2. the edge of memory
11 марта 2025 г., 20:35
Вокруг раздаются громкие звуки: разрывы ядер, мушкетные выстрелы и, самое оглушающее, — человеческие крики. Веритас стирает со лба пот, смешанный с грязью выкопанной ими траншеи, откидываясь на землистую стенку. Человек напротив него отзеркаливает его позу. Сложенные в молитве руки, испачканное лицо. Веритас выпивает остатки затхлой воды из фляги и оглядывается по сторонам — он всё ещё военный врач, которому нужно исполнять свои обязанности.
Они проигрывают — только дурак отказывается верить в это, к грязной работе привлекают всех, кого не попадя, от капелланов до военных врачей.
Человек напротив лезет во внутренний карман формы, доставая медальон. Веритас знает, что там — пепельный локон. Лёжа рядом с ним на промозглой земле, уставившись взглядом в тёмное небо с яркими звёздами и не чувствуя рук и ног из-за усталости, краем глаза он замечал тоскливый взгляд.
— Скучаешь по ней?
— Да. Когда нечем заняться, когда молюсь, ем или орудую лопатой.
— Скоро увидитесь, — очевидная им обоим ложь вылетает из уст, растекаясь мерзкой на вкус патокой.
— Так веришь в это, Веритас? Веры в это в тебе больше, чем моей веры в Бога.
— Ведь кто-то из нас должен верить. Если в победу не верит капеллан, то хотя бы врач обязан это делать, Сандэй, — Веритас устало выдыхает и аккуратно вытягивает руку вперёд, касаясь кончиков чужих пальцев своими. — Мне же ты веришь?
— Тебе верю, — Сандэй протягивает ладонь дальше, дотрагиваясь до веритасовского запястья. И даже канонада вокруг вмиг смолкает.
***
Веритас просыпается, резко садясь на кровати. Веритас не верит в Бога, только в превосходство человеческого разума, но увидеть во сне то, что так яростно хочется забыть, вынуждает его скрепить руки, закрыв глаза. Он проговаривал молитву чаще, чем выпивал воды. Он с его, Веритаса, подачки верил, что вернётся к сестре. Он так бесславно погиб, захлебываясь собственной кровью. Руки Веритаса покрыты ею, Он — в его венах. Конечности нервно дрожат. Веритас сжимает и разжимает пальцы, бросая взгляд в окно. Вновь густой туман, не позволяющий рассмотреть ничего дальше пары метров. Под такую погоду было бы замечательно проспать ещё несколько часов, но приходится вспомнить, зачем он тут, и откинуть одеяло, опуская холодные стопы на пол. Всё теми же дрожащими руками Веритас достаёт из саквояжа чистую рубашку, натягивая её на себя и начиная бороться с завязками возле горловины. Стук в дверь отвлекает его от этого дела, а Елена быстрым движением успевает скользнуть в его комнату. То ли это показатель строптивости, несвойственной экономкам, то ли глупости, чего Веритас за ней не успел заметить, — заходить в комнату мужчины ей не следует. — Вы уже проснулись, хорошо. Господин приглашает вас спуститься и присоединиться к нему за завтраком, — говорит она и, предсказывая ответ, тут же продолжает: — Под «приглашает» я, конечно же, имею ввиду «требует». Как никак, вы здесь уже неделю, и ему бы хотелось знать, как обстоят дела. Веритас глубоко вздыхает и наконец расправляется с треклятой шнуровкой. С той самой ночи, когда случилось непоправимое, Веритас ссылался на занятость в производстве необходимых Какаваче лекарств и пропускал завтраки и ужины, перебиваясь остатками с барского стола на тёплой, освещённой одной единственной свечой кухне. Нет ничего удивительного в том, что Кевин возмущён поведением своего гостя, так явно открещивающегося от всех встреч. Деваться некуда. — Благодарю. Пожалуйста, передайте лорду Кевину, что я присоединюсь к нему через несколько минут, как только приведу себя в порядок после пробуждения, — Елена молчаливо кивает, выходя за дверь и оставляя Веритаса наедине с собой. Если Кевин узнает о случившемся, то Веритаса едва ли просто выпорют, скорее, просто убьют. У того дерева, допустим, чьи голые ветки виднеются в молочной густоте тумана. Благо с Какавачей после той ночи они не пересекались, а все приготовленные таблетки и отвары он передавал через Елену или старшую экономку Джейд, что всё также волком смотрела на него при любом удобном случае. Жалеет ли он о случившемся? Корит ли себя за омерзительные, неподобающие поведению джентльмена, действия? Он не может сказать точно. Произошедшее столь резко, но столь сладко, напоминает ему о временах войны, о покрытых грязью и потом чужих губах, что грели его посреди холодных ночей. Можно ли винить его за желание оказаться в прошлом, даже если оно вынуждает его просыпаться в поту с дрожащими руками? Всё-таки Веритас не святой, всего лишь человек. Уставившись в собственное потускневшее лицо в мутной глади старого зеркала, он заставляет себя признать правду: даже если истина о его поступке в итоге раскроется, он примет наказание, как честный мужчина, с прямой спиной и высоко поднятой головой. Веритас отворачивается от собственного отражения , намереваясь наконец предстать перед лордом воплоти, но, открыв дверь, сталкивается с ним на пороге. Правда, не с самим главой семьи, а с тем, кого он так отчаянно пытается избегать. Какавача стоит в нескольких сантиметрах от него, не такой бледный, как во время первого осмотра. Вспоминается, как отливала золотом его кожа в свете горящего камина на кухне. Веритас чувствует себя загнанным зверем, когда видит его, и неосознанно отступает на шаг назад. — Доброе утро, доктор. Решил удостовериться, что вы помните, куда идти. Стоит отметить, планировка дома весьма запутанная — захочешь дойти до лестницы на второй этаж, а окажешься на кухне, — Какавача картинно посмеивается, вынуждая Веритаса мелко задрожать. — Прошу вас, перестаньте упоминать о том, бесспорно, позорном случае, — он сдаётся, решаясь молить о снисхождении, ощущая, как шнуровка на рубашке грозится задушить его. — О чём вы, доктор? — Веритас отмечает, что тот снова переходит на «вы» и разыгрывает непонимание на лице. — О, вы верно о том, как я пошутил о болящем сердце. Приношу свои извинения, если это доставило вам неудобства. — Не валяйте дурака, — он крепко стискивает челюсть, хотя, возможно, стоило радоваться тому, что Какавача разыгрывает незнание. Радости, однако, это не вызывает. — Я говорю о нас с вами той ночью, на кухне. О том, что мы… сделали. — На кухне? Доктор, вы будто белены объелись. Отец и Джейд запретили мне посещать кухню — я, по их мнению, злоупотребляю сладким, что совсем не полезно для моего здоровья, — Какавача тяжко вздыхает, будто запрет на поедание конфет — это единственное, что его беспокоит. — Хорошо, тогда просто забудьте о том, что я говорил. Прошу, проведите меня в столовую, если вам не сложно. Какавача кивает с елейной улыбкой, а Веритас ощущает, будто начинает сходить с ума. Он не может понять: то ли Какавача мастерски притворяется и подыгрывает его просьбе, то ли… могло ли всё произошедшее ему просто присниться? С одной стороны, это и правда было похоже на дрёму: молодой лорд, внезапно оказавшийся ночью на кухне, да ещё и обративший своё внимание на старого, потрёпанного временем и войной врача. С другой же: Веритас помнит всё так отчётливо и ярко, что едва ли его мозг был способен выдумать такое. То ли его проворно водят за нос, то ли он просто старый дурак. А может, и всё сразу. Веритас молча следует за Какавачей, впиваясь взглядом в чужую спину и не стараясь запомнить дорогу. Кевин уже ожидает в столовой, а стол накрыт на троих. Веритас опускается на тот же стул, что был предложен ему в вечер приезда, Какавача же садится на стоящий напротив. От горячих блюд поднимается пар — яичница, поджаренные сосиски и фасоль, нарезанные куски местного сыра и свежеиспечённого хлеба, а также разлитый по маленьким чашкам чай. — Я рад что вы решили присоединиться к нам, доктор Рацио. — Кевин сияет учтивой улыбкой, и Веритасу приходится ответить ему тем же. — Приношу извинения за своё отсутствие: пришлось изучить свои записи, чтобы скорректировать план лечения, а это, к моему сожалению, не быстрый процесс. — Не стоит извинений, я прекрасно всё понимаю. Все же люди от мира науки такие: никаких мыслей о себе, всё на благо исследований и открытий. У вас есть семья, доктор? — Кевин отпивает чай из фарфоровой кружки, накладывая жареную фасоль на кусок светлого хлеба. — Нет, увы. Отец почил ещё до того, как я отправился в Новый Свет, а мать испустила дух, как только подарила мне жизнь. Оглядываясь сейчас на это событие, я могу предположить, что причиной также могла быть чахотка, как и у вашей покойной жены. — А друзья или другие милые вашему сердцу люди? — всё это напоминает допрос, нервирующий Веритаса до мозга костей, но и не отвечать он не может, только оттягивать момент, пережёвывая то сосиски, то чрезвычайно вкусный сыр. — В Лондоне мои пути пересеклись с несколькими учёными, но дружбы, к сожалению, не сложилось. — А что насчёт военной кампании на наши колонии? — Кевин, как и многие представители британской аристократии, всё ещё не признаёт независимость колоний, хотя прошло уже несколько лет со времени окончания войны. Веритас же впервые обращает внимание на сидящего напротив Какавачу, непривычно молчаливого и поникшего. Вспоминать произошедшие события в Новом Свете не хочется, но того требует этикет, который он старается соблюдать. — Мы сдружились с одним священником из Глостерширского прихода: он исполнял обязанности капеллана, но по факту был обычным солдатом. Даже если в начале наши точки зрения на мироустройство были противоположны, как это обычно бывает у человека веры и человека науки, я всё равно много чем ему обязан, — образ Сандэя в его голове озаряется солнечным светом и тут же меркнет красными всполохами. Руки снова кажутся испачканными в чужой крови. — К сожалению, он погиб при осаде Йорктауна, последнем сражении. — Мои соболезнования, доктор Рацио. Должно быть, для вас это была тяжёлая потеря. — Веритас поднимает глаза на Кевина и думает только о том, что эти его сухие, выверенные слова не описывают и малой части того, что он испытывает. — Несомненно, но думаю, что вы пригласили меня обсудить вашего сына, а не моё прошлое, — он, как может, отрезает все пути для возвращения к неприятному для него разговору, переключаясь на Какавачу. — После завтрака я бы хотел провести новый осмотр, но, опираясь чисто на внешний вид, я могу сказать, что изготовленные лекарства и отвары помогают. Как вы чувствуете себя, Какавача? — О, неужели вы наконец-то заметили меня, доктор. — Какавача насмешливо тянет губы в улыбке и откидывается на спинку стула, вальяжно растекаясь по нему. — Быть может, если бы не ваши посиделки на кухне, то вы были бы лучше осведомлены о моём состоянии. — Прошу прощения за проявление своей неучтивости, но, как ваш доктор, я всё же хотел бы выслушать ваши жалобы, как пациента. — Я вовсе не утверждаю, что вы неучтивы. Напротив, в тот вечер вы были довольно… отзывчивым, — Какавача посмеивается, вызывая у Веритаса желание удавиться прямо здесь. Он исподлобья смотрит на него, натыкаясь на однозначно игривый взгляд в ответ. — В мокроте больше нет крови, доктор, ваш… отвар творит чудеса. — Какавача, попрошу тебя не упоминать о таких подробностях за столом, — Кевин тут же одёргивает его, но никак не обращает внимание на устроенную здесь перестрелку метафорами и аллегориями. — Прости, отец, но доктор сам спросил, — он безразлично пожимает плечами и откладывает вилку в сторону. — Хотите провести осмотр прямо сейчас в моей комнате, доктор? Веритас смотрит на Кевина, молчаливо ожидая его реакции. Какавача её не ждёт — выскальзывает из-за стола и в несколько шагов оказывается возле двери, тотчас скрываясь за ней. Кевин тяжело вздыхает и тоже откидывается на стул, доставая из внутреннего кармана курительную трубку. — Прошу прощения за его дерзость. Ступайте, проведите осмотр и вечером расскажите о точных результатах мне, если вас не затруднит. — Конечно. Благодарю за прекрасный завтрак в не менее прекрасной компании, — Веритас отодвигает стул с громким звуком и устремляется вслед за Какавачей, не замечая прожигающего его спину взгляда. Он бредёт до чужой комнаты по памяти, преодолевает скрипящую лестницу широкими шагами и уже спустя несколько минут оказывается у нужной двери. Паршивец едва не выдал их обоих с потрохами. Будь Кевин более осмотрительным и подозрительным, уже почуял бы неладное. Веритас крепко сжимает челюсть, ощущая как волна раздражения поднимается в груди. Он стучит костяшками пальцев по тёмному дереву, но не успевает произнести ни слова, когда дверь медленно открывается, приглашая войти. Веритас толкает дверь плечом и заходит внутрь только для того, чтобы непонимающе оглянуться по сторонам и никого не увидеть. Дверь резко закрывается, чужой смех раздаётся возле правого уха, а наглые руки скользят по животу. Веритас чувствует, как самообладание трещит по швам и всё накопленное напряжение в нём взрывается во внезапной вспышке агрессии. Он резко разворачивается, обхватывает чужую шею ладонью и толкает к двери, крепко прижимая к деревянной поверхности. Какавача продолжает улыбаться, вынуждая Веритаса усилить хватку. Даже если он не имеет никакого на это права, желание поставить паршивца на место сильнее страха перед вышестоящими по статусу. — Значит, тебе нравится такое? Буду иметь ввиду. — Какавача обхватывает его запястье ладонью и надавливает, заставляя сжимать сильнее. — Мне… не нравится ничего из этого. Ни вы, ни ваш убогий флирт и подначивания, и я настоятельно прошу вас прекратить всё это, — странно говорить так, буквально душа своего пациента, но чужие действия попросту не позволяли Веритасу отступить. — Да? А мне ты очень нравишься. Всю эту неделю после того случая я касался себя каждую ночь, думая о тебе. Хочешь знать как? — его рука ползёт от запястья вниз по собственному телу. Как только пальцы устремляются под край брюк — Веритас отшатывается назад и отворачивается. Ему хочется закрыть уши и глаза, лишь бы сбежать из этой абсурдной ситуации. — Ну же, взгляни на меня, Ве-ри-тас. — Прошу вас, прекратите всё это, — он не разворачивается — боится увидеть что-то, не предназначенное для него. — Вы и сами должны понимать, насколько это отвратительно и неестественно. Не только потому что мы с вами мужчины, но и по ряду других факторов. Наше социальное положение, наш возраст, ваш статус моего пациента — и это только то, что пришло мне на ум в этот конкретный момент. — Если ты думаешь, что я не гожусь на роль любовника, то ты ошибаешься, — Какавача его будто и не слышит, продолжая гнуть свою линию. — Пару лет назад я познакомился с деревенским мальчишкой, ничего серьёзного, но мы довольно далеко зашли в изучении друг друга. — Хватит. Умоляю тебя, остановись. — слушать всё это было невыносимо до такой степени, что он снова переходит на «ты». — Я думаю, стоит перенести осмотр, тебе нужно остыть и успокоиться. Прошу прощения. Он быстро проскальзывает к двери, стараясь не смотреть на покрасневшего и расстроенного Какавачу, и по памяти бредёт к кухне, чья задняя дверь выходит на улицу — не хочется убегать от собственных желаний через парадную дверь. Веритас оказывается возле низкого каменного забора. Туман за ним кажется ядовитым, разъедающим кожу и кости. Он протягивает к нему руку, скользит взглядом по чужому кольцу на указательном пальце и, недолго думая, перескакивает через преграду, тут же оседая на землю и прислоняясь спиной к камню. Как бы он хотел отдаться всему этому снова. Снова почувствовать ласковое прикосновение чужих рук к собственной коже, самому коснуться чьих-то острых плеч, ощутить мягкие губы своими. Опять чудится Сандэй и последняя осада Йорктауна. Иронично даже. Они знали о готовящемся нападении ещё летом восемьдесят первого года, а потому пытались наслаждаться каждым проведённым мгновением в проклятой колонии. Вода реки Йорк была тёплой, кожа Сандэя при лунном свете отливала серебром, а на вкус была слаще ягодного джема. Его хотелось целовать, поклоняться ему и скользить пальцами по лицу, убирая от глаз серые пряди. — Да не обольстит вас никто никак: ибо день тот не придет, доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога. Второе послание к Фессалоникийцам, глава вторая, стих третий и четвёртый, — говорит он, обнимая Веритаса за шею и крепко обхватывая обнажёнными ногами его бёдра. — Сейчас-сейчас, подожди, я вспомню, что вычитал недавно, — Веритас проводит руками по обнажённым ягодицам Сандэя и наклоняется ближе к его лицу. — Более же всего имейте усердную любовь друг ко другу, потому что любовь покрывает множество грехов. Первое послание Петра, глава четвёртая, стих восьмой. — Подлец. Листаешь мою Библию лишь за тем, чтобы оправдать свои деяния при каждом удобном случае, — его губы красиво изгибаются в улыбке, а ладони зарываются во влажные кудри Веритаса. — Простите меня, Отец, ведь я согрешил. И согрешу прямо сейчас, — он наконец касается его губ своими: целует медленно и не спеша, растягивая мгновение и мечтая о том, чтобы оно застыло в этом самом моменте. — Вернёмся в Англию, и я переберусь к тебе в Глостершир. Позволит ли себе святой Отец продолжать грешные дела? Скажем, на каком-нибудь сеновале. — Сеновале? Какой кошмар. Моя кожа не выдержит ещё больше сена, — Сандэй морщится и кусает Веритаса за кончик носа. — Хочу отметить, что вы, сэр, просто ужасны. А ещё, до жути медлительны. Приятные воспоминания о былом вновь сменяются грохотом пушек, а губы Сандэя в его воображении оказываются обагрены кровью. Тусклый взгляд, устремлённый в небо, молящий о Рае. Сто пятьдесят пять убитых солдат при осаде Йорктауна и один отдавший свою душу глостерширский священник. Желание сделать хоть что-то полезное в своей никчёмной жизни остаётся несбыточным. В финале оказывается один лишь Веритас с разбитым сердцем, фамильным кольцом, снятым с холодной руки, которое он эгоистично оставил себе, не желая передавать сестре, и страхом хотя бы на толику привязываться к людям. Все люди смертны, а Какавача к смерти ближе всех. Но и Веритас всего лишь человек. Если эту встречу можно считать судьбоносной, посланной ему высшими силами, в существование которых он теперь отчаянно отказывается верить, то Веритас покорно ей склонится. Может, кому-то там стало невыносимо за ним наблюдать. Кто бы то ни был — Веритас его прекрасно понимает: ему и самому мерзко смотреть на себя такого, сомневающегося и барахтающегося в страхе, точно в грязи.***
Он долго стоит возле двери, не решаясь постучать. Веритас не знает, сколько точно он проводит на улице один на один с туманом, но опомниться получается, только когда всё вокруг начинает темнеть, а первые свечи зажигаются в начищенных окнах. Стук оказывается тихим — в какой-то момент Веритас даже надеется, что Какавача его и вовсе не услышит. Но дверь открывается спустя несколько секунд, являя его взору светящегося внутри и снаружи Какавачу, с влажными светлыми кудрями и пахнущего миндальным мылом. — Я пришёл провести осмотр, — говорит он и без разрешения проникает за дверь. Веритас останавливается посередине комнаты и бросает отчаянный взгляд в окно. Однажды он уже струсил, ставя жизни других людей выше своих собственных желаний. Сейчас похожий случай, хотя одно и вытекает из другого. Он растирает ладони друг о друга и переводит дыхание, мысленно решаясь и поворачиваясь лицом к Какаваче. — Осмотр так проводить не приходят, — тихо отвечает Какавача, стоящий перед ним. Его руки медленно вытягивают свежую, накрахмаленную рубашку из-за пояса брюк, Веритас скользит взглядом по оголившемуся на секунду животу. — Не врываются внутрь так, будто только что бежали марафон или спасались от дикого зверя. И уж точно не смотрят так, будто целиком сожрать хотят. Чего угодно, доктор? — Я не могу произнести это вслух, — говорит он тихо, подтверждая собственное поражение. — Мне доводилось уже терять людей, которых я искренне любил. Но и позволить страху сожрать себя, упуская краткий миг, я тоже не могу. — Знаешь, почему я пришёл к тебе в тот вечер? Почему… вообще позволил тебе касаться себя, хотя до этого отказывался от всех врачей, что присылал отец? — Веритас в ответ только качает головой и опускает руки по швам, когда Какавача подходит ближе и останавливается в сантиметре от него. — Ты веришь в мистическое, Веритас? Или может, божественное? — Нет. Больше нет,— он не понимает, к чему тот ведёт. Какавача проделывает с рубашкой Веритаса тот же трюк, что и со своей, а после перемещает ладони на его шею и скользит вверх, до затылка. Здравый рассудок говорит ему, что стоит отстраниться, а тело, с периодическими нервными тиками и фантомными болями, утверждает, что всю здравость он потерял среди выстрелов пушек и громких криков раненых. — Жаль. В любом случае, я сделал это потому, что видел тебя во сне. Я знал тебя ещё до того, как ты показался во дворе рядом с Еленой. Видел эту потрясающую горбинку и касался завораживающих кудрей на протяжении нескольких последних месяцев. Это не какая-то любовь с первого взгляда, Веритас. Я знаю тебя. И хочу тебя. Веритас перестаёт дышать, когда выслушивает всё это. С логической стороны он никак не мог объяснить это, но та, другая, к которой в своё время пытался воззвать Сандэй, в нём громко вопила. Ты же спасёшь меня, Веритас? Спаси, спаси, обязательно спаси. Он отпускает себя и былые сомнения, медленно касается чужих губ своими и позволяет стону Какавачу проникнуть в собственную глотку и спуститься вниз по пищеводу, оседая на дне желудка. Там, говорят кисейные барышни, иногда появляются бабочки. Он бы приколол их к деревяшке и закрыл стеклом, не в попытке уничтожить, но сохранить до тех пор, пока они не истлеют. Ему снова кажется, что тут и там взрывается картечь, вынуждая его крепко зажмуриваться. Рубашка Какавачи скатывается вниз, когда Веритас прикипает к чужим плечам с поцелуями, проходится по выступающим косточкам и цепляет зубами ключицу. Запах миндального мыла забивается в ноздри, заставляет вдыхать его полной грудью. Какавача дёргает его за волосы, сжимает плечи и выгибает позвоночник, будто пытается слиться с ним воедино. После ловкие пальцы скользят к злополучной шнуровке, с которой у него получается разобраться куда быстрее, чем у Веритаса утром. Когда рубашка Веритаса тоже оказывается на полу, ладони Какавачи смело скользят по его торсу, крепко сжимая грудную мышцу. Указательный палец скользит по нескольким шрамам, преимущественно от осколков картечи, что стали физическим напоминаниям о войне. — Там ты потерял того, кого искренне любил? — спрашивает он, уходя от шрамов вниз по животу, цепляясь ногтями за небольшой участок тёмных волос. — Не хочу говорить об этом. Не сейчас. — Веритас тихо вздыхает. Он предпочитает в принципе не говорить об этом. — Хорошо, у нас ведь есть занятия и поинтереснее, верно? — Какавача целует его и тянет за собой в сторону кровати. Какавача опускается спиной на мягкий матрас, Веритас — нависает сверху, прикипая к его губам с поцелуем, который Какавача углубляет сам, запуская язык в чужой рот. Он в принципе оказывается инициативнее, чем Веритас, всё ещё трусящий переступить грань, на которую Какавача же плевать хотел. Тот сам спускает брюки — и свои, и Веритаса, — сам обхватывает его член ладонью и позволяет себе несколько громких стонов при виде исступленного выражения лица над собой. Зажжённые свечи отбрасывают причудливые тени, когда на улице окончательно темнеет. Они ластятся к лежащим телам, оставляют чернильные отпечатки на коже Веритаса, ведомого желаниями Какавачи, и вынуждают его толкаться в чужую руку, беспомощно постанывая в рот напротив. Тот снова руководит всем, как и тогда на кухне, и не то чтобы Веритас сильно против, но проявить инициативу таки хочется. Он тоже опускает свою руку вниз, касаясь члена Какавачи. Несмело, скользя пальцами по головке и медленно спускаясь ниже. Даже будучи полностью обнажённым, боится переступить черту, будто его голая кожа оставит на теле больше следов, чем испачканные в золе руки или оставшаяся после ночного дождя грязь. — Не стоит так трусить, Веритас. Я не умру от обычных ласк. — Какавача под ним заискивающе улыбается и нетерпеливо ёрзает на месте. — Как скажешь, — отвечает ему Веритас, чуть более уверенно сжимая его член ладонью. Хватка на основании усиливается, Веритас неспешно ведёт рукой вверх и вниз. Он знает наверняка — Какавача не этого хочет, но дать ему это сейчас не может, как бы самого не разрывало желание и истома. Возможно, стоит сделать что-то равноценное. Веритас проводит пальцем по отверстию уретры, собирая прозрачные капли предэякулята, и скользит им меж ягодиц к туго сжатому отверстию, оставляя чужой член лежать на животе. Эякулят едва покрывает две фаланги указательного пальца, но даже это кажется Веритасу достаточным. Он проникает внутрь на одну из фаланг, мокро сцеловывая вырвавшийся из Какавачи несдержанный вздох, продолжая цепочку поцелуев от губ до правого уха. — Всё хорошо? — спрашивает Веритас у него, пальцами откидывая мешающие светлые пряди с чужого лба. Какавача кивает и сползает чуть ниже, сгибая ногу в колене. — Я же сказал, что не умру от обычных ласк. Как пожелает юный господин. Веритас пару раз сгибает палец внутри жаркой тесноты и позволяет себе протолкнуть вторую фалангу. Какавача в ответ на это выгибает спину и хмурит брови. Веритас мысленно себя проклинает — не стоило его слушать. Он собирается вытащить палец, но дрожащая рука Какавачи хватает его за запястье, не позволяя этого и, наоборот, проталкивая палец целиком в себя. Другой рукой он обвивает Веритаса за шею и прислоняется своим лбом к его. — Не миндальничай со мной, как с юной девой, прошу. Интимная близость, если таковой можно назвать сжимающую его затылок ладонь и ощущение сбитого дыхание на лице, обезоруживает сильнее, чем случившиеся до этого поцелуи. Именно она вынуждает Веритаса сгибать палец, поглаживая внутренние стенки, и совершать медленные фрикции, чувствуя, как Какавача периодически дёргает его за волосы. Как бы тот не просил, с ним именно что хочется миндальничать. Действовать нежно, аккуратно, не позволять себе излишеств, вылечить и подарить прекрасные воспоминания о периоде лечения. С ним хочется быть, пусть даже на чуть-чуть. Спустя некоторое время к первому пальцу добавляется второй, а в комнате становится настолько жарко, что потеют окна. Веритас двигается монотонно, заурядно, пожалуй, вынуждая Какавачу хныкать и жаловаться, что этого мало. Веритас думает сначала пояснить, что большего он ему не даст, но в итоге только качает головой и отстраняется, садясь на кровати. Какавача тут же подскакивает, всё ещё тяжело дыша. — Стой, стой, я же пошутил, доктор. Ты что это, хочешь оставить меня вот так? Прямо на этом моменте?
