Бабуллинг

Их поцелуй долгий и потрясающе медленный. Ловить его прерывистое дыхание и делиться своим, ласкать обжигающе-расслабленный язык, стискивать руки на бедрах.  Дима напоследок мягко прикусывает губу и перетекает на пол, вытягиваясь на спине. Выцветший polovik (или palas, Август так и не понял разницу) выгодно оттеняет натренированное тело, раскрашенное пляшущими тенями. Печка максимально близко, вот она, стоит только протянуть руку, — пульсирует волнами жара, плещет пламенем, потрескивает раскалывающимися угольками, но еще больший жар Хольт ощущает от жаждущего взгляда, напряженного живота и бедер, туго обтянутых джинсовой тканью.  Август перебирается ближе, сдавливает, с нажимом скользит по бедрам ладонями и тяжело сглатывает, потянув язычок молнии вниз, — джинсы надеты на голое тело. Этому мужчине не нужно делать ничего, чтобы соблазнить его: хватает очертаний напряженного члена под плотной тканью и открывшейся полоски светлых завитков, чтобы внутри все свернулось в тугой узел.  Август расстегивает молнию до конца и тянет джинсы вниз. Дима тянется всем телом, поднимает бедра и извивается, как уж, помогая освободить его из плена джинсовой ткани. Или, наоборот, мешая, дразня? Плотоядная улыбка довершает дело — грохот собственного сердца отдается пульсацией в ключицах.  Джинсы летят куда-то в сторону, и единственное, что заботит в траектории их полета — чтобы они не попали в печь. Примерно туда же Август отправляет собственную рубашку и, крепко обхватив загорелые голени, тянет к себе. Вместе с polovikom. Мысль, что стоило бы хотя бы закрыть дверь на крючок, растворяется, так и не оформившись толком. Вся надежда на Отто, что тот поймет и отвлечет Серафиму Ивановну, хотя, по большому счету, сейчас ему pohui — от Димы невозможно оторваться. Тот и сам ни на секунду не разрывает телесный контакт, упирается ступней в напряженный член. Пространство стягивается в одну точку, к его лицу, к этой блядской улыбке, к блестящим глазам, в которых беснуются огненные блики. Пальцы ног впиваются в пояс брюк; губы складываются в ответную, такую же блядскую ухмылку — да, на нем есть кое-что лишнее.  Август притягивает к себе Димину стопу, сжимает ахиллесово сухожилие, коротко прижимается к ступне губами, а потом распрямляется во весь рост, неторопливо избавляясь от брюк и белья. С самого первого их раза, с самой первой встречи, секс с Димой — не про тело. Зрительный контакт заставляет трещать воздух между ними, и заряд его позвоночника совсем не причем. Протез сейчас на удивление спокоен, даже инертен, это их эмоции вынуждают вибрировать все окружающее пространство. В его жизни было много секса, но только с ним Август узнал, как это — гореть в чужих руках.  Прежде, чем отбросить брюки в сторону, он нашаривает в кармане тюбик смазки. Потому что образ Димы в маках с прошлой ночи не отпускает и его. Он может просто лежать и улыбаться, как сейчас; достаточно видеть, как сильнее разгорается огонь в зеленых глазах от рук на бедрах, как мелко подрагивает живот, и еще сильнее напрягается член — и Август горит.  Капля смазки на подушечки больших пальцев, чтобы они беспрепятственно выписывали круги по ареолам сосков. Август обожает наблюдать, как стягивается кожа, соски твердеют, а живот проваливается от глубокого грудного вдоха. Легонько сдавить их и мягко массировать, не разжимая пальцев. И забывать дышать, потому что Диму выгибает дугой, а рот приоткрывается в безмолвном стоне. Грохот их сердец слышен, наверное, на улице, легкие ломит от недостатка воздуха, и как бы ни хотелось растянуть удовольствие, он понимает, что желание уже плещется где-то в районе горла, еще немного — и захлестнет с головой. В такие моменты удовольствие достигает наивысшей точки, но сознание уплывает, а чертовски хочется еще и еще — любоваться им, ловить пальцами ответную дрожь, не сводить взгляда с его глаз… Пальцы купаются в смазке и медленно скользят по каменному члену. Облизать бы его, погрузить в рот, сжать губами, наслаждаясь гортанным стоном, зарождающимся в глубине живота… Эта любовь иногда разрывает изнутри. Его собственного тела и сознания иногда бывает слишком мало, чтобы вместить это чувство. В эти моменты он остро ощущает свои беспомощность и несовершенство: как показать всю силу его чувств? Дима раздвигает ноги сильнее, и Август размазывает смазку все ниже — по подобравшимся яичкам, основанию члена и собирается уже прикоснуться к кольцу мышц, как тот приподнимается и отталкивает его руку. Август непонимающе хмурится. Он разглядывает бьющуюся жилку на шее, покрасневшие от возбуждения и жара щеки, влажные от слюны губы — тот точно возбужден и хочет, не передумал, не потерял настрой. И только, когда любимые губы растягивает совершенно похабная ухмылка, а Димины колени прижимается к полу, доходит, на что он намекает — Дима хочет без подготовки, без пальцев… Горло сдавливает судорогой, и сглотнуть получается с трудом. Иногда они так делают. Дима умеет расслабляться с ним рядом целиком и полностью. У Августа так не получается, он слишком привык сдерживаться, контролировать все вокруг, а в первую очередь — себя, а тот словно умеет нажимать какую-то кнопку, которая выключает малейшее напряжение. Иногда кажется, что так можно отключить даже рефлексы.  Такое доверие обезоруживает и обескураживает. Голова кружится только об одной мысли об этом. Август не уточняет, не переспрашивает — Дима правда этого хочет, он знает точно, поэтому он просто выливает на свой собственный член остатки смазки, размазывая ее жирным слоем. Его тело жаждет прикосновений и ласки, не своих собственных — с появлением Димы в его жизни мастурбировать стало особо скучно. Когда собственное тело приходит в экстаз от чужих прикосновений, можно и подождать — это того стоит.  Он приподнимает мускулистые бедра, задирая ноги повыше, и упирается головкой в кольцо мышц. У Димы потрясающая растяжка: любой шпагат, сложиться пополам тому не составляет никакого труда. Августу же остается стиснуть бедра стальным хватом, чтобы полностью контролировать происходящее. Он входит медленно, по миллиметру продвигая член внутрь. Дима полностью расслаблен, его движения не встречают сопротивления, но все равно его мышцы ощущаются сильнее, горячее, жестче. Август сходит с ума от желания и нежелания причинить боль, закусывает губу, глядя на напряженную шею и приоткрытые Димины губы. Когда член оказывается целиком внутри, он останавливается, замирает, давая возможность привыкнуть, адаптироваться или отодвинуться, если это покажется слишком. Но тот только усмехается, не отводя потемневших глаз, и сдавливает его член внутри себя. Август куда-то проваливается, его засасывает в воронку, затягивает еще глубже внутрь этого прекрасного тела. В комнате ощутимо темнеет. Августу никогда не нравилась миссионерская поза — скучно. Интересно только было в самые первые разы занятия сексом, а дальше можно было делать много гораздо более интересного в постели, чем трахаться лицом к лицу. С Димой ему не было скучно никогда. Невероятно все: держать в руках, обхватывать мускулистые плечи, подсовывать ладони под обжигающую спину, прижиматься носом к влажному виску или ловить его губы своими. Потрескивание дров в печи заглушают учащающиеся влажные шлепки и их тяжелое дыхание. Сегодня так. Молча. Без стонов. Дима дышит, как загнанная лошадь, но не издает ни звука, и Август следует за ним. Вот так бы ночью, но ночью было все иначе. Каждый их раз — разный. Они прекрасно изучили тела друг друга. Август знает, куда надо вбиваться, чтобы Диму развозило по полу еще сильнее, а тот знает, как сжимать его шею, где легонько гладить рваные шрамы, а где вдавливать в них пальцы.  Август кончает первым. Он еле успевает выскользнуть из него, отчего Диму выгибает дугой, подхватить под поясницу и обхватить их члены. До Димы Август считал себя выносливым в постели, мог бесконечно доводить своих любовников до края, сохраняя спокойствие… Но не с ним. Не с ним. С ним срывает все предохранители. Дима отстает ненамного — дыхание еще не успело прийти в норму, сердце с чуть меньшими усилиями долбит по ребрам, а протез все еще зудит невыплеснувшимися разрядами, когда всем телом ощущается ответное напряжение и горячая сперма на пальцах. Хочется распластаться сверху, вдавить в пол еще сильнее, но пол жесткий, Диме будет неудобно, поэтому он просто откатывается на спину и вытягивается, прикрывая глаза. Под опущенными веками беснуются разноцветные точки. Крашеные доски впиваются в позвоночник, заставляя неудобно выгибать спину, но от печи идет тепло, треск горящих поленьев убаюкивает, и Август вздрагивает, когда сверху раздается громогласное: — Ты потрясающе выглядишь, но ты уверен, что хочешь, чтобы бабуля это увидела?  — Она у бабы Клавы, — Август неохотно приоткрывает один глаз. — Думаешь, она останется там навсегда? — Дима усмехается и протягивает руку. — Вставай, а то опять придется азбуку Морзе использовать. Август хватается за протянутую руку, и Дима без труда выдергивает его с пола.  — И ты бы меня не спас? — Я тебя уже спасаю! Вот. От вида пачки влажных салфеток тянет застонать:  — Дима, мне нужен душ, я грязный. — Это я был грязный, — добродушное фырканье не оставляет сомнений: Дима улыбается, даже смотреть не нужно. — Вся сперма досталась мне, ты всего лишь немного скользкий. — Немного? Да я в смазке по самые уши, — Август фыркает в ответ, но послушно начинает вытираться. Мысль о Серафиме Ивановне, наблюдающей, как он натирает член влажными салфетками посреди the living room, заставляет содрогнуться. После утреннего визита еще есть шанс, что она постучит в комнату, которая может считаться их спальней, но в главную комнату дома с печью… Да он сам бы не стучал. Только натянув брюки и рубашку, он чувствует себя увереннее. Хотя стоило бы переодеться во что-то более чистое. Пусть Дима запрещает тестировать новый Гуччи, но какая-то еще одежда у них с собой должна же быть? Да? Сумки собирал Дима. И Отто? С помощью кого-то из горничных?.. Августа в тот момент заботил только новый костюм, но что-то они точно должны были с собой привезти.  — Уши у тебя точно чистые. — Дима мягко прижимается губами к губам, поднимает глаза, и Август мгновенно проваливается в этот омут. — Я что-нибудь придумаю с душем, обещаю. Но немного позже.  Где-то на задворках сознания вяло трепыхается истеричная мысль: если с душем нужно что-то придумывать, что с ним вообще?! Однако она теряет актуальность так же мгновенно, как и вспыхивает. Он не любит быть грязным, а сейчас на нем наслоения маковой пыльцы, дорожной пыли, дождя и грозы, но гораздо важнее обнимающие его руки. Если тому все равно, то Август точно может потерпеть. А потом его парень в одних только джинсах готовит яичницу со shkvarkami в печи. Количество растопленного жира ужасает, но запах стоит такой, что начинает урчать желудок. И глядя, как натягивается на заднице выцветшая джинсовая ткань, когда Дима наклоняется проверить их нехитрый обед, Август жалеет, что она еще не треснула в стратегически важных местах. — Бабушка часто готовила в печке, когда я был маленьким. И яичницу эту я просто обожал. Надеюсь, у меня получится так же вкусно. Август обнимает улыбающегося Диму за талию и притягивает к себе. Сидя на диване, он находится на идеальной высоте, чтобы прижаться губами к обнаженному животу. Пояс туго обхватывает торс, и все же его удается сдвинуть на несколько сантиметров, чтобы скользнуть языком к дорожке волос. Во рту остается привкус косметической отдушки. Нужно будет заказать салфетки без запаха на будущее, но сейчас ему ничего не помешает лениво ласкать теплую кожу. — Хочешь еще? — Димин голос звучит плавно и спокойно. Он запускает пальцы в волосы и мягко скользит по коже подушечками пальцев.  Да. Нет. Август хочет его всегда, просто не всегда физически. Они не всегда совпадают в желаниях, но нет никаких проблем, чтобы доставить удовольствие партнеру, это только в радость. Согласись он сейчас, Дима устроит ему потрясающий оргазм, но он сейчас удовлетворен. — Просто хочу целовать твой живот, — Август оставляет влажный отпечаток рядом с пупком.  Дима удовлетворенно вздыхает и виновато добавляет:  — Яичница сгорит. — На мгновение теплые губы накрывают макушку, а потом тот выскальзывает из рук. — И если тебе сейчас все равно, то через полчаса ты об этом пожалеешь. На это возразить нечего, Дима прекрасно его изучил, да и сам, наверняка, голоден. По крайней мере, обжигающую яичницу сметает быстрее него, а потом вымазывает остатки shkvarok хлебом. — Очень вкусно. И это не только яичница — вся их жизнь.