в два этажа кажется громоздким посреди пустоши. Аккуратно подстриженные кусты перед входом и окрашенные деревянные окна сочетаются с домом. В нескольких из них виднеется свет свечей, но, даже несмотря на это, поместье выглядит почти заброшенным.  — Сюда, пожалуйста. — Елена отвлекает его от созерцания преимуществ британского пэрства, Веритас кивает и проходит внутрь.       В доме тепло, пахнет дровами и жареным мясом. Живот нетактично урчит; только сейчас Веритас вспоминает, что не держал во рту ни крошки с самого утра. Елена оставляет его в широком коридоре и уходит, видимо, на кухню: слышатся громкие разговоры и перезвон посуды. На стенах тут и там висят картины, по бокам стоят столики с резными ножками, сделанные явно на заказ. Род его нанимателя не бедствует, как большая часть Великобритании, но и явно не ровня лордам, баронам и графам, живущим ближе к Лондону. — Доктор Рацио! Рад, наконец-то, с вами познакомиться. — высокий, относительно молодой, несмотря на небольшое количество морщин в районе лба и глаз, мужчина грациозно выплывает из гостиной, потирая руки. — Добро пожаловать, мы с сыном ожидали вас. — Благодарю. Прошу прощения, в вашем письме я не нашёл упоминания вашего имени. — Рацио вцепляется в свой саквояж так, словно в нём скрыты все тайны Вселенной. — Пока вы здесь, можете звать меня просто Кевин. С учётом состояния моего сына, я полагаю, что вам придётся задержаться на неопределённый период, поэтому я бы хотел сразу наладить с вами хорошие отношения. Прошу простить мне такое своеволие. — голубые глаза Кевина мрачнеют, сам он будто становится меньше. — Не стоит, право слово. Тогда прошу звать меня Веритас, чтобы избежать неловкости с моей стороны. — он протягивает руку Кевину, и тот активно пожимает её. — Благодарю за понимание. Я так подозреваю, что вы голодны и устали с дороги. Елена и Джейд уже должны были накрыть на стол, поэтому прошу в столовую. Думаю, за едой сложится благоприятная беседа. Можете бросить вещи здесь, я прикажу отнести их в вашу комнату. — Веритас кивает и кладёт саквояж там же, где и стоял.        Подле него тут же оказывается незнакомая ему экономка, смотрящая на него с читаемым интересом в глазах. Рацио снимает пальто с плеч, оставаясь в привычной холщовой рубашке, и женщина скоро подхватывает скинутую вещь, кивая ему. Он ступает вслед за Кевином в просторную столовую.        Большой дубовый стол, рассчитанный, по крайней мере, на четырнадцать персон, стоит в центре комнаты. Накрыт же только его маленький край — всего два места: для него и лорда соответственно. Свечи в канделябрах отбрасывают на стены причудливые тени, тут и там Веритасу видятся то косматые чудовища, то всполохи выстрелов из мушкетов. На секунду даже кажется, что его руки снова в крови — врагов, сослуживцев и любимых.  — Я приказал приготовить баранину, надеюсь, что вам придётся по вкусу, — Кевин садится во главе стола, Веритас — подле него, по правую сторону.        Стол ломится от блюд. Здесь стоит и жаркое из баранины с луком, тушёное в пиве; и традиционный для здешних мест йоркширский пудинг — приготовленный кляр заливают в форму, пропитанную растопленным жиром, который по итогу начиняют всем, что было в наличии; и маринованные стручки зелёного перца, обильно заправленные маслом; и даже кроличий паштет был под рукой, рядом с поджаренными ломтиками хлеба.        У Веритаса от этого всего во рту тут же появляется кислый привкус желчи из-за голода и, если бы не правила приличия, — то он бы набросился на всё это тотчас. Воспитанный же человек разместит салфетку на колени и дождётся момента, когда в бокал нальют вино, а хозяин — возьмёт вилку в руку.  — Прошу, угощайтесь. Мои кухарки — лучшие на ближайшие несколько акров земли. — Веритас накладывает жаркое в тарелку и делает глоток вина. — Потому что на ближайшие несколько акров из людей здесь только вы? — спрашивает он, пытаясь нащупать грань дозволенного.  — Можно сказать так. Но у этих женщин и правда волшебные руки. — Кевин усмехается и с громким звуком ставит бокал на стол. — Итак, мой сын. — В письме вы объясняли ситуацию достаточно пространно. По дороге сюда ваша экономка упомянула, что юному лорду стало хуже. Чем он болен? — баранина оказывается сочной и мягкой, Веритас и сам не замечает, как съедает целую тарелку, поэтому решает воспользоваться случаем и наложить себе ещё.  — Знаете, Веритас, мне кажется, что моё семейство преследует родовое проклятие. — Кевин качает головой и грустно вздыхает. — Всё началось в тот момент, когда моя супруга подарила мне дочь, но, к сожалению, подорвала тем самым себе здоровье. Я обращался к лучшим докторам Британии, лишь бы унять её боли.  — Но, как я понимаю, никто из них вам не помог? — йоркширский пирог сочится жиром, пачкая тарелку.  — Увы. Подарив мне спустя несколько лет сына, наследника поместья и земель, она окончательно зачахла. Умерла от чахотки. Я долго был в трауре, практически не покидал постели, о том, чтобы участвовать в общественной жизни аристократии, и речи не шло. Спустя пару лет, когда я одумался, у меня заболела и дочь. Мне понадобилось продать несколько рудников по добыче алмазов, топазов и авантюринов, чтобы иметь шанс на спасение дочери. К сожалению, и она покинула меня, истлела от той же чахотки, как несчастная бабочка. — Веритас бросает взгляд на чужие руки, отмечая мелкую дрожь.  — Мои искренние соболезнования, сэр. — он откладывает столовые приборы и удобнее устраивается на стуле.  — Благодарю. Без женской руки в поместье стало серо и тоскливо. Я практически не участвовал в жизни сына, а если и участвовал, то крайне…  скверным образом. — Кевин тяжело вздыхает, Веритас же хмурится и делает очередную пометку в голове. — Джейд опекала его, Елена росла вместе с ним, а я распорядился обеспечить им обоим достойное образование. Но пару лет назад Какавача начал слабеть, так же слабели его мать и сестра. Подозреваю, что и у него проявилась чахотка.  — Вы не обращались к врачам? — вопрос, который стоило задать. Это кинутое «подозреваю» будто бы говорило о том, что никакие врачи Какавачу — видать, почившая была европейкой, — не осматривали.  — Обращался. Ни одного из них он не подпускал к себе, как бы я не уговаривал его. — ещё один интересный момент. — Тогда почему вы думаете, что он подпустит меня? — Веритас делает глоток вина, украдкой наблюдая за тем, как Елена собирает грязную посуду со стола. — Считайте это… интуицией? Верой в чудо? Верой в науку? — Кевин выпивает остатки вина в бокале, с грохотом ставя его обратно на стол. — Я готов обеспечить вам проживание здесь и хорошую оплату. Вы согласны остаться и обеспечить Какаваче достойное лечение? — Не зря же я проделал весь этот путь, верно? — пожимает плечами Веритас, ощущая как своим согласием подписывает себе смертный приговор.  — Отлично. Сегодня Какаваче стало дурно, поэтому он, к сожалению, не смог присоединиться к нам за ужином. Если вы уже закончили с трапезой, то я бы хотел вас познакомить.        Елена и Джейд, оказавшейся той самой экономкой, что забрала его пальто, продолжают шустро убирать блюда со стола. Кевин же ведёт его за собой, наверх. Второй этаж оказывается обычным: ковры на полу, всё те же картины на стенах, расставленные на резных столиках канделябры. Кевин останавливается у двери в самом конце коридора и негромко стучит костяшками о древесину. — Какавача? — он толкает дверь и первым заходит в комнату. Веритас предусмотрительно остаётся за порогом, шагая за него только тогда, когда Кевин заикается о нём самом. — Я хотел познакомить тебя с доктором Рацио, он будет осуществлять твоё лечение. — Ах, опять врачи. Да вы, папенька, небось считаете меня больным? — Какавача обнаруживается на кровати: закинутые на стену ноги и свисающая к полу голова. — Будь добр вести себя прилично в присутствии уважаемого гостя. Что это за поза? — Веритас видит, как у Кевина краснеют уши от стыда за сына. — Встань. Не вынуждай меня снова применять меры.       Последнее слово вызывает чувство тревоги не только у Веритаса, но и у Какавачи. Он вздрагивает, опускает ноги и встаёт во весь свой небольшой рост, но тут же приходит в себя. Какавача хорош собой, производит впечатление настоящего лорда — ровная кожа лица, светлые волосы топорщатся во все стороны из-за недавних выкрутасов. На его лице появляется улыбка, весь его стан вмиг приобретает аристократическую лёгкость. — Доктор, значит. Приятно познакомиться, доктор. Обещаю, что буду хорошо себя вести. — он протягивает Веритасу увенчанную кольцами руку. Мягкая ладонь — считай капкан, удерживающий на месте. Рацио в капкан ныряет с головой. — Хотите осмотреть меня сейчас или завтра? — Думаю, мы можем начать работу уже сегодня. Я… схожу за своими вещами. — Какавача давит смешок, прожигая взглядом, но не его, а стоящего рядом отца. Веритас тоже переключается на него, неловко складывая сзади руки в замок.  — Я провожу вас и оставлю наедине. — Кевин выходит из комнаты, не удостаивая Какавачу столь желанным ему вниманием.        Веритас же думает только о том, что оставаться наедине с кем-то, ведущим себя столь нахально и открыто, чревато. Такое поведение не в почёте, ни среди простого люда, как он сам, ни среди аристократии. Но он уже согласился, отступать оказывается поздно, остаётся только кривая, поросшая травой тропинка. В его случае — избалованный сын йоркширского лорда.        Когда он возвращается в комнату — Какавача опять лежит в той же позе. Веритас видит его обнажённые ступни и тонкие лодыжки, которыми он опирается о стену, будто она вот-вот, да и упадёт, похоронив его под собой. — Уже вернулись, доктор? А я думал, что вы уже сбежали. Не оправдываете вы моих ожиданий. — Рацио старается на чужие слова внимания не обращать, только качает головой и тихо вздыхает. — Мне нужно осмотреть вас. Снимите рубашку, пожалуйста. — Веритас закатывает рукава и открывает взятый из выделенной ему комнаты саквояж. — Как скажете, доктор. — Какавача тянет улыбку и выдёргивает полы рубашки из-под пояса брюк, чтобы одним движением скинуть её и обнажить верхнюю часть тела.       Молодой лорд худой, с узкой грудной клеткой и россыпью едва заметных веснушек на плечах. Белее бумаги, не знающий солнца в местах, где вырос, Какавача на фоне Веритаса кажется бледной молью. Благо не использует цинк или свинец, как все эти напудренные столичные аристократы ещё несколько десятилетий назад. — Повернитесь спиной, пожалуйста. Мне нужно прослушать ваши лёгкие.       Какавача разворачивается, не по-джентльменски закидывая ноги на кровать. Веритас на несколько секунд перестаёт дышать. Не из-за отсутствия правильной осанки — из-за шрамов, «украшавших» едва ли не всю спину. Длинные и белые, покрытые рубцами и зажившие почти полностью. Веритас касается пальцами шрама в нижней части спины, у поясницы, и ведёт вверх, не обращая внимания на то, как вздрагивает Какавача от внезапного прикосновения. Рацио бы за этот жест могли выпороть и отослать обратно в Лондон. Но длинный, зарубцевавшийся шрам доходит до самого сердца. — Откуда они у вас? — спрашивает он, убирая пальцы. — Неужто папенька утаил? — Какавача усмехается и нервно ведёт плечами. Веритас уже видел такие, когда-то давно, будто бы в другой жизни. — Когда сестра умерла, он начал колотить меня в приступе, видимо, белой горячки. Говорил, что родив меня, мелкого и хилого паршивца, мать загубила себя. Видать, раньше его сдерживала сестра. Когда не стало и её — пошёл вразнос.  — Мне жаль. — Веритас всматривается в рубцы и видит яркие всполохи от разрывов артиллерийских гранат, бомб и картечи. Его руки в крови. Он зажмуривается, пытаясь смахнуть наваждение. — Не меня жалейте, а себя. Я умру в ближайший год, а вас высекут за то, что не вылечили, может, даже повесят. Так и закончится наша маленькая история. — Какавача посмеивается и выравнивает спину. Разговор об отце он, видимо, продолжать не собирается, но едва ли Веритас может винить его или иметь мнение обо всей ситуации. У каждой семьи свои порядки, а в эту он не вхож.  — Вы не умрёте. Сидите смирно, пожалуйста.        Веритас откидывает волосы со лба, несколько секунд размышляя над удобным положением рук. На кровать — неудобно, значит, остаётся только одно. Левой рукой он обхватывает Какавачу поперёк живота, прислоняясь ухом к спине, там, где находятся лёгкие. Пальцы проходятся по тазобедренным косточкам, но он старается об этом не думать. Ему просто нужно послушать его лёгкие и отстраниться.  — Сделай глубокий вдох. — Какавача подчиняется и втягивает в себя воздух. Рацио прислушивается к шумам, пытаясь не отвлекаться на остроту чужих бёдер и неожиданное прикосновение к собственной ладони. — И выдох. Да, хорошо. Молодец. И ещё несколько раз вдохни и выдохни.       Веритас неосознанно переходит на «ты», Какавача на это даже внимание не обращает — только продолжает дышать и проходиться подушечками пальцев по чужим костяшкам. Не хочется думать о причине неожиданного касания. Он же взбалмошный сын аристократа, у таких, как он, в голове чёрт ногу сломит. Когда осмотр заканчивается, Веритас неловко скользит рукой по впалому животу, пытаясь избавиться от навязчивого прикосновения. — Хорошо. Есть какие-то жалобы на общее состояние? Кашель, мокрота или кровь при кашле, одышка при физической активности, отсутствие аппетита или рвота после еды? — Какавача цепляется за собственные колени и отводит взгляд. — Кровь. Одышка. Всё, что вы назвали. — плохой знак. Очень плохой. Веритас прокручивает в голове все полученные прежде знания по врачебному делу и прикидывает план лечения.        На войне он сталкивался с огнестрельными ранениями, обильными кровотечениями и мучительными смертями. Страдающий от чахотки, считавшейся болезнью аристократии, Какавача не входит в обычный список его пациентов. — Думаю, завтра мы начнём лечение. Я составлю список того, что ты будешь принимать, и сообщу твоему отцу. — он расправляет рукава рубашки и закрывает не понадобившийся ему саквояж. — Можешь одеваться. — Вообще-то, доктор, у меня в последнее время сердце побаливает. Может, посмотришь? — Какавача тоже переходит на ты, и Веритас точно так же спускает ему это с рук. — Немного сердце шалит последние пару дней. А раз уж ты здесь, нужно по максимуму использовать все твои достоинства. — Ложись на спину. — говорит он, вновь закатывая рукава. Какавача послушно ложится, откидываясь на подушку. Золото его волос подобно ангельскому свечению.        Веритас становится на колени возле постели, будто в некоем религиозном припадке или приступе ярчайшей скорби. В этот раз он решает не искушать судьбу, а схватиться за кровать, склоняя голову к груди. Он ощущает прикосновение соска к скуле; слышит, как отчаянно-быстро бьётся сердце; жар чужой кожи, на которой запросто бы расплавилось сливочное масло. То, чего Веритас не видит и не чувствует, когда сосредотачивается на сердцебиении Какавачи, — как кончики его пальцев проходятся по тяжёлым, тёмным кудрям.        Какавача улыбается себе под нос, играясь с особо привлекательной завитушкой пальцем и пытаясь подавить давно сдерживаемый стон, когда щетина на скуле задевает сосок.  — С сердцем всё хорошо. — говорит Веритас, отстраняясь от груди. — Может, опишешь, как именно болит? Просто покалывает или неожиданно сжимает?  — А? Да я уже и не помню. — Какавача беззаботно пожимает плечами и тянется за рубашкой. — Видимо, одно твоё прикосновение излечивает все боли, доктор.       Рацио решает не отвечать. Голос на подкорке говорит ему, что здесь что-то нечисто, но что именно — он понять не может, поэтому только ведёт плечами и берётся за саквояж, словно за протянутую утопающему ладонь.  — Раз мы закончили, доброй ночи. — он кивает Какаваче и хватается за ручку двери. За ней слышится едва различаемый топот, но Веритас не успевает понять точно. — О, эта ночь определённо должна быть «доброй», доктор. — эту фразу он пропускает мимо ушей, выходя за дверь и наконец сбрасывая с плеч незримый груз напряжения.        В течение следующего часа он подробно отчитывается Кевину о состоянии его сына: о том, что болезнь прогрессирует больше, чем тот думал; что нужно срочно начинать лечение; что если Какавача начнёт отказываться — то неизбежно зачахнет. Кевин на протяжении всего разговора продолжает нервно потягивать трубку, бросая взгляд на буйство огня в камине.  — Мне нужна ваша кухня и экономка, которая будет помогать мне в производстве лекарств. — Веритас тоже всматривается в яркое пламя, стараясь не вспоминать о шрамах на чужой спине. Не его это дело, ой не его.  — Елена. — говорит он стоящей в комнате девушке и вытряхивает табак на небольшое блюдце, расположившееся на столике возле кресла. — Проводи нашего гостя и делай всё, что он тебе скажет. — Как скажете, сэр. Прошу за мной, доктор. — она кивает Кевину и выходит за дверь, быстрым шагом плутая среди многочисленных коридоров. Веритас едва поспевает за ней, стараясь не упускать её из виду.       На кухне жарко, пахнет выпечкой и травами. По сравнению с остальным домом здесь уютно и привычно, будто он снова оказался дома. Не хватает только всяких колб и запаха спирта. Елена по его просьбе приносит смесь аммониака, растительной смолы из его саквояжа и показывает кладовую. Веритас перебирает мяту и чабрец, откладывает в сторону ромашку и сушёную малину, силясь найти кардамон и морской лук. — Морской лук? — Елена насмешливо придирчиво изгибает брови и качает головой. — Морского чеснока не нашлось? — Его также ещё называют дримией приморской. Довольно поэтичное название, кстати. — он пожимает плечами, облокотившись на деревянный откос.  — Так бы сразу и сказали. — она достаёт небольшую коробку и протягивает ему. — С ним настолько всё плохо?  — Не сказал бы, но без должного вмешательства он не выживет. Вы близко общаетесь? — он смешивает кардамон с морским луком и заливает всё это аммониаком, формируя пальцами маленькие таблетки, нацеленные на разжижение мокроты. — Можете поставить вариться отвар из мирры и камфоры? — Я его единственный друг. Здесь же в округе на несколько десятков километров только овцы да коровы. Я сирота, меня приютили в возрасте лет шести, наверное. Какаваче столько же было. Так и сдружились. — Елена затаскивает небольшой казан на жаровню, заливая воду.  — Он всегда такой… взбалмошный? — спрашивает он, продолжая катать таблетки.  — С посторонними? Нет. Обычно закрытый, немногословный, можно сказать, что он старательно пытается держать лицо. А вот с нами, его близкими, — да. Никогда не встречала таких, как он, если честно. Не то чтобы я вообще много кого встречала. — она закидывает в казан то, что сказал Веритас, и медленно начинает помешивать по часовой стрелке. — Если он опять… чудил рядом с вами, то это означает только то, что вы ему понравились.  — Вы так думаете? — она пожимает плечами в ответ на вопрос, оставляя его неотвеченным на несколько секунд. — Да. Или же у него не осталось выбора. Я слышала, как господин кричал, что если Какавача спугнёт и вас, то… дальше я не слышала. — Веритас знает, что она врёт ему, а Елена знает, что он знает.        Никто из них не продолжает разговор. Он занимается своим делом, она же — кипятить отвар. Завтра следует состряпать ещё несколько, чтобы Какавача принимал их горячими. Также для профилактики рекомендованы прогулки, но для этого изначально следует избавиться от мокроты и примеси крови в ней. Елена с приготовлением заканчивает только тогда, когда на улице уже стоит темень.  — Вы можете идти, я бы хотел записать все подходящие лекарства и подготовить их заранее. — она устало моргает и медленно кивает, бросая тихое «доброй ночи». 

***

      Веритас просыпается от прикосновения к плечам. Всё тело дёргается, на щеке отпечатывается след от чернил, а сама баночка с ними оказывается перевёрнутой. Стоило оставить это на утро, а не заниматься списком в ночи. Точно, прикосновение. Веритас медленно поворачивает голову, чтобы увидеть широкую улыбку прямо возле своего лица. Если бы не его закалка войной — уже бы визжал, как кисейная барышня.        Какавача стоит здесь, закутанный в тёплый халат, с влажными волосами и покрасневшим, видимо, от пара лицом. Его пальцы скользят по руке Веритаса, вгоняя в ступор. — А что это ты тут делаешь, доктор? Почему не в постели? — Рацио пытается сбросить чужие ладони, но хватка у Какавачи тяжелее, чем можно было бы подумать.  — Уснул, пока составлял курс лечения. — позвоночник от неудобной позы болит нещадно, а глаза продолжают слипаться. Он, видать, поспал не больше часа. — Отправляйся в постель, тебе нужен крепкий сон, а я теперь вряд ли засну.  — Может, рассказать тебе сказочку перед сном? — Какавача склоняет лицо к его плечу и трётся об него щекой. Он тянет его за собой, к удобному креслу, стоящему возле кухонного камина, и у Веритаса после долгой дороги особо нет сил сопротивляться. — Садись-садись, может у меня получиться тебя усыпить.  — Расскажи мне сказку о том, что делал с тобой твой отец. — говорит Веритас, откидываясь на мягкую спинку. Лицо Какавачи мрачнеет, он крепко сжимает челюсть и качает головой. — Ты ещё не заслужил. Даже имени своего не сказал. — Какавача присаживается на соседнее кресло, бесстыдно закидывая ноги на колени Рацио. Тот тушуется, но если выбор стоит между чужим сумасбродством и жизнью этого сумасброда, то он определённо выберет второе.  — Веритас. — он устало вздыхает, пытаясь вспомнить, куда делись его очки.  — Ве-ри-тас. — Какавача произносит его имя по слогам, на последнем скользя стопой тому между ног. Веритаса передёргивает настолько, что он едва ли не подскакивает. — Вообще, я соврал, Веритас. Не умею рассказывать сказки.        Нога упирается в его член, скрытый тканью брюк, и медленно начинает напирать. Рацио выдыхает сквозь крепко сжатые зубы и вцепляется руками в подлокотники. Чужие движения кажутся экзекуцией, будто его подвергли колесованию. Несчастные жертвы наверняка тоже ощущали это тянущее чувство. Если Веритас оказывается на этом Колесе Фортуны, то Какавача — его личным палачом. Он улыбается, томно вздыхает и убирает ногу только для того, чтобы опуститься на колени меж раздвинутых бёдер и скользнуть по ним ладонями. — Но мой рот таки на кое-что способен. Хочешь узнать на что? — Веритасу стоит его остановить. Этого требует честь, законы приличия и уважение к вышестоящим. Но его так давно никто не касался вот так, что он упрямо молчит. — Ну, на нет и суда нет, да?       Какавача трётся носом о его промежность, а Веритас уже ощущает, что брюки не готовы выдержать напора стоящего члена. Ловкие пальцы развязывают шнуровку и тянут за пояс вместе с нижним бельём. Может, если притвориться, что ничего не происходит, то и никаких мук совести он не испытает? Последняя воля умирающего, даже если она заключается в желании засунуть чей-то член себе в рот, должна быть исполнена. Какавачу его внутренние терзания, кажется, и вовсе не интересуют.        Он обхватывает мошонку рукой и трётся об истекающий предэякулятом член лицом. Какавача кажется таким невинным, прямо-таки настоящий ангел, а не соблазняющий его дьявол. Горячее дыхание застаёт врасплох. Тяжёлая головка оказывается во рту, Какавача медленно опускает голову ниже, вбирая в себя всё больше и больше. Язык скользит по уздечке, вынуждая Веритаса ещё шире расставить ноги.        Какавача двигается аккуратно, дышит через нос и сжимает чужие бёдра руками. Рацио прикрывает рот рукой и тихо стонет. С ним и правда это происходит, или он всё ещё спит? Головка упирается в заднюю стенку горла, Какавача стонет громче, пускает вибрацию по всей длине и носом утыкается в кудри тёмных волос на лобке. Веритасу кажется, что деревянный подлокотник под крепкой хваткой идёт трещинами. Какавача будто тоже это слышит, цепляется за чужую ладонь и кладёт на собственную голову. Ему всего лишь нужно отпустить себя и поплыть по течению. Просто растопырить ладонь и надавить.        Он ощущает, как горло Какавачи сжимается в спазме, слышит чужой кашель и миллион разных шорохов. Веритас двигает бёдрами, подаётся вперёд и всё ещё сдерживает стоны. Его не хватает надолго — слишком давно у него всё это было, а уж про выдержку к его сорока годам и вовсе речи не идёт. Рацио ещё пару раз толкается в податливый рот, громкий стон покидает пределы его лёгких только в момент понимания, что он не ощущает никакого сопротивления, когда кончает прямо в рот.        Какавача отстраняется от него, тонкая нитка из семени и слюней тянется между головкой и губами. Он облизывается, встаёт с колен и вытирает небольшую каплю в углу рта большим пальцем. Веритас тяжело дышит — не для него эти любовные игрища — и затравленно смотрит на Какавачу снизу вверх. У того на губах уже будто бы ставшая привычной безумная улыбка.  — Теперь-то ты уснёшь, Веритас? — спрашивает он, шаркая ногами по полу в сторону выхода. — Доброй ночи, доктор.        Веритас выдыхает весь скопившийся воздух и натягивает штаны обратно, всматриваясь в стоящий за окном густой туман. В этом тумане его и похоронят, если кто-то об этом узнает.