Бабуллинг

Август ненавидит моменты пробуждения с тех пор, как в его жизни появился протез. Каждый раз тонет в волне вязкого страха — вдруг сегодня протез не запустится, и он окажется запертым в клетке своего сознания, захлебывающегося в безмолвном крике. Две с половиной минуты личного ада, когда все слышишь, чувствуешь и даже видишь, но не можешь пошевелиться: собственных сил организму хватает только на то, чтобы поднять веки. Полная беспомощность и беззащитность — самые омерзительные чувства. А в период, полный покушений на его жизнь, следовавших одно за другим, каждое утро у него было время в красках представить, что с ним можно сделать за эти две с половиной минуты. Что именно — заставить почувствовать. С появлением Димы в его жизни эти моменты стали выносимыми. Август аккуратно приподнимает ресницы; часто свет оказывается слишком ярким, фоточувствительность работает на полную, глаза, конечно, можно закрыть снова, но этого уже будет недостаточно, а рукой не прикроешь. И все-таки очень сложно удержаться от попытки получить очередное подтверждение: в его жизни есть этот невероятный мужчина. При взгляде на белобрысую взъерошенную макушку мозг, наконец-то, достраивает недостающие ощущения: тяжесть чужого тела, тепло и горячее дыхание, разбивающееся о шею. В узких кроватях есть своя прелесть. На king size в их особняке Дима иногда откатывался подальше. Он знал о сложностях с пробуждением, о дурацком содержимом Августовской головы, и, едва проснувшись, всегда подползал ближе, обнимал, прижимался, раскидывал руки и ноги, даже понимая, что почти со стопроцентной вероятностью разбудит. Потому что еще Дима знает: его присутствие, его прикосновения успокаивают и стабилизируют и в обычные-то периоды жизни, а уж во время стресса просто необходимы. Есть хочется невероятно. Казалось бы, после такого ужина еще год ничего в себя не впихнешь, и даже ночная прогулка не сильно измотала. Но после секса он всегда чувствует себя голодным, на этот случай в их спальне есть регулярно пополняемый запас снеков и сладостей. Разомлевший, счастливый, затраханный Дима всегда смеется, глядя, как Август ван дер Хольт хрустит каким-нибудь шоколадом, жадно откусывая прямо от плитки. Его ночной дожор. Августу очень нравится это словосочетание — конечно, в его жизнь принесенное тоже Димой. Тот терпеливо объяснял игру слов с «Ночным дозором», а потом с удовольствием слушал, как Август повторяет слова на разные лады, пытаясь избавиться даже от оттенков акцента. О ночном дожоре мистическим образом скоро пронюхала вся его команда, и Август знал, что даже если они забудут пополнить свои припасы (такое пару раз случалось), рядом со спальней невзначай обнаружится что-нибудь съестное. Сегодня о ночном дожоре никто из них не подумал, и Август еще ночью начал отчаянно жалеть, что не запасся ватрушками, а к утру от голода уже ощущал существенный дискомфорт. И все же он не станет вставать, пока Дима не проснется. Пусть выспится. — Они так все блины проспят! — доносится из-за двери приглушенный голос. — Может, пора их разбудить? — Не нужно, пусть спят. Они оба очень много работают, — басит Отто. При слове «блины» желудок делает кульбит. Ох, эти Russian bliny… Сразу вспоминается, как Дима готовил ему блины по бабушкиному рецепту. Их редко заносит на кухню, основную функцию, конечно, осуществляют профессиональные повара, но иногда Дима готовит для него что-то из домашнее. Простое, но неизменно вкусное. Блины, сгущенка и сладкие во всех смыслах поцелуи — еще один кусочек мозаики их совместной счастливой жизни. — Они полночи в карты играли! На раздевание. — О, на раздевание — это серьезно, — невозмутимо, хоть и немного скомкано ответствует телохранитель. Похоже, он как раз с удовольствием угощается теми самыми блинами, которые они проспали. Дима любит вставлять по каждому поводу традиционные пословицы, поговорки и идиомы. Кто рано встает, тому Серафима Ивановна блины дает, — так, получается? — Очень длинные партии. That asshole.  Позвоночник, наконец-то, прогружается, позволяя обрести контроль над собой. Хочется потянуться, сменить положение затекшего тела, но еще больше хочется прикоснуться к Диме. Он и сейчас прикасается — собственные руки перечеркивают загорелую спину, но ощущаются просто частью окружающего пространства. Август осторожно приподнимает руку и невесомо касается соломенного хаоса самыми кончиками пальцев, стараясь не разбудить. Иногда Дима, привыкший к его неподвижности ночью, просыпается от любого движения, иногда — спит очень крепко. Сегодня как раз день крепкого здорового сна, и Август рад — юный полицейский, так доверчиво растянувшийся на нем, перерабатывает как минимум вдвое. И не сделаешь ничего — остается только зубами скрипеть. Дима регулярно возвращался домой заполночь; виновато улыбался, пока Август пытался достучаться до его разума, выглядел при этом как школьник в период экзаменов: безумный взгляд, синяки под глазами насыщенного фиолетового цвета, всклоченные волосы. За секунды сметал предложенный ужин и целовал так, что у Хольта поджилки тряслись. А порой вставал на колени и отсасывал, невзирая на то, где они находились — в холле, столовой или в коридоре. Прислуга уже давно старается не отсвечивать, когда они оба дома. Безобидным одуванчиком Дима кажется только тем, кто его не знает, а на деле — тот еще сокрушающий смерч. И всем ежедневно стоит благодарить Богов за то, что он остается на светлой стороне. Дима спит еще с полчаса. Август лениво перебирает светлые пряди и разглядывает комнату из-под полуприкрытых век. Раньше бездействие начало бы сводить с ума, но с Димой ему никогда не скучно. — Я люблю тебя. Еле слышный шепот заставляет расплыться в улыбке. Три слова — порой вместо «Доброго утра». И вместо «Спокойной ночи». И еще по многим поводам и без в течение дня. Им нравится говорить о любви, им нравится слушать о любви, а еще больше — чувствовать ее. Август прикрывает глаза, чувствуя горячие поцелуи на шее, а когда их снова открывает, окунается в солнечную зелень Диминых глаз, словно в озеро с ряской в летний день. Когда Дима злится, они темнеют и холодеют. А сейчас его встречают чеширская улыбка и приглушенная травяная зелень. Август скользит рукой вниз по позвоночнику, легонько сдавливает шею, обводит лопатки и на мгновение зависает на пояснице, прежде чем сдавить округлую ягодицу. Парень довольно улыбается, вжимается в него утренним стояком и от души тянется. Если бы не скрипучая кровать, можно было бы сыграть еще партию на раздевание. С кончиков пальцев неожиданно срывается короткая вспышка. Такое случается все реже, со временем он стал лучше контролировать эмоции, но главное, что дало почти полную свободу, — Дима чувствует разряды, не испытывая боли. — Только не говори, что между нами пробежала искра! — он смеется. Громко, заливисто, в голос, и Август не может отвести от него глаз. — Какая же пошлость, Август. Неудивительно, что на тебя никто не велся! Больше и причин не найти. — Еще как велись! — возмущенно отвечает ван дер Хольт. Раньше бы его это если не обидело, то задело бы, а теперь он чувствует себя таким же счастливым, как хохочущий Дима. — Ты же повелся, — он ухмыляется и стискивает руки, прижимая к себе. — Повелся, — согласно мурлычет Дима, проводя языком по ночным засосам, — и сорвал джекпот. Август считает сорвавшим джекпот себя. От поездки в Россию он не ждал ничего, кроме денег, а получил много, много больше. — До тебя я не знал, что можно быть таким счастливым. Он долго учился: говорить напрямую, признаваться в любви и слабости, озвучивать свои чувства. И до сих пор порой это дается сложно, но он старается. И, казалось бы, со временем эмоции должны стихнуть, перестать пульсировать так сильно, но пока все между ними еще ощущается слишком острым. Иногда болезненным, но чаще — приносящим счастье. — Димочка, Август, вы, наконец, проснулись? К тому, что дверь распахнется без стука, и в комнату вплывает Серафима Ивановна, Август оказывается абсолютно не готов. То есть то, что ночью постучали, — еще и исключение из правил?! Он чувствует, как впервые за многие годы краснеет. Они оба голые в постели, Дима к нему членом прижимается, Август его за ягодицы щупает, и хорошо хоть одеялом укрыты! — Доброе утро, бабуль, — невозмутимо отвечает парень, где-то под одеялом успокаивающе поглаживая его по руке. Он всегда чувствует, когда Август напрягается. — Да какое утро, день уже! Дело к обеду. Отик, вон, давно проснулся, — укоризненно добавляет она. Ну да, конечно, Отик там с блинами за троих отдувался, он прекрасно помнит. — А вы полночи в карты играли. Цветы притащили… опять, небось, через окно лазил? — Конечно, — Дима смеется. — Оба лазили. Серафима Ивановна строго смотрит на Августа, а тому кажется, что он сейчас в помидор превратится. И сбежать не получится — из постели-то не вылезти в ее присутствии. А под землю хочется провалиться уже сейчас. — Там же пионы мои! — она всплескивает руками и почему-то продолжает смотреть на Августа. — Не потоптали? Август находит в себе силы отрицательно помотать головой. Jesus Christ, нашли главного истребителя пионов! — Пионы в целости и сохранности! — рапортует Дима. Сам он выглядит расслабленным, поглаживает его успокаивающе под одеялом, улыбается, а Август ощущает себя на грани обморока — к такому вмешательству в личную жизнь он не привык. Последний раз такое было… да никогда не было! — Одежду разбросали, совсем как маленькие, — Серафима Ивановна начинает собирать их разбросанные в порыве страсти вещи. Часть они сложили на стулья, но часть, действительно, валялась на полу, и Август, как не силился, не мог вспомнить, в какой из этих частей оказались их трусы. — Вставайте, чего лежите? Говорила я, узковата кровать-то, надо было валетиком спать… What?! Каким еще «валетиком»?! Август прикрывает глаза и пытается сползти ниже под одеяло. Одна его рука все еще на любимой заднице, и он сжимает пальцы — три длинных нажатия, три коротких, три длинных. SOS, Дима, SOS! Больше всего он боится долбануть сейчас молниями. От утренней расслабленности не осталось и следа, протез слегка вибрирует и начинает потрескивать. Вряд ли бабушка ждет, что парень Димочки невзначай подожжет одеяла и прикроватные коврики. — Мы все уберем, бабуль. Сейчас оденемся и придем, — Дима мягко улыбается, но Август чувствует, что он тоже уже начеку. — Меня, что ли стесняетесь? Святые угодники, чего я там не видела! — бормочет Серафима Ивановна, но сгружает одежду на ближайший стул и, наконец, удаляется. Теперь хотя бы понятно, откуда в речи Димы столько этих «угодников»… Август прикрывает глаза, перемещает руки ему на спину и пытается стабилизироваться, медленно и размеренно вдыхая и выдыхая. — Шоковая терапия с утра, да? — виновато шепчет Дима, успокаивающе целуя в челюсть. — Или ты придумываешь на следующую ночь, как запереть дверь, или я сплю на полу и в одежде! Я не готов, чтобы мои трусы подбирала твоя бабушка! — Прости… — Дима покаянно трется носом о висок и мягко прикусывает мочку уха. — Я забыл, какой она бывает настойчивой. Мне приходилось дрочить под одеялом, она постоянно ко мне так вламывалась. — И что значит «чего я там не видела»?! Ничего не видела! — в голосе проскальзывают истеричные нотки, и он ничего не может с этим поделать. Если сейчас окажется, что Димина бабушка еще и секс их видела, он со стыда сгорит. — Тссс… — Дима нежно покусывает шею, аккуратно царапая ее зубами. — Все хорошо, она ничего не видела. В России такое часто говорят старшие родственники детям, подросткам, когда те начинают стесняться. Типа у всех все одинаковое, на что там смотреть, а еще в детстве мы вам задницы мыли и трусы меняли, все видели и без этого. Считается, что это должно помочь перестать стыдиться! Дима возмущенно фыркает в ухо, и Август с ним полностью солидарен: — What kind of nonsense is this? Нервное напряжение понемногу отпускает, но фраза — полный бред. Лично ему никак не легче от того, что его задница похожа на чью-то еще, а Димину мыла бабушка в детстве. Хотя интересно было бы посмотреть, как тот выглядел, — он еще не видел Диминых детских фото. — А у тебя сохранились детские фотографии? — Да. Наверняка, у бабушки есть примерно пара миллионов. — Парень со вздохом садится и выбирается из кровати. Хольт с удовольствием наблюдает, как тот тянется всем телом, разминается несколькими резкими движениями и лукаво ухмыляется: — То есть тебе моей взрослой задницы недостаточно? — На твою детскую задницу я буду любоваться исключительно в одежде, — клятвенно заверяет он. — О, тогда фотографии придется существенно перебрать. — Дима смеется в который раз за утро, а Август в который раз чувствует прилив счастья. — Если я долго не вставал, бабушка возвращалась… От этой как бы невзначай брошенной фразы прошибает холодный пот. — Holy shit! Ко второму визиту Серафимы Ивановны, пока он без одежды, Август ван дер Хольт точно не готов. В чистом белье он чувствует себя увереннее. Если сейчас к ним кто-то вломится, в конце концов, — почти так они выглядят на пляже. Кто бы мог подумать, что его уверенность в себе способно пошатнуть отсутствие трусов… Он с удовольствием смотрит на Димины ягодицы, соблазнительно обтянутые темной тканью. — Не пялься! — Дима смеется, не поворачивая даже головы. — Я сам не против продолжения, но здесь — точно не вариант, если не хочешь свидетелей. А то еще и дядь Коля в окно заглянет. Его аж передергивает. Нет, спасибо, никаких наблюдателей. Взгляд падает на букет: — Девчонок в маки по ночам таскал? Или парней? — Только тебя, — серьезно отвечает Дима. — Для тебя все эксклюзивное. Хольт ухмыляется; звучит сомнительно, но у него нет ни одной причины сомневаться в правдивости Диминых слов. — Правда-правда, — парень ловит его в кольцо рук, — конечно, мы тут встречались, целовались, просто в юношестве я любил другое. Пальцы аккуратно накрывают протез, гладят спину, а когда вдавливаются в шрамы, начиная нежно их массировать, Август плывет. Его спина — только для Димы, только ему позволено к ней прикасаться. Медиков и обслуживание протеза приходится терпеть, а Дима научился доводить его почти до оргазма массажем. После Диминых прикосновений казалось, что тот нашел там тайный выключатель: мог довести его до возбужденной дрожи, до сладкой истомы, а мог успокоить, гладить с невыносимой нежностью, заставляя буквально отрубиться в процессе. Сейчас хочется и того, и другого, да все не к месту, поэтому Август просто стоит, закрыв глаза и закинув руки Диме на плечи, и наслаждается их близостью. Он знает, многие фанатеют от влажного после душа тела, пахнущего мылом и шампунем, но сам больше всего любит их совместные пробуждения до банных процедур: Дима теплый после одеяла, разморенный объятиями и сном, а еще умопомрачительно пахнет собой. Хольт зарывается носом в волосы и глубоко вдыхает аромат волос. God damn, этого мужчину боги создали для него. И если он его сейчас не отпустит, то не отпустит никогда: будет совершенно pohui на скрипучую кровать, на Димину бабушку, на dyad’ Kolu — на все. Хочется прикосновений, хочется секса, хочется утонуть в этой бесконечной любви. — Давай после завтрака уйдем куда-нибудь? Дима поднимает на него осоловевшие глаза и кивает. Целует куда-то, где грыз в ночи его кожу, смотрит и улыбается довольно. — Я весь в засосах? — Август отстраняется и смеется. — Да, — Дима все еще не сводит взгляда с его шеи. — Тебе это нравится, — Август улыбается в ответ, тянется всем телом и прищелкивает пальцами, проверяя заряд протеза. Мелкие, незаметные молнии — терпимо. После прихода Серафимы Ивановны он ожидал худшего. — Тебе тоже, — парирует Дима, отстраняется, критически осматривает джинсы и надевает, видимо, сочтя их вид удовлетворительным. — Еще как, — Август ван дер Хольт с удовольствием кивает. Он обожает Димины засосы. Для начала, сам процесс восхитителен, а чтобы любить его последствия, есть много причин. Ему нравится носить на себе эти метки, нравится, когда их замечают другие, нравится, как они o-hu-e-va-ut, когда понимают, кто же их оставил. И русский мат ему тоже нравится. А если кому-то не нравится что-то из этого списка… he doesn't give a fuck. Август достает из шкафа кофр, расстегивает и любуется новым костюмом. Одна из последних его покупок, еще ни разу не надевал… — Эээ, нет, Август, никакого нового Гуччи! — и хоть суровость на его лице напускная, Дима сейчас абсолютно серьезен. — What? — Я не дам тебе убивать по костюму в день. — Что это? Экономия? — Экономия — это если мы будем жить на мою зарплату, — Дима вздыхает. — А это здравый смысл. — But, Dima… Я же не могу ходить в этом! Вчерашний костюм выглядит ужасно: весь в складках и заломах, в полосках травы и пятен от росы, доходящих до самого пояса. — Отлично можешь! Август, мы в деревне, тут все так ходят. Если бы ты не алел щеками в цвет своего букета и не пытался прятаться под одеяло, выжимая морзянку на моей заднице, — Дима придвигается, встает на цыпочки и шепчет в ухо: — Кстати, мне очень понравилось. Так вот, ты бы заметил, что бабушка тоже буднично одета, вчера она принарядилась. А сегодня явно с огорода — передник в траве, калоши в грязи. Вот увидишь, Отто уже щеголяет в старых дедовских штанах! Они на нем как бриджи будут. Дима смеется, и Август смиряется. Грязную и мятую одежду он не любит, но ради того, чтобы Дима и дальше так смеялся, готов и не на такое. Они действительно слишком много работают, надо взять за правило похищать его в пятницу прямо из участка и вывозить из города. Или из страны. Предварительно отключив телефон. Да и, в конце концов, Димины джинсы выглядят не лучше. — О нет, Август ван дер Хольт что-то задумал! Теперь очередь Августа смеяться. — Что такое «валетиком»? — уточняет он. — Это из игральных карт. Валет, валетом, — терпеливо объясняет парень. — King, queen, эээ… — Jack. — Хольт с сомнением смотрит на пиджак и оставляет его на спинке стула. Вместо этого закатывает рукава рубашки. — Джек, да. Фигуры на картах расположены зеркально, так что, если бы мы спали валетом, ты бы с утра целовал мои ноги, — Дима сам поправляет отворот на одном из рукавов и застегивает пуговицы доверху, пряча засосы. — А то я их не целовал! — фыркает Август. Он целовал каждый дюйм этого тела. И не один раз. — Целовал… — Дима мечтательно улыбается. Похоже, пора почаще целовать эти ноги, чтобы Дима не забывал. Его бы воля, он бы никуда не пошел сейчас. Разве что в туалет и душ, а потом телепортируйте сюда блины, ведро воды, пару стейков, Диму и хорошую шумоизоляцию — и больше ничего не нужно. Но его неугомонный парень уже окончательно проснулся, выспался и фонтанирует энергией, едва ли не приплясывая на месте: — Господь, Август, ты прекрасно выглядишь, пойдем уже есть, я сейчас Отто готов сожрать! Не делай вид, что не голоден, ты сегодня без ночного дожора, у самого, наверняка, уже желудок сводит. Сводит. Скорее, челюсти, чем желудок, поэтому придется сделать шаг во внешний мир. С Димой ему всегда хорошо, но иногда бывают ситуации, когда совершенно не хочется нарушать их пространство на двоих. Не хочется смешивать воспоминания о прошлой ночи с чем-то другим. Спасает одно — с Димой он уверен, что сегодня их тоже ждет что-то прекрасное.