Бабуллинг

— Бабуля, привет! — Дима обнимает бабушку и целует ее в щеку. И, отстранившись, тянет деревянного и прямого, как шпала, Августа за руку, обнимая его за талию. — Август, знакомься, это моя бабушка, Серафима Ивановна. А это мой Август. — Я очень рад познакомиться, Серафима Ивановна. Август — само очарование. Широко улыбаясь, он церемонно склоняется и целует бабушке руку. Как с английской королевой здоровается. Дима успокаивающе сжимает его поясницу. Всех остальных фасад бы провел, но не его — Хольт буквально на грани истерики. Было очевидно, что он нервничает, но не настолько же… Очень хотелось привлечь к себе, поцеловать и погладить. Август, это же моя бабушка, она не кусается, ты чего? Но посреди дороги, при всех — плохая идея. И все же ни одного энергетического всплеска, ни одной молнии, ни одного разряда. Дима, как мог, рассказал бабушке об особенностях протеза ван дер Хольта, но, похоже, она не очень поняла. Дима почему-то чувствовал себя спокойно и даже безмятежно. Сожжет проводку — починим, будет пожар — потушим, а все заряды, способные повредить человеку, он примет на себя. Но Август переживал до ужаса. Дима закатывал глаза, когда тот не видел и размышления в духе «именно такие нервы и могут послужить причиной всех бедствий» держал при себе. Оставалось только не осуждать и поддерживать своего мужчину. И Август прекрасно справлялся. А что выглядит как робот, — ничего, бывает. — Ох, что ты, — старушка смущенно краснеет, — можно просто баба Сима. Август скорее умрет, чем назовет ее бабой Симой — это Дима точно знает. Так что, похоже, пора спасать Хольта. — Бабуль, а это Отто, — Дима отлипает от Августа и буквально выталкивает вперед Отто. Пусть побудет живым щитом, пока Хольт не отомрет. У Отто-то точно не нет проблем с коммуникацией — как всегда невозмутим, спокоен и просто не отсвечивает. — Телохранитель Августа. Охранник. — Здравствуйте, — приветливо отвечает Отто. — Дмитрий говорил, что Вы покажете, где припарковать машину. — Батюшки, точно! Видишь во-о-от тот синий дом, за ним направо поверни, сразу увидишь Васькин гараж. Езжай, милый, я обо всем договорилась. Возвращайся поскорее, сейчас ужинать будем. Баба Сима поправляет нарядный платок, и Дима от души обнимает бабушку. Она тоже ждала, принарядилась, курицу его любимую готовит… Боже, как в детстве. Три месяца беззаботного лета, огурцы, ягоды, заброшенная эстакада, речка и бабушкины пирожки. — Пойдем, я тебе все покажу. Дима пропускает бабушку вперед и ведет Августа по шатким мосткам. В последнее время возможности приезжать все не находилось, и он совсем забыл, что бабушка Сима никогда не станет просить помощи — будет справляться сама. Облупившаяся краска ставней, кое-где отсутствующие рейки забора заставляют почувствовать укол стыда. Скидывал деньги регулярно, приезжал иногда на вечер попить чаю и бежал на электричку, чтобы успеть домой. А вот так, на выходные, чтобы несколько дней и с открытыми глазами… Ладно, в шесть рук они тут быстро все поправят. — Мы телевизор в машине забыли, — трагическим шепотом сообщает Август. — И сладости! — Дима хлопает себя ладонью по лбу. — Отто один справится? Или помочь? — Уже справился, — Август кидает взгляд на открывающуюся калитку и идет забирать вещи у телохранителя. Отто здесь на правах, скорее, общего друга, чем охранника, — ван дер Хольта тут можно охранять разве что от настойчивых местных алкоголиков. Но это часть жизни Августа, и Дима давно научился ее принимать. Август уже выглядит живее, хотя количество драмы в крови явно еще зашкаливает, поэтому Дима забирает корзину с гостинцами у Отто, а Хольта в обнимку с телевизором пихает вперед: — Иди вручай. Шокированный и несчастный взгляд пробирает до глубины души. Дима не понимает, что происходит: в машине Августа так не колбасило, подарки они оба выбирали с удовольствием, рассказы о бане и туалете на улице ван дер Хольт выдержал стоически, а здесь чуть ли не на грани истерики. И это еще немного деревянность ушла… — Август, ты что? Что случилось? — Я не знаю, как себя вести! — Да как со мной… — Дима недоуменно всматривается в тревожные глаза. — То есть примерно вот так? — нервно смеется Хольт и прижимается губами к губам. — Не думаю, что бабушка оценит… — мурлычет парень, даря несколько легких поцелуев перепуганному Августу. Кто бы мог подумать, что надменный, высокомерный, пафосный Август ван дер Хольт, которого тихо ненавидит половина участка (а вторая ненавидит громко — матеря его в курилке), будет так переживать из-за встречи с его бабушкой. Ладно бы там ждала матерая мегера, а тут милая старушка, которая совершенно искренне им рада. Дима очень нервничал, когда рассказывал ей о своих отношениях — мужчина, иностранец, протез электрический, молнии может метать, но ты не бойся, бабуль, он классный! — и был до чертиков счастлив, когда бабушка отнеслась ко всему совершенно нормально. Он мечтал показать Августу эту часть своей жизни, но, может, приехать сюда было плохой идеей? — Все хорошо. Если ты переживаешь, мы можем пойти вместе. Или — поедем домой? Август вздыхает, распрямляет плечи и бросает взгляд в сторону дома. Еще совсем не поздно, но деревенские ночи совсем иные — вокруг сгустилась ночь, расцвеченная только цветными сполохами светящихся окон. Из приоткрытой двери по дорожке растекается теплый свет, похожий на топленое масло. Дима молчит и дает Августу самому принять решение. Захочет — они уедут, а к бабушке он приедет завтра один. — Перекреститься хочется, — Хольт улыбается и выглядит уже почти таким же спокойным, как обычно. — С Богом! — Дима смеется в ответ и останавливает телохранителя, собравшегося было пойти следом. — Подождем немного, он справится. Не представляю, что с ним… — Августу важно все, что связано с тобой, вот и нервничает. Боится не понравиться, — Отто понимающе усмехается. Дима бросает на телохранителя изумленный взгляд. Такое ему в голову не приходило. Тогда и понятно, чего Хольт психует — последние дни Дима не затыкался, расписывая свое отношение к бабушке. — Спасибо, — отвечает он и прислушивается. Конечно, все проходит так, как он ожидал: удивленное аханье, уверения, что не стоило, бархатистый голос Хольта, убеждающего, что никаких хлопот это им не причинило. А как только уедут — к бабушке стянется вся деревня. «Поле чудес» буквально придет к ним в дом. За ужином Хольт окончательно расслабляется. Сначала старательно жует, но потом просто не выдерживает заданный Серафимой Ивановной темп: за курицей следуют грибочки, за грибочками — пирожки, за пирожками — блинчики. А еще компот, соленья, салат из свежих овощей, несколько видов варенья, сметана… Дима откидывается на спинку старого скрипучего стула и тайком расстегивает пуговицу на джинсах. Привык перехватывать с Громом шаверму, совершенно не успевал собирать на работу контейнеры с едой. С Августом в его жизни появилось больше вкусной и, главное, регулярной еды, но так, с бабулиным размахом, он уже отвык. Безмятежно поглощать все предложенное с такой скоростью пока получается только у Отто. — Кушайте, кушайте, — бабуля улыбается. — Август, ты еще грибочки не пробовал. Бабушка высшей категории — Август и рот открыть не успевает, как в его тарелке уже оказывается горка грибов. На грибочки он взирает с неподдельной грустью, очевидно никак не относящейся к качеству засолки. — Димуль, я вам постелила в маленькой комнате. Вам точно будет нормально вместе? — Все отлично, спасибо! Нам будет охуенно, бабуль. Пользуясь прикрытием скатерти, он сжимает под столом острое колено Хольта и полностью игнорирует изумленный взгляд. — Вот и ладушки… А Отику я на веранде постелю. Ночи теплые, на свежем воздухе хорошо спать. У «Отика» с грибочками нет никаких проблем — он салютует наколотым на вилку груздем и с набитым ртом бормочет: «Спасибо». Глядя в пустую тарелку Хольта, Дима начинает подозревать, куда делись грибочки. И тут прикрывает босса. — Ой, батюшки святы! — Серафима Ивановна картинно всплескивает руками. — Десять же уже почти! — Ты ложись, мы тут свалились тебе на голову. Мы сами уберем со стола, честно. И посуду помоем, — заверяет Дима. — Да нет, у нас же электричество отключают после десяти! — бабушка, вроде, отвечает ему, но потом выразительно смотрит на Августа. Тот недоуменно пожимает плечами, переглядываясь с Димой и Отто. — Августу же нужно… — старушка мелко крестится, стараясь сделать жест как можно менее незаметным. Впрочем, замечает его только Дима, Хольт с Отто все еще играют в гляделки, полные недоумения. — Подзарядиться. Прости Господи. Здесь явно не хватает «Прости Господи». Серафима Ивановна кивает на позвоночник Августа, призывно сияющий из воротника расстегнутой рубашки. Ревизор. Немая сцена. До них доходит одновременно. Отто аж багровеет, пытаясь не заржать, а Дима упорно смотрит в потолок. Картинка с Хольтом на подзарядке у ближайшей розетки не выходит из головы. — Спасибо, — голос Августа звучит достаточно невозмутимо, но, похоже, смех ему тоже приходится сдерживать, — не беспокойтесь, я работаю без подзарядки. — Вот и славно. — К гордости Димы его бабушка ничуть не смущается. — Наелись? Может, еще чаю с ватрушечками? — Нет, спасибо! — И в этом все единогласны. Остаток вечера проходит суматошно и суетливо. Жизнь в деревне с отключением электричества прекращается. Они зажигают свечи и расставляют маленькие лампы, помогают убрать со стола, Дима раскладывает их вещи в старый скрипучий шкаф и после истеричного Хольтовского шепота о том, что никак не получается умыться, учит пользоваться деревенским рукомойником. Напоследок притаскивает ведро колодезной воды — дома у них всегда стоят бутылки с водой, оба любят пить ночью. — Попробуй, — Дима протягивает Августу ковшик и наблюдает, как тот торопливо глотает ледяную воду. Он тоже любит пить так, чтобы зубы начинало ломить от холода. — Вкусно, — мужчина расслабленно улыбается. Они наконец остаются вдвоем. Крашеный пол, мягкие плетеные половички, покосившаяся дверца шкафа, стол с потрепанной клеенкой и лунный свет, заливающий кровать у окна. Дима всегда обожал этот свет, в детстве часами смотрел на луну и острые рожки месяца. А теперь он здесь не один. Вырос, но с Августом рядом так же незамутненно счастлив, как в детские годы. Раньше отключение света было проблемой. Что делать в деревне без света после десяти вечера? Читать с фонариком, молясь, чтобы батарейки хватило хотя бы на полночи. Впрочем, с Августом они всегда найдут, чем заняться. — Все хорошо? — Дима обнимает Августа, мягко проводит пальцами по щеке, чувствуя начинающую отрастать щетину. При свете свечей его глаза напоминают густой гречишный мед. — Да. — И тебе не нужно зарядиться? — Работаю на натуральном топливе. Я заправился сегодня на год вперед, — Август полон иронии. — Теперь это будет твоей любимой шуткой? — Лет пять точно, — Дима смеется. Они еще ни разу не говорили о будущем, но все чаще ему кажется, — просто потому что их будущее совместное по умолчанию. Про годы вместе они шутили или говорили серьезно, строили планы и просто знали, что будут жить рука об руку и дальше. Дима снимает с Августа пиджак и медленно расстегивает рубашку. Попытки уговорить надеть в деревню что-то более удобное не увенчались успехом. Ван дер Хольт сменил свои костюмчики на чуть менее элегантные — и этим все ограничилось. Старенький деревенский шкаф отродясь не видал кофров с таким дорогим содержимым. Парень пригрозил, что его драгоценные Гуччи могут не пережить эту поездку, но из материального Хольт ценил только его, Димины, подарки. Распахнув полы рубашки, Дима вжимается лицом в россыпь шрамов у шеи: — Кровать гораздо уже, чем у нас дома. — Обожаю спать с тобой в обнимку, — Август запускает пальцы обеих рук ему в волосы и массирует кожу. О да, он тоже обожает спать вместе. Во всех смыслах этого слова. А еще — скользить ладонями под рубашку и сжимать эту тонкую талию. Вроде бы, оба накаченные, а если считать Отто, то и вовсе — все трое. Но Августа выделяли более рельефные мышцы, более широкие плечи и при этом точеная талия, которую Хольт постоянно подчеркивал узкими пиджаками. Иногда контраст сводил с ума. И позвоночник, которому совсем не требовалась подзарядка... Пожалуй, сводил с ума еще больше. — Ты устал? Хочешь спать? — Дима аккуратно касается губами шеи. Не в попытке подразнить, завести — просто ласка. По крайней мере, пока. — Еще слишком рано. Стальные пальцы Хольта спускаются ниже, от макушки к шее и накрывают плечи. От силы нажатия Дима охает и жадно выдыхает в шею: — Пойдем гулять? Здесь, конечно, нет никаких достопримечательностей, но я сутками бродил по окрестностям в детстве. Если интересно, можем пройтись. Отлипнуть от Августа сложно. Эта кожа, это тело, эти глаза — хуже любого наркотика, честное слово. Дима не думал, что настолько провалится в эти отношения. Что у них могло быть общего с оружейным магнатом, миллиардером и бабником? Как оказалось, все. Они оба стали тем самым общим знаменателем. А Август оказался совсем не бабником — более верного и беззаветно преданного человека нужно было еще поискать. Впрочем, Диме искать уже не нужно, а остальные обойдутся без такого чуда света. Поздняк. Парень застегивает на нем рубашку до середины. Очень жаль, что тот почти всегда упакован в костюмы, закрывающие шею, потому что так выглядит очень сексуально… И очень подходяще их ситуации. Дима перебирается на кровать и распахивает низкое окошко. Чтобы выбраться, приходится сгибаться в три погибели. А подростком он этого даже не замечал. — … пионы не потопчи! — шипит Дима, отпрыгивая на дорожку. — Зачем в окно? — Август с сомнением осматривает оконные рамы, забравшись в постель с ногами и упираясь локтями в подоконник. — Бабушка на ночь запирает дверь изнутри на крючок. Думаешь, как еще я шлялся сутками? — парень пожимает плечами. — А в туалет тоже через окно? — Терпи до утра, — тихо смеется Дима, наблюдая, как Хольт пытается уместить в оконный проем все свои длинные конечности, сдавленно ругается на голландском и, наконец, соскальзывает почти что в его объятия, минуя чертовы пионы. Высший пилотаж. Август коротко машет Отто, чтобы тот не беспокоился, и Дима утаскивает его за дом. Задняя калитка тоже закрывается на ночь, но у нее защелка открывается руками. Совершенно непонятно, зачем она вообще тут нужна. Может, пойти гулять было и не лучшей идеей. Для него это места детства, а для Августа — заброшенность и разруха, все вокруг тропинок заросло сорняками по пояс. Сидеть дома тоже дело не особо осмысленное, однако на Августа он поглядывает с беспокойством — тот выглядит пришибленным и даже дезориентированным. — Все хорошо? — Дима переплетает их пальцы и заглядывает в глаза. — Луна сумасшедшая. Полнолуние действительно выдалось впечатляющее. Под поездку он никак не подгадывал, но луна оказалась красивейшей — огромный бледно-желтый шар занял собой, казалось, полнеба и заливал все холодным светом. — Свечи, подзарядка позвоночника, вылезать через окно… Мне кажется, что это игра какая-то. Или симуляция. Я сплю? — ни к кому не обращаясь продолжает Август. — И в уши тишины набили… Он встряхивает головой, как пес, выбравшийся из воды. Дима понимает, о чем тот: после отключения света деревня словно вымерла. Деревенские и так рано ложатся, но без света тут вообще нечего делать, поэтому к моменту их прогулки почти все уже спят. Болтается, наверное, где-то огонек горящих окон, но еще постарайся его найти. В городе они настолько привыкли к фоновому шуму — дороги, люди, транспорт, — что давно перестали его замечать. Сейчас и свои уши он ощущает заложенными; ловит себя на непроизвольных попытках сглотнуть, убрать эту заложенность, как в самолете. Стоит прекратить разговаривать, и его организм начинает паниковать, что уж говорить о Хольте, еще больше привыкшем к фоновому шуму. Даже протез его гудит почти неслышно, присоединившись, мимикрировав под тишину. Это действительно дезориентирует. В сочетании с лунным светом создает ощущение нереальности, — и это у него-то, в знакомой с детства обстановке! — понятно, почему ван дер Хольта шарашит. Дима сейчас жалеет, что их телефоны остались где-то дома. Отто их вообще убьет, если узнает, но самое главное, сейчас очень помогла бы музыка — неяркие привычные звуки, разбавляющие эту оглушающую тишину. В прямом смысле оглушающую — он сам начинает глохнуть от нее. Дима сглатывает снова и пытается сосредоточиться на звуках. Это не безэховая камера, мир всегда полон звуков, просто они тише привычных. Однако мозг сложно отключить, когда он фиксируется на чем-то одном. Он тянет Августа к себе за руку, вслушивается в скрип гравия под подошвами его туфель и шуршание травы. — Мы точно не спим? Этот голос он слышал сотни, тысячи раз. В разных ситуациях, с разными интонациями и громкостью, от крика до дрожащего шепота в ухо. Сейчас это бархат, мягкий вельветин и — дребезжащие басовые нотки. Откуда взялось такое сочетание? — Уже не уверен, — Дима встает на цыпочки и закидывает руки на плечи. Ему нравится их разница в росте, но иногда ему хочется быть немного выше. — Не переживу, если ты окажешься только сном. — Август прижимает к себе так сильно, буквально переламывая пополам, что с ним срочно хочется оказаться дома, в их постели. — Показывай свое инфернальное детство. — Не хватает сигаретных заначек. Дима смеется и коротко целует мужчину в нос. Тишина, наконец, отступает, и луна уже не кажется такой зловещей. — Красиво… — завороженно говорит Август, и Дима с ним полностью согласен. Маковое поле — то, что он мечтал найти в других уголках, да так и не встретил. Конечно, речь не идет даже о существенном изучении Ленобласти: маки могли бы попасться ему и раньше. Просто потому что он хотел их найти. Но программирование реальности — не его конек, это точно. А сейчас маковое поле расстилается ковром у них под ногами, спускается по пригорку, трепещет на ветру красно-зеленым полотнищем. Совсем не похоже на журнальные картинки, маки растут гораздо реже, кучками, и все равно — красиво. Стоило, наверное, прийти сюда днем — красные цветы потрясающе смотрятся на фоне голубого неба и облаков, но в свете луны зрелище получается тоже очень эффектное. Дима спускается в самую гущу ярких соцветий, наклоняется и срывает один. На пальцах оседает отголосок раздавленной зелени, а вот цветы почти не пахнут… какой-то еле уловимый аромат он чувствует, но это, скорее, шутки сознания, ведь известно, что запаха у маков нет. До Димы не сразу доходит: никто не мешает ему вернуться сюда днем, валяться со скетчбуком и рисовать хоть до самого ужина. Они так привыкли упахиваться на работе, что почти разучились воспринимать отдых не только как возможность выспаться. Толстые стебли рвутся с трудом. Он испытывает небольшой укол вины, но цветы все равно скоро отцветут, да и сколько тех цветов — огромное поле. А так страшно хочется подарить их самому прекрасному мужчине на свете. — Август? Дима поворачивается на триста шестьдесят и старается не паниковать. Не под землю же Хольт провалился?! Хотя в голову сразу лезут дурацкие мысли о похищении, что нужно было брать с собой оружие и Отто, что телохранитель Августу нужен не для престижа.… — Иди сюда, — тот оказывается всего в нескольких метрах от него, но становится заметен, только когда садится в высоких зарослях. Присаживаясь на корточки, Дима протягивает охапку маков. Хольта хочется осыпать цветами с ног до головы, швырнуть их к этим роскошным узким ступням, как было принято у древних ирландцев, но это будет выглядеть странно. Зато никто не помешает ему сцеловать с родных губ потрясающую открытую улыбку. Август роняет его на землю рядом, и Дима сдавленно охает, чувствуя руку у себя на пояснице. Еще один чувственный поцелуй, из тех, за которые хоть душу закладывай снова и снова, — и Хольт откидывается на спину, бережно прижимая к себе цветы, смотрит на небо: — Какие звезды… Завораживающие. Но сейчас хочется любоваться не звездами. И не только любоваться, если быть совсем честным. Дима приваливается к плечу Августа, устремляя взгляд в небо. В городе таких не увидишь, все забивает фоновая подсветка, и все же без мужчины, лежащего в обнимку с собранными им маками, все было бы не то. Они пробираются домой по колено в густой росе, искусанные комарами и хихикающие, как школьники. Августовскому Гуччи можно будет устроить торжественные похороны, маки уже поникли, а некоторые укусы (комары почему-то любили его больше, чем Хольта. Что крайне несправедливо, тот-то явно вкуснее — уж это Дима знал лучше всех) он расчесал до крови, — и все равно это определенно один из лучших их совместных вечеров. Нужно выбираться куда-то чаще. В том числе вот так просто и без пафоса… Хольт сейчас явно так же счастлив, как он сам. Старенькая кровать с честью выдерживает и только жалобно скрипит, когда в нее сначала со смехом валится Дима, а потом, сверху — врезавшийся головой и чудом не снесший оконную раму чопорный Август ван дер Хольт, так и не выпустивший свой букет из рук. Цветы, дотянувшись, парень сразу же отправляет в ведро с водой, лишая их самих необходимой колодезной влаги вплоть до самого утра, а Хольта сгребает в охапку. Хорошо, рама не оставила даже малейшей ссадины, зато осколки посеревшей от времени белой краски запутались в волосах, и Дима их тщательно выбирает. Луна уже переместилась по небу, тени стали резче и жестче; Август выглядит нереально — как картинка из комиксов. Острые скулы подчеркиваются густой тенью, кожа подбородка оканчивается непроглядной тьмой, а ниже — резкий срез воротничка, кажущегося ослепительно-белым. Проклятые комары! Дима готов взвыть. В городе о них он успел совершенно забыть, поэтому и не подготовился. Завтра в первую же очередь пойдет в магазин за какой-нибудь пирамидкой, из тех, что дымят на всю комнату! Он неистово скребет висок, раздирая ногтями кожу, а еще у него невероятно чешется сосок. Блядская ирония! Рядом графичный Хольт, которого только и рисовать, а он из последних сил сдерживается, пытаясь не чесаться. И проигрывает сразу, практически без боя. Скребет сосок через ткань футболки, чувствуя облегчение пополам с болью. Когда-то он читал, что зуд — это тоже болевой импульс, и сейчас он ощущается именно так. Август стискивает и останавливает его руку. — Чешется… — тихим шепотом жалуется Дима. — Я почешу, — Август на мгновение прижимается губами к его виску, а потом проводит языком по расчесанной коже, оставляя мокрый след. И медленно дует, заставляя едва не умереть от облегчения и кайфа. Хольт долго выпускает воздух тугой, но тонкой струей, мокрая кожа охлаждается, и само дуновение дарит физическое облегчение. Громкий скрип разрезает пространство, и Дима вздрагивает. Ширина кровати его совсем не беспокоит, вытянувшись по струнке им лежать не приходится. Рядом тоже не ляжешь, не двуспальная — полуторка, но они все равно сплетаются ночью, как спруты так, что, если одному из них ночью нужно встать, приходится долго распутываться. Но дома она у них бесшумная, а здесь стоило Хольту соскользнуть на полметра ниже… Ох. Дима сладко ежится, когда раздраженный сосок задевает ткань задираемой футболки. Он еще собирается что-то сказать, как Хольт накрывает его губами. Боже. Август прикусывает губами мягкую кожу вокруг и выпускает ее, создавая дополнительное трение. А потом повторяет трюк с виском и влагой. Все тело каменеет от возбуждения. Дима застывает от нереальности происходящего: сосок действительно зудит, только уже непонятно, из-за комаров или из-за чужих губ, языка и даже… зубов?! — Так чесать — противозаконно! — хочется выругаться, но получается, скорее, жалобно. Потому что… Господь, еще молчать же нужно! — Arrest me, — ухмыляется Хольт, давно уже выучивший русский на запредельном уровне. И так-то в Россию прилетел почти с безупречным знанием языка, а потом в отношениях прокачал его настолько, что все вокруг офигевали. А Дима втайне гордится, потому что видел все эти учебники и помнил бесконечные часы обсуждения разнообразных идиом. Английский стал маркером. Отдельные словечки в постели — это между ними двумя, остальным английский доставался, когда Хольт не хотел разговаривать, а жуткий акцент обозначал крайнюю степень сарказма. На голландском Август ван дер Хольт орал, когда был невероятно зол. И переводил все на русский, когда успокаивался. Проверять, конечно, некому, но Дима любил их правило «не говори на иностранном языке то, что не готов повторить на русском» и доверял Августу. А иногда хотелось выучить какой-то незнакомый язык, чтобы тот тоже мог наслаждаться такими моментами. Или беситься. Дима выгибается навстречу жадным губам. Такого поди арестуй… — Ты же знаешь, — Август делает паузу и запечатлевает аккуратный поцелуй в центре груди. — Мы можем остановиться. Знает. Все знает настолько хорошо, что может позволить себе усмехнуться, приподнять бедра, достать карманный флакон любриканта и продемонстрировать его Хольту. — С собой брал? — Ага, — Дима отводит темные волосы со лба и коротко царапает кожу головы. Его собственное сердце грохочет так, что слышно, наверное, на улице. — Маковое поле? — Август улыбается. — Маковое поле. Маковое поле. Отмель на речке. Старая эстакада. Заброшенный железнодорожный мост, боги… Дима прикрывает глаза. Тот пешеходный мост, где давно перестали ходить поезда, Август и полнолунный свет… Он скользит пальцами по протезу в ворот рубашки, с силой надавливая на шрамы. Все, кроме зарослей крапивы. Весь вечер изнывал от желания. Вылезать не хочется, но, когда Август встает, чтобы раздеться, Дима сразу меняет свое мнение. Зрелищные фантазии о сексе среди цветов или перекрестий ржавого металла еще не покинули голову до конца, но один взгляд на рельефные мышцы и мирно гудящий позвоночник, обнажающийся по мере стягивания рубашки, напоминают, что совершенно неважно, где и как, главное — Август. Дима сползает с кровати на пол, чуть не перевернув ведро с цветами. Грохоту бы было… Он судорожно втягивает воздух, вставая на колени и вжимаясь лицом в живот. Чистое богохульство, но молиться на тебя надо, ван дер Хольт. На руки с прожилками синих вен в районе запястий, которые уже скользят по его загривку. На торс, визуально разрезанный узкой полоской пояса брюк. Под него можно запустить пальцы и сжать, притягивая к себе ближе. На треугольник жестких волос чуть выше накрепко застегнутой пуговицы. С тихим стоном Дима обводит языком выступающие мышцы. В попытке удержать шатающегося Августа брюки приходится сжимать еще сильнее. — Дима… — почти бесшумно выдыхает мужчина, однако в его голосе все равно различимы те самые ноты нижнего регистра, заставляющие все нутро сладко сжиматься. — Нам придется молчать. «Вот и заткнись», — так и тянет выпалить в ответ, но вместо этого он просто расстегивает брюки, стягивает их до колен и сразу проводит по головке напряженного члена языком. Август не стебется, и он не собирается стебаться в ответ — обоим придется сдерживаться, оба от этого отвыкли. Повинуясь цепким пальцам, Дима поднимается и сладко, трепетно, нежно и жадно целует неимоверно любимые губы. И никто не запретит ему тихо стонать в поцелуй, пока объятия почти переламывают его пополам. Быть с Августом ван дер Хольтом — это вообще не про запреты. С ним можно все, и это опьяняет. Они оба почти не пьют, потому что не чувствуют в этом потребности. Хочется эйфории и головокружения? Целоваться! Мало? Целоваться еще больше. Часами, до распухших губ. Он в подростковом возрасте столько не целовался, сколько с Августом. Дима разрывает поцелуй, чуть отстраняется и чувствует, как тянется за его губами Хольт, склоняя голову все ниже. И это так будоражит, — он и сам не знает, почему… Подается навстречу всем телом и прихватывает нижнюю губу зубами. От чуть слышного гортанного стона обрывается все внутри. Господи, эти басовые ноты способны свести с ума. Пальцы сами нащупывают обнаженные ягодицы, оглаживают их и стискивают, вдавливая в свое тело с максимальной силой. Дима делает секундную паузу, задерживает дыхание и перемещает ладони на протез. Очень редко, прямо как сейчас, ощущается легкий укол чувства вины: одержимость металлическим позвоночником — на грани с фетишизмом. Но собственные чувства ему неподвластны, он любит эту часть тела Хольта особой любовью. Основания ладони стискивают поясницу, а кончиками пальцев Дима начинает осторожно разминать шрамы в районе копчика. Шейные позвонки видели многие. Он не раз замечал, что Хольт чаще прячет основание черепа, чем демонстрирует его — рубашки с высоченными воротниками иногда очень странных конструкций, высокие воротники пальто, шейные платки, — но все же нередко можно было увидеть и не просто очертания под тканью. Основную часть видели только немногие приближенные — ее демонстрировали тренировки и дурацкая Хольтовская привычка разгуливать после душа по дому в трусах. Но все, что ниже талии, было Димино. До первой их ночи вместе он не задумывался, где заканчивается наполненный электрическими разрядами металл; если бы его спросили, наверное, Дима бы представил сужающийся к поясу «хвост», переходящий плавно в обычный позвоночник. «Неуд по анатомии, Дубин!» — подумал он тогда. Очевидно же, что протез — не игрушка, а функционирующее устройство, оно обязано повторять анатомию, иначе Август ван дер Хольт просто не мог бы шевелиться. — Тебя не напрягает?.. — сформулировать и закончить он не успевает, Август прижимается к его животу твердым членом. — Если только так, — гортанный смех проносится обжигающими разрядами по синапсам, у Димы разом приподнимаются волоски на всем теле. А потом Август отстраняется и смотрит серьезными, потемневшими от возбуждения глазами: — Никто не прикасался ко мне так, как это делаешь ты. С тобой я могу быть собой. Они никогда не разговаривали о прошлых отношениях. Диме интересно, каким был ван дер Хольт с другими, — так в нем подают голос любопытство и неуемное желание знать все о своем любимом; но он прекрасно осознает, что это не имеет значения. Важно только то, что происходит с ними. А сейчас — вообще не время для размышлений о бывших… — Раздень меня, — тихо просит он. Диме нравится, когда его раздевают. В любой ситуации: стягивают с раздавленного температурой тела промокшую от пота футболку, высвобождают пальцы из плена кожаных перчаток, снимают форменные штаны в конце тяжелого дня, когда у него самого нет сил даже пошевелиться, расстегивают тяжелый бронежилет, обнажая синяки и ссадины, сдирают возбужденными нервными движениями с него трусы перед сексом — ему нравится все при условии, что все это делает Август ван дер Хольт. Признаваться, когда-то давно, было неловко, но с ним Дима тоже может быть собой. С губ Августа не сходит полуулыбка, и невозможно не улыбаться рядом с ним в ответ, в унисон, — слишком хорошо. Август тоже любит его раздевать, и Дима это знает. Хольт не торопится. Выпутывает свои изящные ноги из спущенных брюк, быстро стягивает носки и распрямляется перед ним — обнаженный. Прекрасный. Дима не ждет — делает шаг вперед, наталкивается плечами на протянутые руки, улыбается и нервно прикусывает губу, когда пальцы соскальзывают с плеч на грудь и требовательно сжимают соски через ткань футболки. После прошлой ночи и новых открытий, Август, и так знающий о нем почти все, похоже, «чесать» их будет до потери сознания. Поднять руки, наклонить голову, — обнаженная кожа на мгновение покрывается мурашками от нахлынувшей прохлады, а изнутри уже прорывается нервная дрожь: Хольт технично, какими-то хирургически-отточенными движениями снимает с него остальное. И главное — совершенно незаметно. Глаза его эти медовые, гипнотические, с синим отливом из-за круглой дурищи на небе и блядские совершенно. Такие блядские, что… Господи. Дима захлебывается воздухом и сминающим его губы и волю поцелуем. До Августа он не знал, что его можно раздеть тридцатью разными способами. До Августа он и целовался-то… не так. Рыча от жадности, Дима жарко целует этот развратный рот, сгребает пальцами волосы на макушке и с силой тянет назад, заставляя откинуть голову, обнажить шею. Только что по телу разливалась неторопливая нежность, а теперь такое желание по венам шарашит, что аж трясет. Сколько там по большому кругу кровообращения от сердца до мозга? Секунд двадцать? Вот так и есть, ему сейчас самому пробки выбьет. Он выгибает шею Хольта еще сильнее, проходится языком по кадыку, чувствуя, как тот ходит ходуном в напряженной гортани, и вгрызается в нежную кожу под ключицей. Утробно урчит, терзая гладкий шелк, прикусывает, втягивает в себя, посасывает. Чтобы следы багровели, яркие, четкие, фиолетово-смородиновые, как размазанные по коже ягоды. Август запускает пальцы в волосы, втискивает, вжимает в себя еще сильнее и стонет сквозь стиснутые зубы. Сдавленно, вполголоса, сдерживаясь, но полностью заткнуться не получается у обоих. — Пойдем завтра в лес? Сдерживаемое дыхание рвет легкие, Дима сам не может отдышаться, не стоны удерживает даже — хрипы, клокочущие в горле при виде сумасшедших карих глаз. Небольшая пауза, выдохнуть, не сойти с ума, представляя, как в траве его будет катать, во влажный мох вдавливать, чернику ебаную по коже размазывать. — Куда угодно, — хрипло выдыхает Хольт и толкает к кровати. Настойчиво. Назойливо. Настырно. Гребни подвздошных костей пальцами своими вольфрамовыми сломает сейчас. Где-то у них там флакон любриканта валялся… Дима нашаривает его среди простыней едва ли не чудом и выдавливает почти целиком на руки. Широкими движениями размазывает смазку по яйцам и торчащему колом члену, сдавливает головку и руки убирает сразу — чтобы Август не среагировал, не кончил раньше времени. Остатки размазывает по соскам, сдавливает их медленно, так, чтобы пульсацию крови почувствовать, чтобы Хольт краснеть начал. Так-то. Я тоже знаю твои эрогенные зоны, Август. В эту игру можно играть вдвоем. — Руки! — коротко шипит Дима и опустошает в протянутые ладони флакон. Сплетенные пальцы рук не сжать толком, не потянуть к себе — выскальзывают. Дима смотрит только в лицо Августу и иногда переводит взгляд на яркие пятна в районе ключиц — его печати. Знаки отличия. «Ложись», — просит он мысленно, одними глазами, взглядом, легким движением губ. — «Ложись уже. Я не могу больше». Слышат его, понимают, или просто чувствуют то же самое, — неизвестно, но Хольт вытягивается на спине, а ему самому требуется всего секунда, чтобы усесться на живот. Напряженный скользкий член упирается прямо в задницу, и он не выдерживает — трется, скользит, надавливает своим весом. Август его, похоже, сейчас ненавидит. Залитый лунным светом, красивый донельзя, с перекошенным в беззвучном стоне ртом и вздутой пульсирующей веной на виске, Август ван дер Хольт, наверное, ненавидит все вокруг: его дразнящие ласки, отсутствие шумоизоляции, кровать эту скрипучую… сука! Дима застывает, чувствуя внутри пальцы и длинным движением насаживаясь на них до конца. Вместо их стонов — предательский скрип. Может, уже забить на все и… Он сдавленно ругается, когда внутри него давят на простату. Долго. Сильнее. Еще сильнее. В груди огненный ком ворочается, жжет, не дает дышать нормально. У него уже перед глазами все плывет, когда Август убирает свои невозможные пальцы. Дима с трудом переводит дыхание, не отрывая взгляда от бесстыдно улыбающегося Хольта. В маках надо было трахаться, в маках! На член он опускается сам. Август замирает, придерживая его за бедра. Он всегда дает ему время привыкнуть или передумать, внимателен в этот момент настолько, насколько позволяет возбуждение, но сейчас ни привыкать, ни раздумывать нет никакого желания — Дима просто использует паузу, чтобы немного снизить градус накала. Накрывает пальцами соски Августа и начинает медленно двигаться. Вообще Дима собирался дразниться, соблазнять и искушать, ему нравится доводить до белого каления, но, похоже, не сегодня, иначе они оба скоро взорвутся. Он прогибается в пояснице, ускоряя темп, прикрывая глаза, нашаривает пальцы и использует их как дополнительную точку опоры. Жар поднимается все выше от паха, с каждой секундой отвоевывая все новые участки тела. Они движутся в едином ритме, и Дима обожает это ощущение. Еще немного… — Димуля, у вас все хорошо? — Стук в дверь бьется набатом в ушах. Дима замирает на середине движения и смотрит во все глаза на ошарашенного Хольта. — Не спите, ворочаетесь… плохо кому? — Даже не думай остановиться! — яростный шепот, кажется, выводит Августа из ступора. Дима переводит дыхание, сдавливает его пальцы до боли и кричит в ответ: — Все хорошо! Мы в карты играем. — На раздевание, — как-то особенно громогласно добавляет Август, одновременно толкаясь внутри. Дима хуеет. Вцепляется зубами в пальцы Хольта и тихо скулит. Скотина голландская! Ебанулся вкрай! — Спите давайте. Завтра не встанете! За дверью раздается смешок, очень похожий на его собственный, затем — звук удаляющихся шагов. Диму бьет крупной дрожью, когда он выпускает пальцы Хольта. Они испещрены красными метками — ссадины от его зубов выглядят болезненно, их бы обработать или зализать, но сейчас… Август садится в постели, сгребает в охапку, сдавливает сильными руками и вколачивается в него, выбивая из головы последние мысли. Его руки везде: гладят, ласкают, помогают двигаться, увеличивая амплитуду, поддерживают под бедра. Дима протестующе мычит, когда перед самым финалом Август выскальзывает из него, но тот доводит их обоих руками в несколько резких движений. Стонать нельзя, но оба стонут, вцепившись друг в друга дрожащими от напряжения пальцами. Оба стараются делать это как можно тише, но адекватно оценить… сейчас невозможно. Дима шумно дышит в висок, разглаживает языком напряженную вену и наваливается всем телом. — Салфетки… — хрипло шепчет Хольт. Дима с трудом фокусирует на нем взгляд. Салфетки, да, гребаные салфетки в отсутствие возможности нормально принять душ потом. До салфеток он еще дотягивается, а все остальное оставляет Августу, потому что проще умереть, чем приложить какие-то усилия. — Какое раздевание? Ты с ума сошел? — парень ерошит носом влажные от пота волосы на виске. Горло саднит, словно голос сорван, и остается только надеяться, что это не так. — А если бы она сюда вошла? Посмотреть на партию… Да не… Хотя… Дима усмехается и коротко прижимается к мягким губам. Любовь переполняет изнутри, захлестывает, качает в своих объятиях. А спать им не помешают даже скрипы.