Бабуллинг

Август вздрагивает, когда дверь резко распахивается: — Босс! Вы в по… Движется Отто почти бесшумно, сказывается многолетняя выучка, но старенький деревянный дом словно создан для скрипов, да и голос тот даже не думает принижать. Август кивает и прикладывает палец к губам. Грозой его не убило, а притихший Дима, возможно, заснул. — А? — шепотом уточняет телохранитель, кивком указывая за спину. На это Хольт только неопределенно пожимает плечами и складывает пальцы в знак ОК. Все нормально, их размолвка Шрайбера никак не касается. Многое из их отношений развивается у него на глазах, и с четкостью границ в последнее время не очень понятно. Дима относится к Отто, если не как к другу, то как к хорошему приятелю, для Августа он — подчиненный, телохранитель. И, хотя он видит, что Отто переживает за него не только как за начальника, дистанцию в их отношениях смазывает именно Дима. И иногда становится непонятно, как реагировать на вмешательство в личную жизнь? Отодвинуть на прежнюю дистанцию? Или дать допуск того же уровня, какой предоставляет ему Дима?.. Рассказал бы Август Отто про грозу? Да. Что-то более личное? Вряд ли. — Что с Вашим телефоном? Отто молодец, его слова можно различить только по артикуляции, и Август вытягивает телефон из кармана и поворачивает к нему темным экраном. Разрядился. Отто хмурится, но молчит. — Серафима Ивановна? — шепотом уточняет Хольт. Димина бабушка ему нравилась, несмотря на то, что некоторые варианты ее вмешательства приводили в ужас, — куда там его телохранителю! Но сейчас им с Димой нужно пространство только для двоих. — У ба-бы Кла-вы, — Отто старательно по слогам повторяет чужие слова. Август усмехается и кивает на дверь — иди уже. Они оба живы, все в порядке, наблюдай за Диминой бабушкой и дай побыть вдвоем. Вроде бы, они приехали в деревню познакомиться с бабушкой, но потребность быть вдвоем Август ощущает все острее. Эпизоды и декорации Диминого детства открывают для него новые грани любимого мужчины — это вызывает интерес, будоражит, возбуждает. Дима переживает, что ему скучно, и правда, всех развлечений тут — телевизор смотреть, и то до десяти вечера, но все остальное приводит нейронную систему в экстаз: ледяная колодезная вода, ночная вылазка в окно, сумасшедшая луна на маковом поле, звенящий от энергии Дима, да даже языки пламени, медленно превращающие поленья в налившиеся жаром угли… Все это было живым, трепещущим, незнакомым. В этих отношениях Август часто ощущает нестабильность. Дима открыл для него новое: другой мир и другого себя. Глубже чувствующего, больше ощущающего; до Димы в его жизни главенствовал разум и холодный расчет, а сейчас все иначе. И это он готов делить только с ним. Для всех остальных он оставался прежним, изменения замечали разве что в ближнем кругу — в первую очередь Отто, во вторую — его команда. Но только с Димой он мог быть собой. Мог быть любым, зная, что не встретит осуждения за свои эмоции и реакции. Даже его бушующее электричество лейтенант Дмитрий Дубин был способен утихомирить. Нужно было бы придумать, наверное, что-то для Серафимы Ивановны… вечер с чаем? Вылазку в город? Мозг буксовал, отказываясь работать в этом направлении. Хотелось только одного — остаться на эти выходные с ним наедине. В скрипучей кровати. У жаркой печки. На пыльной дорожке у закрытого магазина. Пусть весь мир убирается к черту — в эти выходные ему нужен только Дима! Но реальность чаще не соответствует желаниям, чем наоборот, поэтому Август делает то, что привык, — живет одним днем, текущим моментом. Наблюдает за пламенем, сквозь щель в заслонке, слушает шум дождя и размеренное Димино дыхание. Медитативное состояние прерывает шорох за спиной — похоже, тот поворачивается на другой бок, и в следующую секунду затылок обдает теплом дыхания. Кожа вокруг навершия протеза чувствует прикосновения кончика носа — мягкое трение, легкий нажим. Из-за плотных шрамов это почти не ощущается — прикосновения можно угадать только по легким откликам поврежденных нервных окончаний, но Август это ощущал десятки, сотни раз и уже выучил наизусть. Губы прижимаются к затылку, и слышен шорох вдыхаемого воздуха. Уголки губ подрагивают в улыбке — они любят запах друг друга, запах тела, кожи, волос. Август тоже любит обнимать его сзади и прижиматься носом к макушке — Димин запах всегда успокаивает звенящие нервы. Невесомые прикосновения спускаются к воротничку рубашки, Дима замирает, и Август замирает тоже. Было ли у него так вообще с кем-то? Прикосновения всегда были прелюдией к сексу, но в этих отношениях он наслаждается каждым касанием. Дима всего лишь уткнулся носом в его затылок, а организм уже растекается жидким джемом и выкручивает чувство комфорта на полную. После грозы, без тренировок протез должен быть наэлектризован, переполнен энергией и выдавать мелкие заряды на каждое прикосновение или эмоцию, но его тело первым перестроилось под их близость. И пока сознание еще выдает всплески паники от страха навредить, дает команду бежать, отстраняться, держаться на расстоянии, тело готово расслабленно мурлыкать от Диминых прикосновений. Его поцелуи обжигают шею, и Август выгибает ее, открывая полный доступ, а потом прикрывает глаза. Под опущенными веками ощущается все острее: учащается не только его собственное дыхание, но и Димино все жарче обволакивает кожу, когда тот прикусывает мочку уха. Воротник жалобно трещит и впивается в плечо от мощных движений руки, оголяющей кожу надплечья. Надо бы ему, наверное, помочь, расстегнуть несколько пуговиц, но шевелиться совершенно не хочется. Должно быть, его кожа ледяная, — касания языка ощущаются раскаленным металлом, влажный след остывает ледяными иглами, и только укусы нежные настолько же, насколько жадные. Поверх вчерашних засосов ложатся новые — яркие, черничные, фиолетовые. Необязательно даже видеть, чтобы знать, что это так. Август знает свою кожу, Август знает Димины засосы, и тот всегда грызет именно это плечо, потому что на другом шрамы — второму надплечью уготована только нежность. Дима сам расстегивает его рубашку; расслабленный, но заведенный, плавно нащупывает пуговицы, резко дергает их и недовольно фырчит в ухо, как гигантский кот, когда не получается это сделать за долю секунды, а потом запускает руку в увеличившийся вырез, и Август чувствует, как внутри скручивается тугая пружина. Кожа на Диминых руках грубовата — он не отказывается пользоваться кремом, просто забывает об этом, но его прикосновения такие аккуратные и чувственные, что иногда становится неловко и тянет покраснеть. А тело реагирует само, подается навстречу, тянется за пальцами, ерошащими волоски на животе. Знал бы, расстегнул бы брюки заранее, чтобы тот мог запустить пальцы ниже, но сейчас они только упираются в тугой пояс. Еще один возмущенный вздох, и обжигающая полоса его ладони тянется наверх. Август со свистом втягивает воздух сквозь сомкнутые зубы и выгибается навстречу — Димины чуткие пальцы добираются до его сосков. И лейтенант Дубин прекрасно знает, что делать, давно уже разгадал, на что реагирует тело Августа ван дер Хольта. Усиливающееся давление, царапины зубов на шее, горячий язык, и член стоит так, будто это первый их секс. С ним всегда так: уже через несколько минут Диму хочется сгрести в охапку и ласкать так, чтобы в белобрысой голове не осталось ни одной связной мысли. Мягкие волосы после дождя чуть жестче, чем после хорошего шампуня и кондиционера; почти сухие, но кожа головы еще влажная. Можно запустить в них пальцы, сдавить и чувствовать ответное напряжение. Господи, до Димы он не знал, что умеет любить и любить так сильно. Перетечь на его колени одним движением нужно еще умудриться, но Дима справляется с этим, не задумываясь. Перед глазами маячат сумрачная зелень его радужки, мягкая пшеничная щетина и протертый до подложки воротник рубашки. Раньше он отказывал тем, у кого с одеждой было не все в порядке, — достаточно было неуместных складок, небольшого пятна, а уж тем более дырки, чтобы человек потерял любую привлекательность в его глазах. С Димой ему было наплевать, во что тот одет, хоть в мешок из-под картошки, он все равно был красивым. А еще ему на удивление шла вся эта странная одежда. В измятом, измазанном травой костюме с пятнами росы Август выглядел бездомным из ближайшей подворотни. И несчастным ему мешал себя чувствовать только неизменно восторженный Димин взгляд, а на самом Диме смотрелось хорошо и уместно все. Его повседневная свободная одежда подчеркивала широкие плечи, а черная рубашка, кобура и рубашкодержатели под плотной тканью и вовсе сводили Августа ван дер Хольта с ума. Мягкие пижамы с рисунками и худи делали его мальчишкой, с таким хотелось обниматься бесконечно; парадный китель прибавлял статусности и солидности, Август готов был любоваться им бесконечно, жаль, что такая возможность выпадала нечасто. Эта потертая старая деревенская одежда тоже смотрелась на нем отлично. В ней Дима был теплым во всех смыслах этого слова и домашним. Пуговицы легко проскальзывают в растянутые петли, и через несколько секунд можно распахнуть полы рубашки. Пальцы обрисовывают кубики пресса, приглаживают жестковатые волосы внизу живота, а дальше можно стиснуть его ребра до тихого вздоха. Димино тело потрясающе красиво, но Август знает, что если оно потеряет четкие контуры и красивый рельеф, то он не станет хотеть его меньше, потому что впервые в жизни внутреннее содержание этого человека настолько важно, что внешнее не имеет никакого значения, это лишь инструмент для получения удовольствия. Нужно максимально аккуратно выпутать плечи и руки из этого раритета, чтобы он не развалился на куски. Сохранность рубашки его не сильно заботит, но, может быть, для Димы это что-то важное, — и такие мысли стали приходить в голову только в этих отношениях. А дальше Август подается навстречу, прижимается грудью к телу, жар которого ощущается даже через слой ткани, и притягивает к себе для поцелуя. Димины руки согревают напряженные плечи, невесомо скользят по шрамам, пока, наконец, не устраиваются в волосах. Коннект.